Жизнь в чипе. Фантастический роман

Трунин махнул рукой, выражая своё разочарование.

Аматыч поинтересовался:

– Слышал, тебя Сам вызывает?

Рост Аматыча составлял метр семьдесят шесть, однако уже давно не выглядел внушительно, особенно учитывая заметную хромоту, из-за которой правое плечо слегка опускалось при ходьбе. Его светлые волосы, местами тронутые сединой, были коротко подстрижены, открывая чистый лоб и довольно приятное лицо с классическим прямым носом. Яркие голубые глаза смотрели на мир с неподдельным интересом, часто прищуриваясь в улыбке. В свои шестьдесят два года он сохранил удивительную бодрость духа, позитивный настрой и готовность прийти на помощь. Старательно избегал разговоров о политике и прочих «серьёзностях», предпочитая лёгкую и непринуждённую болтовню. Будучи человеком законопослушным и отзывчивым, всегда охотно помогал товарищам, хотя в принятии важных решений предпочитал оставаться в тени, легко соглашаясь с чужим мнением.

Он любил общение, ценя каждую дружескую встречу, которые случались всё реже. А его любовь к собакам была общеизвестна. Но собаки внезапно стали пропадать, как и старики. Разговаривая, Аматыч активно жестикулировал, словно пытался подкрепить каждое своё слово взмахом руки. Удивлялся всегда преувеличенно, наклоняясь к собеседнику и заглядывая в глаза, а радовался так, словно выиграл в лотерею. В речи то и дело проскальзывали латинские крылатые выражения, которые произносил с особым удовольствием, хотя порой и невпопад. Это был типичный обыватель своего времени, без колебаний установивший стационарный чип и искренне наслаждавшийся всеми предоставляемыми привилегиями, даже не задумываясь о возможных последствиях.

Трунин раздражённо ответил:

– Какой он Сам, если ни одного решения не принимает без Представителя?

Ленка, разведя руками, заметила:

– Думаю, это опять из-за чипа. Какой же ты глупый и упрямый! Из-за ерунды создал проблему! Твою бы энергию да в мирное русло! Как раньше! – и лукаво подмигнула.

– Да тут не то, что русло не найти, вообще не пробьёшься в ваше виртуальное болото! – Трунин возмущённо вскинул голову.

Ленка продолжила:

– Нет, ну в самом деле. Установишь стационар, и сразу улучшится диагностика здоровья. Льготы, допуски, безопасность повысятся. Виртуальная реальность и карьерный рост – все вопросы сразу решатся. Станешь как все!

– А я не хочу быть как все. Не хочу ходить на привязи, чтобы каждый мой шаг отслеживался. Не хочу влезать в эту цифровую трясину. Ненавижу ваше показное благополучие! Не люблю играть! – Дмитрий Сергеевич раздражённо болтал ложкой суп в тарелке.

– Лучше бы вспомнил, как во время Смуты мы радовались каждому сухарю. Сколько людей погибло от голода и эпидемии! Как мы с тобой стояли на блошином рынке, обменивая книги на картошку, – округлив глаза и задрав брови, будто поведал страшную тайну, проговорил Аматыч.

– За водой к проруби ходили, как в блокадном Ленинграде, – печально вставила Ленка.

Перед глазами Трунина возникла мрачная картина: буржуйка в разрушенном доме, плачущая маленькая дочь Катя, жена в непонятной накидке, пытающаяся приготовить ужин из какой-то требухи… Он раненый лежит на деревянной лавке, куда его пристроили, когда привезли с передовой, и не представляет, что делать дальше.

Вспомнился тот самый блошиный рынок, наполненный настороженными и испуганными людьми, шарахающимися друг от друга, опасаясь ограбления или заражения, где они с Аматычем добывали продовольствие. Все мечтали только об одном – накормить детей и не погибнуть. Впрочем, тогда к смерти уже давно привыкли.

Аматыч продолжал, как всегда, активно жестикулируя и чуть ли не сунув нос в тарелку к Трунину:

– А сейчас посмотри. И питание, и здравоохранение, и работа. Школы, о которых мы и мечтать не могли. Развлечений полно. Олигархов всех пересажали или расстреляли. И чтобы пользоваться всеми благами нужно всего то вставить стационарный чип. После начала реформ люди перестали бояться и умирать пачками.

