Жизнь в чипе. Фантастический роман

Внешне карачуны выглядят устрашающе. Черная броня – не обычная форма, а зловещий панцирь, поглощающий свет, превращающийся в чернильную пустоту. Лиц не видно за отражёнными линзами шлемов, словно глаза давно умерших существ. Их уникальное оружие источает низкочастотные вибрации, способные вызвать дрожь и сухость в горле.

Для них нет никаких ограничений полномочий. Карачуны способны на всё: взломать любое жилище, задержать любого гражданина, уничтожить чью угодно репутацию одним движением пальца. Закон для них не догма. Они сами – закон, действующий решительно и бескомпромиссно.

Никаких принципов, никакой морали. Лишь сладкий вкус принадлежности к сильной стороне, наслаждение властью над миром, который раньше отвергал их, оставляя позади примитивное существование. Защищённые невидимой броней безнаказанности, считают своей миссией отмщение за пережитое прошлое, надев одежду привилегированного слоя и удовлетворяя зверские инстинкты, скрытые под блестящей оболочкой официального статуса.

– Ну, праздник начинается, – мысленно усмехнулся Трунин, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Ирония была последним его щитом.

Двое мгновенно возникли по бокам, взяв учителя в плотные тиски. Их шлемы с овальными линзами-окулярами смотрели равнодушно. Сквозь затемнённое стекло ему чудилась не злость, а пустота – выжженная, начисто лишённая всего человеческого.

– Сохраняйте спокойствие, гражданин. Оставайтесь на месте, – раздался из динамика на шлеме механический тембр голоса. Казалось, это говорил сам шлем.

Остальные карачуны, рассыпавшись по скверу живым, пульсирующим кордоном, ринулись к скамейке, где сидел Парий. Несколько бойцов, двигавшихся с хищной, кошачьей плавностью, подошли ближе к нему, но, встретившись с глубоким, пронизывающим взглядом, остановились как вкопанные. Их бронированная уверенность исчезла, уступив место животному, первобытному чувству осторожности.

Наконец подъехала скорая помощь, окончательно завершив сюрреалистичность сцены. Врачи в стерильных белых комбинезонах, похожие на инопланетных лаборантов, сгрудились неподалёку, не смея подойти ближе. Вся эта идеально налаженная машина подавления замерла в почтительном, молчаливом ожидании.

И тогда натянутую, как струна, тишину прорезал бархатный, почти неслышимый рокот длинного автомобиля с тонированными стёклами. Дверь открылась беззвучно, и из неё, вышел тот, кого ждали.

Он не был исполином, но в фигуре угадывалась упругая, сжатая стальная пружина. Каждое движение – выверенное, лишённое суеты. Прямая спина и развёрнутые плечи выдавали военную выправку, не сломленную годами кабинетной работы.

На вид – около пятидесяти лет, но истинный возраст скрывала непроницаемая маска абсолютной власти и контроля. Чёткие, словно вырезанные резцом черты, обветренная кожа цвета пыльной грунтовой дороги. Главное оружие прибывшего были не погоны полковника, а глаза. Серые, холодные, как промозглый осенний рассвет, обладали гипнотической, почти физической силой. В них не было официальной жёсткости Представителей или мёртвой пустоты карачунов – они просто видели. Анализировали, сканировали, понимали с полуслова.

Неспешной, но уверенной походкой хозяина положения он подошёл к Парию. Выслушал короткий доклад карачуна, склонённого так низко, будто перед ним стоял не начальник, а высшее существо. Затем осторожно наклонился к неподвижной фигуре, обменялся с ней несколькими негромкими, неразборчивыми фразами. Парий ответил едва заметным движением головы, и в его глазах промелькнул странный блеск понимания, даже близости.

– Бережно погрузить и доставить, – тихо произнёс полковник, но слова прозвучали как приказ.

Безвольное тело Пария аккуратно подняли и поместили в один из микроавтобусов. Получив сигнал, скорая помощь быстро тронулась с места, словно торопилась на более важный вызов.

