Последняя клятва рода Велемира. Книга 2. Была буря. Был бал

Ратный стоял у окна прямой, жесткий, будто выкованный из одного куска железа. Он не тянул время, не ходил вокруг да около.

— Нужна защита, — сказал он резко, почти отрывисто, вбивая словами гвоздь в доску, чтобы держалась крепко. — Не просто чары на воротах, а настоящая стена. Школа должна быть крепостью, а не гостеприимным домом для тех, кто пришел с тьмой.

Директор медленно кивнул, не сводя глаз с Рады. В его взгляде не было ни осуждения, ни излишней мягкости, только спокойная твердость человека, который привык отвечать не только за себя.

— Я учту, — произнес он ровно, чуть наклонив голову. — Школа под защитой, Радомира. Не волнуйся.

В этих словах, сказанных без пафоса, без клятв и громких обещаний, Рада вдруг почувствовала, как немного отпускает внутри. Эмпат в Директоре работал тонко, почти незаметно. Именно эта бережная сила заставляла поверить, что за ее спиной действительно встанет стена.

Когда все вышли, и шаги в коридоре стихли, Директор медленно снял с пальца перстень с черным ониксом. Камень тут же потух, но без него Директор мог чувствовать Раду даже через две стены: ее тревогу — острую, как лезвие; решимость — жесткую, упрямую; и тот самый огонь — тихий, яростный, неукротимый.

Он прикрыл глаза и едва слышно прошептал:

— Ты даже не знаешь, как похожа на своего отца.

Но что-то еще, сильнее, могущественнее, пронзило эмпата, поэтому он стремительно надел перстень. Мир сразу стал тише, эмоции окружающих отдалились, превратились в приглушенный гул. Только тогда Константин Львович заметил, как за окном мелькнула тень — быстрая, темная, словно разорванный лоскут ночи. Директор замер на миг, вглядываясь в темноту, но тень уже исчезла, будто ее и не было.

Отряд разошелся по двору, а Ратный сопроводил до светлиц учениц. Злата шагала легко, будто шла на прогулку.

— Ты как с праздника едешь, — устало вздохнула Рада.

Злата лишь подмигнула:

— А разве жизнь не праздник? Столько нового узнаешь каждый день… — и, перейдя на шепот, добавила: — Ты знала, что северные пути можно перекрыть одной баррикадой на Волхове?

Злата коснулась рукой лежачей таврели в кармане и, многозначительно кивнув, послала подруге легкий воздушный поцелуй, скрываясь за дверью своей светлицы.

Дверь Радомиры была следующей, и Ратный уже собрался повернуться, чтобы уйти проверять посты, как вдруг Радомира порывисто, стремительно коснулась ладонью его руки. Жест, такой неожиданный и хрупкий, рассыпался, едва успев родиться, будто его хозяйка сама испугалась такой смелости. Но этого короткого касания оказалось достаточно, чтобы заставить Ратибора замереть. Не от удивления, от внезапной близости: жара ее руки, тела, взгляда с тихой, почти беззвучной мыслью. Он поднял глаза. Вопросительно. Рада захотела выговорить все разом, про себя, род, мага, страх и… Слова застряли, и только самые необходимые, почти шепотом, долетели до Богатыря:

— Был гонец у Воеводы… от Князя Смоленского...

Хотела она добавить что-то еще, но Ратный понял сразу. Ни единого лишнего слова, только короткий кивок, в котором уместилось: «Я услышал». Он медленно толкнул дверь за ее спиной и, как только ученица скрылась за ней, ушел, растворяясь в полумраке коридора. Сама Рада долго стояла в темноте светлицы, чувствуя, как медленно остывает кожа там, где только что касалась его руки, и понимая, что этот короткий жест был, может быть, самым честным ее словом Ратному.

***

Где‑то в глубине Школы, там, куда не дотягивался свет факелов, и даже тени казались гуще обычного, мерцал слабый огонек лучины. Пламя вздрагивало, будто само чувствовало, что творится неладное, и отбрасывало на стены неровные, дерганые тени, словно кто‑то невидимый метался по углам, торопясь успеть до рассвета.

Рука в тонкой кожаной перчатке скользила по плотной бумаге ровно, уверенно, не оставляя лишних линии. Перо царапало лист с сухим, почти зловещим шорохом. Три строки — всего три. Но в этих скупых словах смысла было больше, чем в сотне пророческих книг.