Трунин задумчиво заметил:

– Согласен, перемены действительно произошли, но совершенно неясно, кто именно инициирует и оплачивает эти реформы. Как только появились миротворческие силы, тут же последовали сомнительные выборы, и внезапно мы получили новое руководство – энергичное, прогрессивное, однако возникшее словно ниоткуда. Что касается населения – сам знаешь, что не прав. Люди пропадают не в виде трупов вдоль дорог, а как жертвы карантинных мер или загадочных спецопераций. А тут ещё эта кампания по всеобщему добровольно-принудительному чипированию…

Ленка, томно потянувшись, заметила:

– Так это же для борьбы с эпидемией, которая сразу пошла на спад. – И поморщившись, отрезала. – Мальчики, хватит о политике! И охота вам голову забивать. Я вот недавно съездила в санаторий по льготной путёвке. Ой, какие там мужчины, хоть и инвалиды! – Она ворохнула плечиками, чтобы все обратили внимание на её свежий загар.

– Дом отдыха строгого режима. Шаг влево, шаг вправо – попадёшь в лапы к марёхам! И инвалиды твои, наверное, ничуть не лучше виртуальных самцов, за дополнительную плату.

– Ну и что! Зато внутри периметра, там всё очень достойно устроено. И обслуживание – высший класс. А тебе без стационара туда не попасть, – сказала Ленка, показывая язык.

Её тёмные, пушистые волосы обрамляли привлекательное лицо, чьё выражение ещё хранило следы молодости, хотя лёгкая тень усталости залегла у уголков глаз. Под облегающим платьем угадывались плавные изгибы хорошей фигуры, которая, впрочем, уже утратила прежнюю девичью упругость. В карих глазах светились доброта и готовность прийти на помощь, что делало её душой любой компании. Однако после трагической гибели мужа в жизни Ленки образовалась огромная пустота, которую она тщетно пыталась заполнить мимолётными знакомствами, далеко не всегда проявляя разборчивость. Теперь, в перерывах между геймами, находилась в активном поиске чего-то более значимого, чем случайные связи.

В прошлом она была уважаемым преподавателем химии и биологии, настоящим профессионалом своего дела. Принадлежа ко второй категории граждан, ощущала определённые ограничения и стремилась к большему. Поэтому решила установить стационарный чип, надеясь, что это поможет достичь первой категории, как у Аматыча, и получить доступ к расширенному пакету льгот и возможностей, о которых так мечтала.

Трунин только вздохнул. Андрей Матвеевич Кузнецов, известный как Аматыч, и Елена Васильевна Укина, или просто Ленка – когда-то это были имена, за которыми стояли личности. Его давние друзья, товарищи по несчастью. Вместе работали, отдыхали, спорили до хрипоты о вечном и сиюминутном, поддерживали друг друга, когда было трудно.

Теперь же они превратились в бледные тени, в аккуратные ярлыки с именами. Их внутренний мир сжался до размеров экрана игровых очков, наполнившись мелкими, словно бусинки, интересами: новые уровни, виртуальные призы, слухи о грядущих обновлениях «Арены». Их охватывал животный, почти религиозный страх перед любым несистемным новшеством. Они были готовы проглотить любой указ, принять любую, даже самую чудовищную действительность, лишь бы не лишиться своей яркой, шумной игрушки и сладкого цифрового лакомства, удовлетворявшего резко упавшие потребности.

Дмитрий Сергеевич встал и оглянулся вокруг. Столовая залитая стерильным, почти больничным светом и гулом низкочастотных генераторов, маскирующих тишину, создавала впечатление декорации. Когда-то это место пахло булками и компотом, гудело от смеха и споров. Теперь воздух был чист и пуст, как в операционной. Ровные ряды столов, под лазерную линейку, на раздаче – одна повариха для приготовления заказных блюд да автоматы с нейтральными, сбалансированными по нутриентам брикетами «оптимальной пищи». Никаких следов вожделенных излишеств. Только пластиковые подносы и мерцающие сенсорные экраны, предлагавшие выбрать между «Протеиновым миксом №3» и «Углеводным комплексом №7».

Он, глядя на своих друзей, снова почувствовал себя последним островком в этом море выхолощенного порядка. Аматыч и Ленка оживлённо обсуждали новый допуск на «Арену», их глаза горели чужим, наведённым огнём. И тут Трунина осенила простая и страшная мысль: он пришёл сюда не за пирожком, а за крупицей прошлого, за обрывком того общего мира, что когда-то был их крепостью. Но крепость пала, а гарнизон перешёл на сторону врага, даже не заметив этого.

Развернувшись, Дмитрий Сергеевич попрощался и вышел в коридор. Дверь за спиной с мягким шипением закрылась, отсекая его от придуманного рая и друзей-призраков. Горечь во рту была не от приправы, а от понимания.