Полковник повернулся. Тяжёлый взгляд упал на Трунина.

– Здравствуйте, – сказал негромким, низким, с приятным бархатом и лёгкой хрипотцой голосом, когда его «свита» мягко подтолкнула учителя вперёд. Повышать тон не было никакой необходимости – его и так слушали, затаив дыхание. – Полковник Раздоров. Алексей Николаевич.

– Трунин. Дмитрий Сергеевич, – выдавил учитель, проглотив неприятный ком в пересохшем горле, и бросил взгляд на соседнюю скамейку, где двое карачунов с каменными масками допрашивали перепуганного старика – того самого, что совсем недавно мирно дремал на солнышке. С дрожащими руками, он что-то бессвязно, испуганно шептал, уставившись на сверкающие шлемы.

– Прошу вас, Дмитрий Сергеевич, расскажите, как вы оказались в центре событий, – попросил Раздоров. Тон был деловым, но сквозь него проступала лёгкая, почти интеллигентная усталость.

Трунин, стараясь избегать прямого контакта с этими всепроникающими глазами, быстро и сбивчиво рассказал самое основное: вечерняя прогулка, скамейка, человек, очевидно нуждавшийся в помощи.

– И каким именно образом вы смогли ему помочь? – спросил полковник, продолжая неотрывно наблюдать за учителем. Трунину показалось, что тот видел и все скрытые мысли, тревоги, сомнения.

– Не могу объяснить, – честно признался он, разводя руками. – Просто получилось интуитивно. Я случайно прикоснулся.

В ледяных глазах полковника, до сих пор совершенно бесстрастных, вдруг появилась живая искра любопытства. Он провёл рукой по коротким, щетинисто-тёмным волосам, тронутым благородной сединой.

– Вы общались с ним словесно? – уточнил Раздоров, слегка наклоняя голову вбок. – Говорили друг другу что-то? И самое главное – почему он не проявлял агрессии? Почему не исчез, как обычно делают его собратья?

– Да откуда мне знать?! – вскрикнул Трунин, чувствуя, как втягивается в какую-то невидимую западню. – Я просто пытался помочь человеку! Посмотрели мы друг на друга – вот и весь рассказ.

Он снова, почти рефлекторно, бросил взгляд на старика, и Раздоров уловил это.

– Не тревожьтесь за него, – неожиданно смягчая интонацию, произнёс полковник и кивнул в сторону несостоявшейся жертвы, которую карачуны уже отпустили. И тот, не веря своему счастью, поспешно и неловко заковылял прочь.

– С ним всё будет хорошо. Признайте, встретить на улице человека столь преклонного возраста в наши дни – большая редкость. Подлинный артефакт.

Трунин молча приподнял брови. Раздоров легко, но уверенно взяв его под локоть, мягко повёл дальше по аллее, подальше от чужих глаз и ушей.

– Этот неспешный ритм жизни, эта приверженность старым, почти ритуальным занятиям – чтению газет, размеренным беседам, – стали признаками отчуждённости, – заговорил он тихо, словно открывал тайну давнему приятелю. – В мире, где властвуют скорость и эффективность, их знания, жизненный опыт, выстраданная мудрость превратились в некий фоновый шум. В помехи. Стариков никто специально не истребляет, Дмитрий Сергеевич. Нет. Это было бы чересчур грубо. Им постепенно, почти гуманно, указывают на специально созданные «Кластеры комфорта». Название звучит привлекательно, верно? Но фактически это золотые клетки, резервации, где они тихо проживают остаток дней, лишённые важнейшего права – передать эстафету памяти молодым поколениям. Разве вы не заметили, насколько беспощадна последняя эпидемия была именно к пожилым людям? Молодёжь смотрит на стариков с брезгливой снисходительностью, воспринимая их как устаревшие программы, замедляющие работу Системы. К ним не испытывают ненависти. Просто их перестали замечать. Мы движемся вперёд, стряхивая с ног остатки прошлого. Грустно осознавать, что иногда этой пылью становятся души наших собственных предков.

