Первая тишина. Том 1

Я встал, демонстративно снял пистолет с предохранителя и спокойно сказал:

— Смотри сюда. Мне сейчас очень не хочется тратить на тебя лишнюю пулю, но желание моё тут давно никого не интересует. Поэтому даю тебе короткий шанс сделать вечер обоюдно полезным. Для кого сигнал?

Пленный выдохнул, дёрнул связанными руками и сдался быстрее, чем хотел сам.

— Для своих.

— Уже лучше. Для каких именно?

— Для тех, кто заходил на штаб... вчера... когда тут всё посыпалось. У нас перестрелка была… но тут несколько военных осталось… внутри засели. Их сразу не смогли дочистить.

— Поэтому вы решили сделать это руками молчунов? — спросил я.

Гена отвёл взгляд.

— Сигнал стягивает их к точке... так проще было бы штурмовать. Ты же не военный, да? — вдруг спросил пленный. — Так и мы тоже гражданские, просто жить хочется! А нас отказались пускать в часть!

Я внимательно слушал — Гена не врал. Правду ото лжи я отделял практически безошибочно. И сейчас пленный говорил мне правду.

— Ты же понимаешь, мужик, у них тут всё — жрачка, связь, генератор толковый. А нам что? Мы же тоже подыхать не захотели, когда нас отказались пускать внутрь. Они нас защищать должны были, понимаешь? А вместо защиты — послали на хрен!

Логику мужика я понимал. После того, как всё началось, каждый стал сам за себя. И если военные действовали в своих интересах и забыли о гражданских, то претензия у этого мужика и его дружков тоже была понятна. Я, честно говоря, сам бы точно такую же предъявил.

Но не сходилось другое. Верилось с трудом, что самые обычные гражданские могли вот так перестрелять военных. Нет, ребята явно были опасные. Но очевидно было одно — военная часть больше не была удачной находкой, где можно пересидеть, набраться сил и решить, куда двигать дальше. Теперь это была спорная точка. Не у одного меня, получается, была раскатана губа на это место.

Я смотрел на Гену и уже понимал, что жалость в его исполнении была не слабостью, а инструментом. Он говорил про гражданских у ворот, и во многом это могло быть правдой. Люди снаружи действительно могли просить помощи. Их действительно могли отогнать. У кого-то могли быть ребёнок, больная жена или последняя бутылка воды. Всё это легко укладывалось в новый город…

Только в эту же картину плохо входили подготовленные сигналы, запасной телефон, нож за ремнём и человек, который шёл к техническому шкафу как исполнитель с задачей. У простых гражданских после конца света обычно дрожат руки, они орут, спорят, бьются в ворота и делают всё громко. Гена и его люди делали иначе: ставили звук, смотрели реакцию, ждали движения внутри. Значит, жалость была только верхним слоем, вроде грязной куртки поверх бронежилета.

Я поднялся с корточек и отодвинул ногой стул так, чтобы Гена снова оказался ближе к батарее. Он проводил движение глазами, но сидел смирно.

— Давай короче, Геннадий, — сказал я. — Сколько вас?

Мужик покосился на Элину, как будто выбирал, кому врать выгоднее.

— Я же сказал, люди снаружи. Кто где держится. Все по разным углам.

Я кивнул, взял со стола его телефон и положил рядом с ножом. Потом снял с него грязный чехол. Внутри, под резиной, была сложенная бумажка с короткими пометками: «ворота», «корпус», «старое», стрелка и три кривых крестика. Карта для бедного гражданского получилась неожиданно деловая.

Элина подошла ближе, увидела бумажку и уже молча подняла пистолет чуть выше. Гена выругался себе под нос.

— Это не моё.

Мужик повёл плечом, кабель впился в запястья, и Гена тут же остановился. За дверью снова прошёл шорох, совсем короткий. Мы все замолчали. Где-то в глубине корпуса будто провели ладонью по стене, затем звук ушёл дальше. Молчуны были внутри здания. Хорошее напоминание о том, что спорить долго нам никто не даст.