«Она видела герб. Просыпается быстрее, чем я ждал. Подтолкни».

Когда стих последний след букв, рука отложила перо, свернула свиток, без гербов и родовых знаков, и, укрыв передачу тенью чар, вручила свиток гонцу без единого слова, словно лишние звуки могли спугнуть судьбу. Гонец принял послание, зная, что замешкать нельзя. Бесшумно выскользнув за ворота, он вскочил в седло, резко развернул коня и ускакал в сторону лесов, туда, где густые кроны старых дубов сплетались над землей, как непроницаемый свод, скрывающий то, что не должно быть увидено. Тень промелькнула между стволами и исчезла, словно ее и не было.

***

Жизнь в Школе потекла по своим законам, тихо, настороженно, как река, на дне которой что‑то шевелится, но поверхность остается гладкой. Уроки шли чередом: уроки стихий, руны, заговорное слово и голос силы, травознание, древние языки и наречия духов, история магических родов — все по расписанию, все чинно, будто ничего не стряслось. Но за этой чинностью скользил ветер слухов, шепота, полунамеков. Имя Звездочета, еще теплое, еще не успевшее остыть в памяти, звучало в коридорах шепотом: «Астроном», «убийца Богатырь». Слова перелетали из уст в уста, как искры из костра, и каждая новая искра разгоралась ярче предыдущей.

Отношение к дружине изменилось, как меняется погода: сперва облако, потом другое, а потом уже и неба не видно. На богатырей стали посматривать исподтишка: кто с любопытством, кто с презрением, кто с плохо скрытым страхом. Некоторые пытались выказать пренебрежение — отвернуться в коридоре, не уступить дорогу, буркнуть сквозь зубы что‑то едва слышное, обидное. Но все это делалось тихо, вполголоса, потому что рядом с человеком, который одной рукой гнет подкову, спорить язык не поворачивается. Сила не доказывает правоты, но заставляет думать дважды, прежде чем сказать лишнее.

Веденей шел на поправку. Медленно, упрямо, как выздоравливают те, кому еще нужно защищать и биться. Он уже выходил во двор, сперва ненадолго, просто подышать, потом подольше, присматриваясь к тренировкам товарищей, комментируя с крыльца, а потом и сам потянулся к мечу, сперва неуверенно, потом все тверже. Несмотря на общее охлаждение к дружине, влюбленные взгляды по-прежнему тянулись к нему, лились, как свет к огню — магини всех возрастов и годов обучения заглядывались из-за углов, шептались на переменах, румянились, когда он проходил мимо. И было в этом что‑то одновременно трогательное и нелепое: те, кто боялся его товарищей, не могли оторвать глаз от него. Любава ходила тенью незримо, но всегда рядом: то отвар принесет, то подложит лишнюю овчину на скамью, то просто встанет у окна и смотрит, как он упражняется во дворе, мерила взмахи меча, будто считала дни до его выздоровления. Он замечал, не подавал виду, внутри теряясь и смущаясь, но что‑то в его взгляде, когда он поворачивался к ее окну, говорило: знает.

Богатыри перестали вести уроки. Не сговорившись, не по приказу, просто сами поняли, что сейчас не до учений. Они тренировались жестко, долго, до пота, до хрипа, до стона. Оттачивали приемы, учили новичков держать строй, усиливали охрану: проверяли каждый угол, каждый ход, каждый вход и выход. Ночью дозорные менялись каждые два часа, и свет факелов у ворот не гас ни на миг. Школа, еще недавно открытая и шумная, стала напоминать укрепленный лагерь: тихий, настороженный, готовый ко всему.

Директор чувствовал перемены. Не все ему нравились, но ради защиты Школы предпочитал хранить молчание. Вопросы решал по-своему: ввел новый предмет, «Основы родовой магии». Предмет был необходимый, все это знали: после всего случившегося понимание родовых связей и родовых проклятий стало не роскошью, а необходимостью. Но за этой необходимостью таилось иное, глубинное.