Трунин молчал, потрясённый глубиной и совершенством этой холодной, абсолютно циничной логики. Ведь его родители погибли ещё в пламени Смуты, и раньше он никогда не думал над этой проблемой настолько системно.

Внезапно Раздоров остановился. Лицо, секунду назад отражавшее нечто похожее на философскую грусть, вновь стало маской холодного, расчётливого хищника. Он стремительно приблизился, вынуждая Трунина инстинктивно отшатнуться.

– Скажите откровенно, вы раньше встречались с Париями? – тихо спросил полковник. – Контактировали с ними? Общались?

– Никогда! – вздрогнув, выпалил Трунин. – Честно! До сегодняшней встречи вообще не имел представления, кто они! И откуда взялось это абсурдное прозвище – «Парии»?

Раздоров на мгновение осмотрелся вокруг, удостоверившись, что поблизости никого нет, и, придвинувшись вплотную, заговорил конспиративным, проникновенным полушёпотом.

– Ранее их называли иначе. «Осколками». Остатки амбициозного, провального проекта «Спаситель». Когда мир охватило пламя пандемии, учёные разработали специальный вирус-носитель для универсальной вакцины. Она спасла миллионы жизней, но кому-то принесла проклятие. Вирус необратимо встроился в ДНК и навсегда переписал базовый генетический код. Парии – не монстры. Скорее, живые следы минувшей катастрофы, тела и сознание которых подчиняются другим, неизвестным нам законам. Мутация наделила их сверхспособностями, однако цена оказалась высокой. Они стали полностью асоциальны, отличаются от нас. Психика Парий невероятно уязвима, похожа на венецианское стекло. Любые громкие звуки, яркие вспышки света, плотность человеческих эмоций вызывают у них непереносимую физическую боль. Потому и покидают города. Исчезают в тишине заброшенных заводов, глухих пустырей, где давление чужой ментальности ослабевает.

Парий пытались возвратить обратно, поймать, изучать. Тогда Осколки приняли решение – оборвали последнюю связь с обществом, создавшим и сразу отвергшим их. Благопристойный мир охотно притворяется, что позабыл о них. Однако на задворках цивилизации иногда появляются загадочные огоньки ночью или слышится таинственный, отстранённый голос в эфире. Это они. Не стремятся мстить. Просто ожидают, пока бурлящий, глупый мир пройдёт мимо.

Полковник замолчал, взгляд его на мгновение устремился куда-то далеко, словно разглядел нечто важное и грустное, и потом вернулся к реальности.

– Теперь понятно, Дмитрий Сергеевич, причину моего внимания? – продолжил обыденным, ровным голосом. – Примеры мирных контактов, а уж тем более успешных, крайне редки. Моё учреждение испытывает острый интерес к таким случаям. Нужно провести проверку в архивах. Будьте уверены – наша встреча не станет последней. Сейчас же позвольте откланяться, – с лёгким, почти церемонным кивком он развернулся и уверенно пошёл к машине.

Спустя минуту парк опустел, словно ничего и не произошло. Лишь ветер трепал смятый газетный лист там, где совсем недавно сидел старик.

Ошарашенный Трунин стоял, чувствуя себя так, будто его переехал асфальтовый каток. Мысли беспорядочно кружились в голове, не давая покоя.

«Что за восхитительное представление… И какой коварный исполнитель. Полковник. Вероятно, из секретного отдела. Открывает такие тайны, что дух захватывает. Для чего? Проверить мою реакцию? Или я теперь пешка в какой-то игре, правила которой мне неизвестны?»

Ощущение невидимого, пристального взгляда на затылке не покидало его, даже когда выходил из сквера. Нервное напряжение сжимало виски. Требовалась передышка, островок спокойствия в этом безумном мире. Он глубоко вздохнул и твёрдым шагом направился в единственное место, где хаос отступал перед простыми и ясными вещами. В «Старый причал» – свой любимый бар, последний оплот, где мог ощутить себя не частью Системы, а обыкновенным человеком.