Я положил бумажку на стол и прижал её магазином от пистолета.

— Сколько вас? — повторил я вопрос.

Гена сжал зубы.

— Десяток рядом. Может, больше. Я всех не считал.

— Где сидите?

— За старым забором. Часть у гаражей. Часть по машинам... Лихой сказал близко не кучковаться.

Вот теперь пошло. Погоняло вышло само, как монета из дырявого кармана.

Элина быстро переспросила:

— Лихой?

Гена тут же посмотрел на неё, будто пожалел, что вообще открыл рот. Я не дал ему уйти обратно в туман.

— Кто такой Лихой?

— Да мужик один. Громкий. Его слушают, потому что он первый людей собрал.

— Оружие откуда?

— Разное. У кого охотничье было… травматы есть. После первого захода подобрали чего у военных.

— Сколько стволов?

Гена усмехнулся, уже зло.

— Ты думаешь, я тебе ведомость выдам?

Я взял его нож, опустил кончик лезвия на стол рядом с бумажкой. Дерево тихо хрустнуло.

Элина стояла сбоку, напряжённая, с бледным лицом. Она уже поняла, что перед ней не заблудившийся мужик, а нитка, за которую можно вытянуть расклад снаружи.

Гена перевёл дыхание и заговорил быстрее:

— Пять пистолетов. Два автомата точно. Может, третий. У Лихого был карабин. Ещё у Славы... Но патронов мало. Все берегут.

— Кто следил за штабом?

Гена отвернулся. Я молча взял бутылку воды, сделал маленький глоток и поставил обратно. Гена посмотрел на неё, быстро облизал губы.

— Кто следил? — повторил я.

— Понятия не имею, — хмыкнул Гена.

Те, кому нечего скрывать, не будут так юлозить и уходить от ответа. Времени для того, чтобы сюсюкаться с мужиком, у меня не было, поэтому я вздохнул и навёл на него ствол.

— Братец, не дури.

Мужик улыбался и медленно покачал головой.

— Стрелять ты сейчас не будешь. Хлопок услышат, эти твари сбегутся...

Он сказал это уверенно. Нашёл, как ему казалось, предел. Логика была неплохая, на самом-то деле.

— Ты прав, стрелять сейчас глупо, — согласился я.

Гена снова усмехнулся и чуть расслабился.

Я убрал пистолет в кобуру, подошёл к нему, схватил за ворот и поднял со стула. Гена едва успел вдохнуть, а я развернул его к стене и вжал рожей в холодный бетон.

— Только пистолет — не единственный способ заставить тебя говорить, — процедил я ему в ухо.

Элина шагнула вперёд.

— Сергей…

Я взял нож, показал лезвие и поднёс к бедру Гены, так чтобы он видел движение боковым зрением.

— Ты ставил второй телефон у шкафа, — сказал я. — Первый уже сработал раньше. Второй повторил сигнал. Значит, точек было несколько. Сколько?

Гена молчал. Дышал тяжело, щекой в бетон, пальцы за спиной скребли воздух.

Я чуть сдвинул нож ниже и спокойно добавил:

— Внутренняя сторона бедра чувствительная. Проверять будем тихо, я тебе кляп в рот воткну. Молчуны даже спасибо не скажут.

Гена зажмурился.

— Три точки, — нехотя выдавил он. — Три. У ворот, у технического шкафа и ближе к старому крылу.

— Задача?

— Стянуть молчунов. Посмотреть, кто выйдет. Откуда выйдет. Сколько людей...

— Кто придумал?

— Лихой дал команду. Схему Славик накинул. Я только ставил и смотрел.

— Славик кто?

— Бывший военный. Или охрана. Хрен его знает. Он в теме, как заходить.

Я отпустил Гену и вернул его на стул. Он сел тяжело, согнувшись, и несколько секунд просто дышал. Лицо у него стало мокрым от пота.

Элина смотрела на него без прежней попытки найти оправдание. В её глазах теперь стояла простая вещь: этот человек помогал наводить молчунов на живых.