Впереди ждала встреча с директором, но настоящий приговор – молчаливый и беспощадный – был получен уже здесь, в этой сияющей пустоте, где даже еда больше не была просто едой. Он почувствовал себя абсолютно одиноким среди идеально налаженного, безжалостно упорядоченного мира.

Глава 4

Подходя к кабинету директора, Трунин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страх – с ним было давно покончено. Скорее, тягостное предчувствие. Ощущение лабораторной животины, обречённо шествующей в лабиринт, где её ждут не ответы, а новые стимулы и разряды тока. Дело было не в «головомойках» – к ним он привык. Безнадёжность этого места была в его тотальной бесполезности. Настоящие решения спускались свыше, через того же Попушняка. Кабинет же был ритуальным залом, где перемалывали время и нервы, создавая видимость деятельности.

На правах старого знакомого он распахнул дверь без стука, сунул в щель голову и бросил в пространство:

– Разрешите?

Не дожидаясь ответа, вошёл внутрь. Воздух встретил его запахом бесплодной пустоты, как в музее после закрытия. Никаких массивных книжных шкафов, кожаных кресел или портретов вождей. Голые светло-серые стены, высокие потолки, залитые ледяным светом неоновых ламп. Рабочий стол директора был похож на пульт управления звездолётом, опутанный паутиной проводов. Но одна деталь бросалась в глаза – строгая стеклянная витрина, где ровными рядами, как боеприпасы, лежали виртуальные очки. Дорогая отделка лишь подчёркивала ощущение временности, будто это был не кабинет, а декорация, которую завтра разберут.

Сначала Трунин не заметил, что директор не один. Перед столом, словно приговорённый к эшафоту, стоял тот самый отец мальчика из коридора. Дорогое пальто и лакированные туфли не могли скрыть его внутреннего разгрома. Трёхдневная щетина, взъерошенные волосы, глаза, налитые слезами отчаяния.

– Умоляю, он же хороший мальчик! – бормотал мужчина, просительно протягивая руки. – Мы не успели… Умерла жена… Похороны…

Казалось, он всё ещё не верил в реальность происходящего.

– Ничем помочь не могу! – голос директора прозвучал, как удар металла о лёд. – Правила известны. Нарушение преследуется одинаково для всех. Мой статус здесь не имеет значения. Представителей интересуют только факты. Мальчика переведут в интернат для неблагополучных. Если проявит себя – через год вернётся.

– Но меня уволят! Я единственный кормилец! Со второй категорией не прокормлю даже себя!

– Будем надеяться на лучшее, – сухо отрезал директор. – Главное, ваш статус гражданина сохранится. А пока – покиньте кабинет. – Голос его зазвенел сталью, взгляд стал абсолютно пустым.

Голова мужчины бессильно упала на грудь, и он на автомате поплёлся к выходу. Вспомнив грустные глаза ребёнка, Трунин почувствовал, как в груди что-то остро и болезненно сжалось. К его отцу он не испытывал особой жалости – типичный винтик Системы, которого теперь вышвыривали как бракованную деталь. Истинная трагедия была в том, что ломали жизнь ребёнка, заложника взрослых игр.

– Проходи, Дмитрий Сергеевич. Присаживайся, – устало кивнул директор.

Гунько Серафим Павлович, он же Гуня, вполне соответствовал своему прозвищу. Некогда харизматичный учитель и душа компании, после головокружительного повышения словно выцвел, превратившись в очередного испуганного менеджера средней руки, чьим главным двигателем стал страх потерять кресло.

– Объясни, Дмитрий, почему вчера фиксировались задержки трансляции твоего курса? – начал он, надевая маску суровости.

– Технический сбой, – буркнул Трунин, разглядывая свои незнакомые с маникюром ногти.

– Никаких сбоев нет! – голос директора резко повысился. – Или опять вещаешь детям свои сказки? Хочешь скандала и проблем?

– Это не сказки, а история! Наука! А не тот виртуальный фастфуд, которым вы травите сознание детей! Они уже не знают, в какой стране живут! Их мышление стало как у насекомых – реагируют лишь на раздражители в биологической реальности и цифровом мороке. Растут декоративными зверьками на виртуальном поводке. Вот как теперь с ними обращаются! И ради чего пострадал тот мальчик? Из-за смерти матери и несвоевременно вживлённого чипа?