Глава 7

Вечер растворил город в свинцовой мути. У входа в «Старый Причал» Трунин впервые за день расправил плечи. Тяжесть, давившая его на протяжении нескольких часов, постепенно исчезла. Дверь неприметного полуподвала, словно портал в давно утраченное прошлое, выдохнула наружу аромат настоящего табачного дыма и ощущение свободы.

Здесь время не скакало, а текло. Столики, покрытые царапинами от ножей и въевшимися пятнами, пахли не мерзким антисептиком, а пивом. Ещё недавно в этом заведении обитали маргиналы – карманники, бродяги, контрабандисты. Но ветер перемен оставил о них лишь память. А атмосфера сохранилась неизменной – крепкой, терпкой, как папиросный дым.

Под тихий, задумчивый блюз Мони-Моряка Трунин наконец почувствовал себя не винтиком, не надзирателем, а просто человеком. Судьба подарила ему неожиданную встречу: в углу зала за кружкой тёмного сидел старый приятель Жорик Полонский.

Жорик, циник из жёлтой «Вечёрки», просиял своей фирменной, кривой ухмылкой. Умные, усталые глаза внимательно рассматривали друга.

– Опять твои орки из шестого «Г» завели? – поинтересовался он, прихлёбывая пиво. – У тебя лицо, будто проиграл в шахматы роботу-пылесосу.

Трунин отрицательно качнул головой и залпом осушил половину кружки. Прохладная горечь распространилась по телу.

– Даже хуже. Наблюдаю, как они сами становятся роботами. Живут не настоящей жизнью, а повышают характеристики аккаунта.

– А чего ты ожидал? – усмехнулся Полонский. – Что они будут цитировать Шекспира за виртуальные монеты? Товарищ мой, ты похож на реставратора, который пытается склеить разбитую кружку, когда все вокруг пьют из одноразовых стаканчиков.

– Тут дело вовсе не в Шекспире! – возмущённо стукнул Трунин кулаком по столу. – Я хочу, чтобы дети испытывали настоящие эмоции, а не играли роль послушных биороботов!

Полонский поставил кружку и наклонился ближе, понижая голос до напряжённого тона.

– Здесь ты попал в точку. Причина не в учениках или школьных программах. Надо искать глубже – в самой структуре общества. Дело в том, кто руководит нами ныне.

Трунин удивлённо поднял брови.

– Видишь ли, – начал Жорик, загибая пальцы, – предыдущая власть, несмотря на всю свою воровливость и жестокость, относилась к обществу вроде строгого родителя. Народ представлялся ей капризным ребёнком, которого нужно кормить, контролировать, воспитывать и периодически наказывать. Элиты заботились хотя бы о видимости порядка и лояльности населения.

Он прервался, позволяя Трунину усвоить сказанное.

– А нынешние… Это не отцы. Это эффективные менеджеры. Для них народ – не дитя, а человеческий ресурс. Сырьё, которое должно приносить прибыль и не шуметь. Их задача – не защищать этот ресурс. Их задача – защищаться от него.

– То есть от нас? – растерянно спросил Дмитрий Сергеевич.

– Конечно! Как думаешь, случившееся изобилие технологий и чипов появилось просто так? – хихикнул Полонский. – Это глобальный бизнес-проект. И у инвестора чёткий план. Ему не нужны граждане. Граждане обременительны: у них есть желания, мнения, убеждения. Им нужны потребители. Идеальные, контролируемые, предсказуемые.

Наступила тишина. Блюз продолжал играть, погружая в расслабляющую атмосферу.

– Именно поэтому власть превратилась в компрадоров, – выдохнул Полонский. – Они не создают культуру своего народа. Они – её смотрящие. Их задача – обслуживать глобальный конвейер, а не свой народ. «Забудь своих предков, откажись от корней – и получишь ключи от всего мира».