— Почему сразу не штурмовали? — спросил я.

Гена поднял глаза.

— Военные внутри ещё были. Мы не знали, сколько. Потом началась стрельба. Потом эти твари пошли на звук. Лихой сказал не лезть, пока не поймём, кто остался.

— Теперь поняли?

Гена снова молчал.

Я наклонился ближе.

— Теперь поняли? — повторил я.

— Поняли, что внутри кто-то есть... да…

За стеной снова прошёл шорох. Элина сразу повернула ствол к двери. Я же подошёл к окну, сдвинул жалюзи на палец и посмотрел во двор. У бетонного блока стояла фигура. Дальше, у старого корпуса, ещё две, ближе к месту, где ночью звучал сигнал. Гена и его люди бросили камень в воду, и круги пошли по всей части. Теперь эти круги доходили до наших стен.

Я отпустил жалюзи и снова посмотрел на Гену. Тот сидел с опущенной головой, но слушал каждое слово.

Я взял со стола бумажку из его чехла, сложил пополам и убрал в карман. Я не стал проговаривать вслух, чтобы не пугать Элину. Но для меня ситуация более-менее прояснилась. Снаружи явно готовили штурм. И пойдут эти ребята на штурм не завтра, когда мы выспимся и красиво соберём вещи. Пойдут тогда, когда решат, что цена стала подходящей.

Гена поднял голову.

— Ты всё равно этот штаб не удержишь.

Я перевёл на него взгляд.

— Я тебя не спрашивал, что я удержу, — отрезал я.

Элина стояла рядом, бледная, но собранная.

— Что теперь? — тихо спросила она.

Я убрал нож и телефон Гены в дальний ящик стола.

— Думаешь, они полезут, Серёжа?

Гена прекрасно слышал её вопросы и улыбался. Поэтому я, недолго думая, нашёл комплект берушей и воткнул в уши этому уроду. Меньше знаешь — крепче спишь. Наши разговоры ему точно слышать не стоило.

— Думаю, полезут, — сказал я, когда беруши оказались в ушах у мужика. — Сейчас мне нужно переговорить с Малаховым. Так что побудешь пока с этим товарищем, — я кивнул на Гену. — Он связан крепко, но будь начеку.

Гена сидел тихо, но я прекрасно осознавал, что после разговора он понял главное: роль бедного прохожего с него сняли. Теперь он был не жалобщик у ворот, а человек из внешней группы, которая хотела получить штаб. И я был почти уверен, если судить по повадкам этого мужика, что в группе за забором он занимал не последнюю роль.

И, перед тем как уйти к Малахову, я всё же решил, что будет не лишним провести мужику внушение. Я подошёл к нему, присел на корточки, посмотрел в глаза и вытащил из его уха одну берушу.

— Значит так, братец. Я по жизни человек спокойный, но обстановка вокруг нервная. Не обессудь, что, если начнёшь дёргаться, я тебя тут как собаку и прирежу. А девчонка, — я кивнул на Элину, — и шмальнуть может. Ты меня услышал?

Гена моргнул, показывая, что услышал.

— Поэтому хочется верить, что мы не создадим друг другу проблем, — я похлопал его по плечу и поднялся, одновременно вернув берушу в ухо.

— Никаких разговоров до моего возвращения, — бросил я Элине.

Девчонка смотрела на пол возле ботинок Гены.

— Да, Сергей… я поняла.

Я на ходу задумался о словах Гены про невозможность выстрела. По-хорошему, надо будет посмотреть в сторону того, чтобы как-нибудь глушить звук от выстрела. Только не сейчас. Сейчас у меня не было мастерской, нормального инструмента, спокойного места и, главное, права на ошибку. Любая самодеятельность могла закончиться тем, что весь двор придёт посмотреть на фокус. Но то, что глушитель мог стать серьёзным преимуществом, тут даже спорить не о чем.

Ладно, всему своё время.