– Кстати, о твоём принципиальном отказе от чипирования, – внезапно оживился директор. – Ты – единственное тёмное пятно в наших отчётах! Удивительно, как тебя до сих пор не списали в утиль. Чему ты можешь научить?

– Мне не в чем оправдываться! – Трунин вскочил, бледнея. Лицо исказила гримаса ярости. Казалось, этот обычно спокойный учитель готов был броситься с голыми руками на саму Систему.

– Всё, успокойся, не кипятись! – голос Гуни мгновенно смягчился, маска начальника растаяла, сменившись панибратской улыбкой. – Поверь, это не моя прихоть! Чипирование – вопрос медицинской безопасности. Думаешь, эпидемию остановили молитвами? Нет, благодаря контролю и вакцинации через чипы. А потом добавили финансы, госуслуги, соцпакет. Жить стало удобнее! Твой браслет – это уровень чайника. Никто не требует вживлять тебе в лоб супергаджет. Достаточно микрочипа между пальцев. Он рассосётся, оставив лишь новые возможности. Процедура занимает десять минут.

По лицу Гуни было видно, как он наслаждается своей ролью укротителя, но что-то удерживало его от последнего, сокрушительного удара.

– О, представь, какие горизонты откроются! – продолжал директор, и в его глазах вспыхнул лукавый огонёк. – Карьера, соцпакет, безопасность. А виртуальный отдых? «Арена реальности» – полное погружение! Любые развлечения, любые впечатления! – поймав взгляд Трунина, понизил голос до доверительного шёпота. – Подумай о семье. Если тебя выбросят за периметр, к марёхам, что будет с женой и дочерью? Ирине придётся идти на самую грязную работу. А Катюша? У неё такой старт в престижном вузе… Подумай головой, – заключил он, натянув на лицо маску отеческой озабоченности.

Но Трунина вдруг обволокло странное, почти физическое ощущение апатии. Сработал внутренний щит, отгородив его от этого театра абсурда, от лжи, произвола и лицемерия, ставших новой нормой жизни. Не сказав больше ни слова, поднялся и вышел из кабинета, оставив за спиной пыль бессмысленных уговоров.

Часть 2. Общество благоденствия

Глава 5

Ноги сами замедлили шаг, когда Трунин свернул в старый сквер, похожий на заброшенный зелёный собор, чудом уцелевший между стеклянно-стальных исполинов. Не парадный парк, а тихая чаша, наполненная покоем и запахами, которых город больше не знал.

Здесь время текло иначе. Прямые дорожки из серой плитки, лучами расходившиеся от центра, по краям тонули в пушистых зарослях самшита, теряя свою геометрическую строгость. В центре, на площадке с жёлтым песком стояли тёмно-зелёные чугунные скамейки – их полированные сиденья хранили дневное тепло. На одной из них, подставив лицо закату, дремал старик с газетой на коленях. Его фигура гармонично вписывалась в пейзаж, добавляя уюта.

Воздух казался плотным и насыщенным, словно сваренный из ароматов скошенной травы, дурманящего жасмина и восковых цветов лип. Кроны старых клёнов создавали живой купол, сквозь который солнце пробивалось не слепящими лучами, а кружевными пятнами, дрожавшими на песке и скользившими по плечам редких прохожих. Даже голуби здесь были иными – важные, упитанные, они не суетились, а степенно прохаживались, воркуя под скамейками.

Это был остров. Убежище. Последний приют для чего-то настоящего.

Инородным пятном, гнойником на этом лике прошлого висела огромная плазменная панель. Её кричащий свет резал глаза, а безупречный цифровой голос провозглашал:

«ЗАВЕРШИТЕ ЭВОЛЮЦИЮ. ВАШ МИР ЖДЁТ ПЕРЕЗАГРУЗКИ.

Устали от вороха устройств? Кошелёк, ключи, телефон – всё это хлам вчерашнего дня.

«Генезис». Единственное. Идеальное. Решение.

Одна безболезненная процедура – и ваш мир становится больше.

ОБЩАЙТЕСЬ СИЛОЙ МЫСЛИ.

ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ – ПОД КОНТРОЛЕМ КРУГЛОСУТОЧНО.

ВАША БИОМЕТРИЯ – ЕДИНСТВЕННЫЙ КЛЮЧ.

ПЛАТИТЕ ОДНОЙ МЫСЛЬЮ.

Но это лишь начало. Настоящая магия – впереди.

ПОГРУЗИТЕСЬ В БЕЗГРАНИЧНУЮ РЕАЛЬНОСТЬ. Почувствуйте ветер чужих планет. Пройдитесь по улицам мёртвых городов. Ваше сознание – единственный лимит.