Эти слова словно кристаллизовались в сознании Дмитрия Сергеевича, формируя единую жуткую картину.

– Значит, наша миссия – готовить потребителей, – тихо произнёс Трунин.

– Верно, – оживился Полонский. – Потребители – идеальный продукт индустрии счастья. Образование перестаёт развивать критическое мышление, которое мешает совершать импульсивные покупки. Вместо литературы и истории внедряются квесты и игры. Цель школы – подготовить эффективного работника, не задающего вопросов.

Он сделал глоток, убирая пену с губ.

– А глубокие человеческие чувства? Дружба, любовь? – вмешался Трунин.

– Слишком сложно и не монетизируется. Гораздо проще создать систему оценок и вознаграждений. Создавай отношения, как в игре, выполняй задания, зарабатывай очки. Внутренний мир твоих учеников сводится к интерфейсу приложения. Современное общество потребления достигло идеальной формы, – заключил Полонский. – Продаются не товары, а шаблоны жизни. Счастье доступно только по подписке. Успех измеряется уровнем профиля. А вся инфраструктура – образование, массмедиа, технологии – служит одной цели: созданию идеальных пользователей, никогда не задающих вопроса «почему?», занятых исключительно поиском новых игровых аксессуаров.

Бар погрузился в тишину. Красноватый свет лампы выделял два утомлённых лица среди полумрака. Наконец пазл сложился, картина предстала законченной и пугающей.

– Самое худшее заключается в контроле, – Жорик, не отводя взгляда от Трунина, продолжил. – Задача – сделать молодёжь равнодушной, взрослых – пассивными, пожилых – бесполезными. Таким стадом легко управлять. Нет общих ценностей, объединяющих факторов. Главное – не Родина, а удобство и комфорт.

Полонский раздражённо стряхнул хлебные крошки со стола.

– Вот почему на тебя смотрят так пристально. Ты дефект в их алгоритме. Неприятная случайность. Ты способен помнить мир до появления чипов. Сам факт этой памяти делает тебя опасным. Не как бойца, а как угрозу их иллюзорному благополучию, как вирус живой памяти.

Он поднял кружку.

– Так что не кручинься, друг. Ты не такой плохой учитель. Ты садовник, пытающийся вырастить розу в мире, где все покупают пластиковые цветы. Давай выпьем. За последних романтиков.

Они выпили. Потом добавили ещё. И когда дело дошло до очередной бутылки, Трунин рассказал обо всём, что с ним случилось сегодня: призрачном Парии в сквере с бездонным взглядом, разбудившим в нём дар, и стальном полковнике с ледяными тезисами. Об «ошибках эволюции» и «санации» балласта – стариках, больных, всех, кто мешает новому миру.

Полонский слушал, не перебивая. Дым его папиросы вился к потолку, рисуя призрачные спирали. Когда Трунин замолчал, в тишине повисло лишь эхо его слов и тихий перебор Мониной гитары.

Жорик медленно отставил кружку и пальцем с тяжёлым перстнем застучал по дереву.

– Знаешь, меня Парии не пугают. Да, мутация. Но они не лезут в наш мир. Страшнее – мутации социальные.

Он откинулся на спинку стула, его голос стал глухим, как подземный толчок.

– Парии появляются, когда совесть вытравливают циничным расчётом. Когда любовь к бездушному гаджету побеждает любовь к живому человеку. Когда фраза «чужая мать лучше, потому что богаче» становится не шуткой, а нормой.

Слова впивались в сознание, как когти.

– Это не теория, Дима. Это болезнь. Её симптомы повсюду. Тихий распад семей, где стариков сдают, как старую мебель. Мёртвые деревни – зачем они, если есть синтезаторы еды. Высокие дома в столицах заполняются безликими иностранцами с толстыми кошельками, для которых наша земля – просто актив для инвестиций. Разграбляются последние природные ресурсы под соусом «развития». Катастрофы на заводах, где пренебрегали безопасностью ради премии топ-менеджеру.