Элина отвернулась к окну, тоже выглянула и сказать ничего не сказала, но вздрогнула. Увидела молчунов. Новые вводные были, на самом деле, откровенное дерьмо. До допроса штаб ещё казался укрытием: стены, вода, генератор, связь, оружие, стол, карта, сухпай. Да, небогатое хозяйство, но хозяйство. После допроса всё это превратилось в витрину. Снаружи уже приценились к свету, связи и запасам.

Увы, но сном в эту ночь, похоже, не пахло. Снаружи могли полезть в любой момент. А значит, даже если мы с Элиной поделимся на смены дежурств, всё равно уснуть не получится. С таким раскладом даже мне не получится сомкнуть глаз, уже не говоря о девчонке, которая была вся на иглах.

— Всё, Элин, я отойду переговорить с сержантом, а ты держи ухо востро, — сказал я и двинулся к двери.

Элина ничего не ответила, мне в целом не нравилось то, как девчонка реагирует на Гену. Поэтому, когда я вышел в коридор и прикрыл дверь, уходить не стал. Встал сбоку от косяка и прислушался.

Ждать пришлось недолго.

Минут через пять изнутри донёсся голос Гены. Он говорил тихо, мягко, почти виновато:

— Лейтенант… ты ведь сама понимаешь. Мы с жиру туда не полезли.

Элина не ответила. Хорошо.

— Там люди живые, — продолжил он. — Не все же сволочи. Женщина одна всю дорогу плакала, мужика потеряла. Старик у забора сидел, воды просил. Военные за стенами свет включили, а нам сказали отойти. Ты бы сама как поступила?

Я стоял у двери и слушал. Меня интересовал не Гена. С ним всё уже было понятно. Интересовала Элина. Сколько выдержит. Где у неё треснет новая броня. Знал ли я про то, что так произойдёт? Знал… но за неимением дураков, учиться в этом новом мире следовало на своих ошибках. И ошибку, которую допустила Элина, заговорив с Геной, следовало пресечь на корню и сделать выводы.

— Тише, — наконец сказала она.

Значит, клюнула.

Гена поймал это сразу.

— Я тихо. Я же не враг тебе. Он меня врагом сделал, потому что ему так удобнее. А ты в форме. Ты же понимаешь, что гражданских должны были пустить. Нас просто оттолкнули. У ворот ребёнок орал. Мать ему рот закрывала, чтобы эти твари не пошли на звук. Представляешь? Мать своему ребёнку рот закрывает, чтобы он жил. А внутри вода, стены, связь. Ну как после этого сидеть и ждать?

— Вы половину штаба положили, — глухо сказала Элина.

— Когда страшно, люди делают всякое. Ты думаешь, у нас штаб был? Карты? Командир с указкой? Там кто кричал громче, за тем и шли. У меня самого там семья. Жена. Двое мелких. Мать больная...

Элина молчала. Но теперь она слушала…

— Как тебя зовут? — спросил Гена.

— Неважно.

— Важно. Ты же человек. Не только лейтенант. Я вот Гена. Да, я дурак. Да, полез куда не надо. Но я своим хотя бы могу сказать, что живой. Дай рацию. Одну фразу. Скажу жене, если она на связи, что я жив. Скажу детям… пусть знают.

Элина не ответила.

Я прикрыл глаза на секунду. Вот она. Приманка с крючком. Простая человеческая просьба, от которой приличный человек чувствует себя последней тварью, если отказывает.

— Нет, — отказала Элина. — Сергей запретил!

— Я понимаю, что ты опасаешься… но ты ведь понимаешь, что он не даст мне этого сделать, когда вернётся. Ты просто рядом постой. Ствол держи. Он же у тебя. Я только скажу: «Лена, я жив». Всё. Клянусь тебе. Никто здесь никому зла не хочет. Все просто жить хотят. Ты ведь тоже хочешь жить? И он хочет. И я хочу. И мои дети и жена там тоже хотят.

У Гены голос дрогнул так правильно, что я почти оценил.

В комнате скрипнула ножка стула. Потом послышались осторожные шаги Элины.

Я не двинулся.

Шаг. Пауза. Ещё шаг.