И ГЛАВНОЕ – «АРЕНА РЕАЛЬНОСТИ». Только с «Генезисом». Это не игра. Это новая жизнь. Ваша жизнь уже началась. Вы просто ещё не в курсе.

«Генезис». Единство. Контроль. Свобода».

Трунин с раздражением отвернулся. Его мысли, словно испуганные зверьки, рванулись в единственное безопасное место – в прошлое.

Было время, когда мир лепился из иного теста. Не золотой век – нет. Его основой была связь, а не сделка. Помнится, дверь в подъезд не блокировалась кодом, а подпиралась кирпичом, чтобы не хлопала. Это не признак беспечности, а молчаливое приглашение: «Заходи, ты свой».

Люди жили не островами, как сейчас, а архипелагами – каждый сам по себе, но связанные невидимыми, прочными мостами общих бед и радостей. Сосед заходил не за солью, а спросить, как здоровье твоей дочери, потому что вчера видел ее бледной. Разговор в очереди мог перерасти в искреннее участие, а не молчаливое раздражение.

Теперь все скользят по отполированным до блеска поверхностям, не оставляя следов и не цепляясь душой. «Как дела?» – риторический знак, а не вопрос. «Дружить» – кнопка в соцсети, а не готовность прийти на помощь.

Мы стали эффективнее. Можем заказать ужин, такси и утешение в один клик. Но часто чувствуется щемящая пустота, холодок от прикосновения к идеальному экрану, который знает о нас всё, но никогда не согреет.

Ностальгия – это тоска по иному измерению бытия, где улыбка была жестом, а не технологией, где «друг» означало не количество общих знакомых, а человека, перед которым можно открыть душу.

Иногда кажется, мы все стали беднее, обменяв богатство живой связи на обезличенные, изолированные удобства. И где-то в глубине памяти живёт тот кирпич у двери – символ доверия, который теперь кажется страшным риском. Риском быть живым.

Внезапный всплеск тревоги, словно завихрение тёмной воды, прервал мысли Трунина. В конце аллеи от одинокой скамейки люди шарахались в стороны, ускоряя шаг. Там кто-то сидел, скрючившись. Подойдя ближе, Дмитрий Сергеевич замер. Это был не пьяница или больной старик. На скамейке, бессильно свесив голову, сидел… Парий. Не видение, не картинка из новостей, а живой человек в лохмотьях, от которого исходила аура безысходности.

В голове вспыхнул хаос: первобытный ужас заразы, ощущение сюрреализма и внезапное, неконтролируемое желание помочь. Сделав над собой усилие, Трунин дрожащей рукой стянул капюшон с безжизненной головы и прикоснулся к холодной, землисто-серой коже, пытаясь нащупать пульс.

Тяжесть страха в животе сменилась странной лёгкостью. Он почувствовал, как через пальцы в безвольное тело проникало живое тепло. Больной глубоко вздохнул и поднял голову. Трунин отдёрнул руку и отступил, снова встретившись с тем же пронзительным, сканирующим взглядом нечеловеческих глаз. Спутанный клубок чувств, испытанных в классе, зашевелился в груди.

Отступив в сторону, он украдкой наблюдал за Парией. Тот сидел, мерно дыша, но, казалось, совершенно обессилен. Трунин, яростно протерев пальцы носовым платком, швырнул его в кусты и почти судорожно поднёс к лицу браслет, нажимая кнопку экстренного вызова.

Страх отступил, оставив после себя лишь стыд. Он ненавидел эти чувства. Ненавидел в мелочах, ненавидел вообще. И всегда боролся с ними.

Это начинается не с приказов, а с тихого, холодного ужаса, который поселяется под сердцем навсегда. Просыпается с тобой тупым, сосущим ощущением, когда первым делом тянешься не к кофе, а к информационным сводкам. Ложится спать с тобой тяжёлым камнем на груди. И каждый день приносит новую волну страха, рождённого неизвестностью. Тревога становится спутником, которого невозможно сбросить, ибо её корни глубоко проникли внутрь тебя. Она медленно проникает в каждую клеточку, заставляя чувствовать слабость, уязвимость, ничтожность.

Страх сжимает горло и сердце, лишая воздуха и спокойствия. И начинаешь бояться сделать неверный шаг, сказать неправильное слово, показаться глупцом перед окружающими. Беспокойство мешает жить полноценной жизнью, постоянно возвращаясь вновь и вновь, преследуя даже в моменты отдыха и расслабления.