Преподавателем назначил молодого мага Луку — тихого, бледного, с бегающими глазами, которые никогда не смотрели прямо, а все скользили: по стенам, по столам, по рукам собеседника. Лука не был злодеем. Он был должником. Константин Львович когда‑то оплатил его обучение — полностью, без оговорок, без расписок, — и Лука даже не пытался отказать, когда его попросили об «одной маленькой услуге». Знал, что урок не прост, можно и в опалу к действующему Князю попасть, поэтому корневых преданий на уроках касался вскользь, будто мимоходом, не выделял тему, а ронял между делом:

— Был род сильный, огненный… но темный. Сгинул.

И все. Больше ничего. Ни имени, ни деталей, ни обвинений — только тень, брошенная на чистый лист. И эта тень делала свое дело: ученики слушали, запоминали, перешептывались, а Лука продолжал урок, будто и не говорил ничего особенного. Глаза его при этом бегали чуть быстрее обычного, а пальцы чуть сильнее сжимали мел.

Рада чувствовала перемены. Не снаружи, а внутри. Она стала тревожнее, раздражительнее, хотя старалась не показывать. Днем держалась, а ночами сидела над книгами, перелистывая фолиант за фолиантом, выискивая хоть крупицу, хоть строчку, хоть намек на Велегора — проклятого мага. Но в книгах не было ничего. Словно кто‑то прошел по всем скрижалям и свиткам света и выжег каждое упоминание — не чернилами, а огнем, так что даже пепел не остался, только пустые страницы, где должны были быть слова. Она закрывала книги, открывала новые, и вновь ни знака, ни следа. Будто его и не было. Будто огонь стер не только имя, но и саму память о нем. И от этой пустоты, от этого молчания книг, было страшнее, чем от всякого предания о нечистом.

Злата видела, как Рада мучается, но молчала. Не утешала, не отговаривала, просто была рядом, как умеют быть рядом те, кто понимает: иногда присутствие важнее слов. Если Рада смотрела внутрь, то Злата охватывала взглядом все, что таилось, бурлило и кипело за воротами Школы. Тесно ее мыслям было в книжных пределах прошлого, ей хотелось творить будущее и ее холстом была не Школа, а все Государство Великое, такой простор, столько ходов и фигур. Поэтому часто они сидели в тишине, каждая со своей книгой или думой, и только потрескивание свечи да шорох страниц нарушали покой ночи.

Перед праздником Осенин княжеские дети стали разъезжаться по домам. Коляски, телеги, верховые — школьный двор потихоньку пустел, и Школа затихала, готовясь к празднику, который в этом году никто не ждал с радостью. Те, кто уезжал, забирали с собой и часть прежней беззаботности, и воздух становился гуще, тяжелее, будто сама тишина наполнялась тревожным ожиданием.

В преддверии праздничного дня, когда утро только начало золотить верхушки деревьев и последние ученики еще допивали свой чай, у ворот Школы появилась дружина. Лошади Ростовского князя — тяжелые, темные, в железной сбруе — выстроились в ряд, и за ними стража, и за стражей знамя с гербом, которое читалось за много верст вперед.

Ворота еще были закрыты. Но за ними уже знали, кто приехал и за кем.

***

— Будь осторожна. Ростовский опасный союзник.

Несмотря на суету двора, на крики конюхов, на лязг упряжи и торопливые шаги, Ратный сам вывел учениц со двора. Он шел прямой и тяжелый, как дубовая балка, и никто не смел ни слова сказать, ни плеча оттеснить.

Рада была в черном парадном одеянии — строгом, без лишней вышивки, лишь по вороту и рукавам шла тонкая золотая вязь, как искра осени на черной земле. В этой тишине убранства была особая красота, не кричащая, а стальная, сдержанная, от которой у тех, кто умел видеть, сжималось сердце. Злата же оживила осень и воплотила ее в роскошном наряде. Платье ее переливалось цветами спелой рябины, с вставками из темно‑зеленого бархата, напоминавшими листья, уже тронутые холодом. По подолу тянулась вышивка золотыми нитями: колосья, гроздья, изогнутые ветви, заплетенные в узор ветром. На плечах лежала легкая накидка из тонкой шерсти, окрашенной в охру и медь, а в волосах поблескивали маленькие янтарные бусины, словно капли застывшего солнечного света. Она была восхитительна, но не так, чтобы казаться игрушкой: в ее осанке чувствовалась сила, в каждом движении уверенность. Она знала, если придется, и мечом ударит, и песню споет, и дорогу найдет.