Полонский взглянул на Трунина. В его глазах читалась бесконечная усталость, смешанная с глубоким пониманием.

– Создаётся стойкое чувство, что враг уже здесь. Он не идёт с мечом. Он тихо орудует изнутри, разъедая саму душу народа. И самое страшное – он часть нас самих.

Жорик наклонился так близко, что Трунин уловил запах табака и пива.

– Дим, слушай и запоминай: не лезь. Ты наткнулся не на банду, а на Систему. Полковник – лишь её симптом. Ты один. Тебя сотрут в порошок, и никто не заметит. Выживай. Это единственная разумная тактика.

Заказав ещё, под гитару Мони они затянули старые песни. Постепенно мир стал проще и понятнее. И всё шло хорошо, пока не началась драка. Какой-то щёголь ляпнул что-то про «стариковские частушки». Трунин вежливо предложил ему заткнуться. И понеслось… Сначала – почти по-дружески. Но когда подтянулись дружки-гоблины, стало серьёзно.

Трунин не дрался со времён Смуты, но тело помнило всё. Резкий уклон, короткий, хлёсткий удар, жёсткий апперкот. Он не дрался – он обезвреживал, как когда-то давно. Алкоголь не повлиял на точность движений.

Тревога, поданная кем-то из гостей, прорезала воздух. Драчуны замерли. Полонский, ругаясь, дёрнул Трунина за рукав:

– Всё, смываемся! Карачуны!

Второй раз встречаться с ними не хотелось, и друзья выскользнули в вонючий переулок, давясь смехом и спотыкаясь о груды хлама.

– Береги свой учёный зад, – хрипло бросил Полонский, растворяясь в темноте. Трунин, прислонившись к холодной стене, пытался отдышаться, чувствуя на губах давно забытый вкус адреналина. И тут его окружили…

Глава 8

Их было трое. Тени с пустыми глазами и дрожащими в руках заточками. Отбросы Системы, вытесненные на панель, теперь пробирались в её потаённые переулки, чтобы вырвать у жизни жалкую подачку.

– Кошелёк, чип, всё, что есть, старик! – выдохнул первый. В его руке тусклым металлом блеснуло лезвие.

Трунин отступил, инстинктивно оценивая обстановку. Но в этот миг из тьмы, словно сгустившись из самого мрака, возникла знакомая фигура.

– Устроили тут сходку, ребятки? – раздался спокойный, равнодушный голос Сени, шапочного знакомого из прошлого. Его одежда была продолжением улицы – потёртые штаны, куртка цвета мокрого асфальта, крепкие, неприметные ботинки. Он не появлялся – он проявлялся, как дефект в плёнке реальности.

Один из нападавших, не раздумывая, бросился на говорившего с ножом. В Трунине что-то надломилось. Слепая, бешеная ярость, замешанная на страхе за жизнь невольного защитника, захлестнула волной. Мир поплыл. Во рту появился неприятный металлический привкус, внутри всё сжалось в кулак. И он обрушил этот сгусток энергии на сознание атакующего.

Тот замер, глаза закатились. Издав короткий, звериный всхлип, рухнул на асфальт, схватившись руками за голову. Двое других отшатнулись, ошеломлённые. Этого мгновения оказалось достаточно – Сеня, двигаясь подобно тени, обезвредил второго, пригвоздив его к холодной кирпичной стене. Третий, сделав несколько хаотичных взмахов, разорвал рукав Трунина и оставил на предплечье тонкую, пылающую полоску.

Наступила тишина, густая и вязкая, как смола. Нарушало её лишь тяжёлое дыхание самого Дмитрия Сергеевича. Ошарашенный, он смотрел, как один из нападавших корчится в судорогах на земле. Второй медленно съехал по стене, получив от Сени резкий, короткий удар.