Но ещё хуже осознавать свою беспомощность перед страхом. Как будто бы он окутал всё вокруг, став неотъемлемой частью твоей сущности. Постепенно превращается в привычку, с которой приходится мириться, несмотря на всю ненависть и отвращение. И вот тогда приходит понимание, что бороться бесполезно, потому что он сильнее тебя.

Страх – великий алхимик – не ломает принципы, а плавит их в тигле повседневности, превращая в нечто удобное и податливое. Сначала отказываешься от малого – «ненужных» встреч, «опасных» разговоров. Потом – от большего. Молчишь, слыша ложь, потому что спор отнимает силы, а они нужны для выживания. Киваешь, когда вводят новые правила, потому что они звучат как спасение в море хаоса. «Это ради нашей безопасности», – шепчут из каждого динамика. И ты веришь, потому что альтернатива – остаться наедине с абсурдом.

Война, лишения, эпидемии обнажают древний инстинкт цепляться за жизнь любой ценой. Что есть принципы перед лицом голода? Что есть свобода слова, когда в соседний дом падает бомба?

Видишь, как твоё «я», выстроенное годами, крошится. И самое страшное – лёгкость, с которой это происходит. Облегчение, когда снимаешь с себя бремя выбора и ответственности, просто доверяясь сильной руке. Пусть она ведёт в клетку, там есть еда и свет.

Так свобода уходит не с боем, а со вздохом. Не потому, что её отняли, а потому, что обменяли на иллюзию безопасности. И просыпаешься ты сытым, защищённым, послушным. Лишь где-то глубоко внутри ноет крошечная рана – память о том, что когда-то был другим и что-то очень важное потеряно навсегда…

Ожидая скорую, Трунин старался не смотреть на скамейку. Ему было стыдно за свой страх, за этот порыв к чистоте, за отведённый взгляд. В этом маленьком зелёном убежище он проиграл битву самому себе.

Глава 6

Напряжённую тишину сквера разорвали не сирены скорой помощи, а оглушительные завывания мигалок спецавтомобилей. Воздух, напитанный ароматом цветущих лип, мгновенно заполонила едкая гарь палёной резины и машинного масла. Два угольно-чёрных микроавтобуса, бесформенных и приземистых, словно слепые жуки-могильщики, вползли в плиточные артерии сквера, с отвратительным хрустом перемалывая под собой бордюры.

Из них высыпали фигуры в чёрной броне. Люди? Скорее, нечто иное – искусственные чудовища, вылепленные из городских теней и всепроникающего страха. Это были карачуны.

Слово это родилось не в кабинетах чиновников, а вырвалось наружу само, незаметно пробиваясь сквозь шёпоты тёмных переулков и кухонные разговоры перепуганных жителей. Ни «силовые структуры», ни «служители порядка» – всё это звучало слишком благородно. Карачуны! Клеймо грубое, скрежещущее, впивающееся в мозг, подобно ржавому гвоздю, который оставляет след навсегда.

Дети слышали это слово вместо страшных сказок о бабайке. Оно звучало как удар ножом по льду, треск расщепляемого дерева, хрип смерти, вселяя ужас, закрадывающийся в самую глубину души.

Старая армия, коррумпированная и косная, быстро исчезла в первые годы Новой Республики. Народ легко проглотил эту горькую пилюлю, уверенный, что теперь наконец заживёт спокойно: зачем тратить деньги на военно-промышленный комплекс, если нет угрозы и важнее накормить семьи. Вместе с армией ушла полиция, суды, вся бюрократия – тихо растаявшие, как утренняя дымка над прудом. Вместо них пришли Представители и… карачуны.

Они – не исполнители воли Системы, а живая материя Системы, её железные руки и ядовитые клыки. Их создавали специально, жёстко воспитывая в условиях социальной бездны, где вражда к ближнему считалась нормой. И дали не просто шанс выжить – карачунам вручили лицензию на существование, позволив открыто ненавидеть и властвовать. За это они платили собачьей преданностью. Каждый знал: если рухнет Система – снова станут теми, кем были: грязью на сапогах у тех, кого сегодня сами прижимают лицом к асфальту.

Поэтому карачуны держатся за свои места с безумством голодных псов, учуявших мясо. Должность стала их второй кожей, которую невозможно снять, частью тела, плотно приросшей к новому хозяину. Они не охраняют порядок – они олицетворяют его, определяя границы дозволенного на улицах городов, среди обычных людей, общего чувства тревоги и подавленности.