Похоже, девчонка пошла к столу.

Гена молчал. Умница. Понимал, что сейчас любое лишнее слово может спугнуть.

Щёлкнул пластик. Я понял, что Элина взяла рацию.

— Только одну фразу, — предупредила она. — И если попробуешь…

— Одну. Спасибо тебе. Правда. Ты хорошая. Таких сейчас мало осталось.

Рация коротко зашипела. Потом из динамика пробился мужской голос:

— Приём… приём… Гвоздь, ответь. Гвоздь, ты где? Приём…

Вот теперь хватит.

Я распахнул дверь и вошёл сразу, не давая им ни секунды на удивление. Элина стояла у стола с рацией в руке. Лицо у неё было белое, глаза расширенные. Гена сидел вполоборота к ней. На губах уже расплывалась победная улыбка.

Я забрал у Элины рацию одним движением и выключил передачу.

Гена рванулся. Подсёк Элину по голени связанными ногами, точно в момент, когда она смотрела на меня. Она потеряла равновесие, ударилась бедром о край стола и едва не рухнула на пол. Пистолет в её руке опустился.

Я сработал на опережение — подскочил к Гене и вдавил его в стену, он захрипел от удара.

— Тихо, — процедил я.

Он уже не играл бедного мужа и отца. Лицо перекосило злостью.

— Вы все тут сдохнете, суки, — прохрипел он. — Девку твою первую…

Договорить я ему не дал.

В аптечке марля лежала сверху. Я взял её, сложил плотным комком, подошёл к Гене и вставил ему в рот. Он мотнул головой, попытался укусить, но я перехватил подбородок и прижал затылок к стене. Ремень от подсумка прошёл за голову, лёг плотно, застёжка села с тихим щелчком. Я проверил носовое дыхание, подтянул узел, потом отошёл на шаг.

Гена мычал, дёргался, но сделать ничего не мог.

Элина стояла у стола, держась за край. На лице у неё вспыхнул румянец стыда. Она смотрела на рацию в моей руке и медленно качала головой.

— Сергей, я…

— Потом извиняться будешь. Сейчас послушай.

Девочка отрывисто кивнула.

— Он не хотел связаться с женой. Он хотел подтвердить своим, что живой и находится внутри. Ещё секунда — он бы сказал слово, цифру, имя, что угодно. Они бы знали больше, чем должны.

Румянец на лице Элины сошёл, уступив место мертвенной бледности.

— Я думала…

Гена замычал, будто пытался вставить своё мнение в беседу. Я посмотрел на него, и он затих.

Элина же сжала пальцы на краю стола.

— Прости. Я была не права.

Она подняла глаза.

— Больше не повторится... Сергей.

— Повторится, если будешь жалеть врага. Поэтому запоминай. С ним не разговаривать. К нему не подходить. Если он просит о семье, воде, Боге, матери, детях, больной собаке и последнем звонке — зовёшь меня.

Она кивнула.

— Поняла.

— Теперь по-настоящему?

— Да.

Пистолет она уронила, я поднял его и вернул ей правильной стороной, рукоятью вперёд. Она взяла оружие, покосилась на Гену, медленно кивнула.

Я же убрал рацию в ящик, аккумулятор сунул в другой, закрыл оба.

— Он ведь специально ждал, пока ты уйдёшь, — шепнула Элина.

— Конечно.

— А ты специально ждал за дверью.

Я посмотрел на неё.

— Конечно.

Она несколько секунд молчала, потом выдохнула:

— Жёстко…

Она направила пистолет на Гену, держа так, чтобы видеть и его, и окно, и дверь.

— Иди, я больше не подведу.

Я снова открыл дверь, остановился на пороге и посмотрел на Гену.

— А ты, Гвоздь, думай о хорошем. Это было моё последнее предупреждение.

Он замычал так яростно, что ремень на затылке натянулся. Я же закрыл дверь, выдохнул. За дверью остались Гена и урок, который Элина запомнит лучше любого приказа. Теперь можно было идти дальше.