Дружинники князя стояли в ожидании ровными рядами, как отлитые из железа. Впереди, возглавляя отряд, возвышался Богатырь Тороп Крутомах, тот самый, что знал Ратного еще по Мечиборову Граду, но состоял на службе у Добромира. Они обменялись короткими взглядами: без улыбок, без лишних слов, только намек на уважение, рожденный общими битвами и общими ночами у костра. Злата упорхнула к своему коню с восхищенным сопровождением дружины. Ратный окинул отряд взором — строго, оценивающе, словно проверяя, все ли на месте, все ли крепко, — и вернулся к Раде, стоявшей напротив. Ученица порывалась дать волю словам, желание сказать важное, предложить, открыться лежало на сердце и крутилось на языке. Но слова сдержала, лишь тихо, но твердо поблагодарила за заботу и пошла к лошади. Ратный шагнул следом, подал руку, не просто чтобы помочь, а чтобы на миг удержать, дать почувствовать: ты не одна. Когда ее ладонь легла в его, между ними будто пробежала тонкая искра — короткая, но яркая, как вспышка молнии в темном небе. Он чуть задержал пальцы, удерживая, и только когда она уверенно поставила ногу в стремя, отпустил. Потом легко подсадил ее, проверил подпругу, кивнул Торопу, чтобы держал крепче, и отошел на шаг.

Отряд тронулся. Копыта глухо ударили по камням, потом перешли на ровный шаг, и вскоре пыль поднялась легкой дымкой, скрывая силуэты всадников.

***

Копыта стихли, но эхо все еще гуляло между стенами, и пыль еще висела в воздухе, будто сама тишина не решалась опуститься на землю. Лютый подошел сзади бесшумно, как умеют лишь те, с кем жизнь давно заговорила на языке теней и следов. Встал рядом, проследил за взглядом Ратибора и негромко, без насмешки, а с той особой прямотой, что рождается между товарищами, произнес:

— Предложил бы свои услуги.

— Был бы нужен — позвала, — отрезал Ратибор.

Лютый хмыкнул, пожал плечами:

— Спрос не в тягость, коли по делу.

Ратный чуть наклонил голову, принимая эту простую правду. Потом, глядя вслед удаляющемуся отряду, тихо добавил:

— У Торопа крепкий щит, на него можно положиться.

Лютый кивнул:

— Да и твой не хуже. Сам бы и поехал.

Ратибор чуть нахмурился, не от обиды, а от того, что слова эти легли на сердце: вроде и нужно, а носить тяжело.

— Куда?

— С ней. Туда, где сейчас нужнее всего крепкое плечо и верный меч. Чего таить, сам этого хочешь.

Ратибор стиснул зубы, будто удерживал внутри не слова, а целую бурю. Потом выдохнул и ровно, без гнева, сказал:

— Мое желание — не довод. Не им клятвы скрепляют.

— А что же довод? — негромко, без упрека, но с нажимом произнес Лютый.

— Меч да долг — вот довод. Иного мне не надобно.

Лютый снова хмыкнул, но уже не насмешливо, а устало, как человек, который слишком много видел, чтобы спорить с правдой, даже если она колючая.

— Долг тебя в студеную ночь не согреет.

Ратибор отвел взгляд от дороги, в его голосе не было ни вызова, ни обиды — только спокойная твердость, выточенная годами боли и битв:

— Зато не изменит и не предаст.

На этих словах Лютый замолчал. Не потому, что сказать было нечего, а потому, что слов было слишком много. Знал лишь, что прав был Ратный и неправ одновременно. Потому Лютый больше не возвращался к теме. Уговаривать и подталкивать не стал, лишь хлопнул Ратибора по плечу, коротко, по‑товарищески, и шагнул прочь, оставляя того наедине с дорогой и с тишиной.

***

Ох, Осенины, Осенины! Ростов Великий встречал праздник так, будто весь город сговорился устроить такую гульбу, чтобы даже осень, ахнув, сняла шапку от восторга.

Улицы нарядились в рябиновые гроздья — алые кисти висели на воротах, столбах и перилах мостов, словно кто-то в веселом задоре раскидывал по всему Ростову рубиновые бусы, да еще и приговаривал: «Держи, город, сияй!» Пахло печеными яблоками, тягучим медом, дымком от костров, а там, у огня, румянилась кабанья ляжка, и запах этот плыл над улицами, дразнил и манил, смешиваясь с горьковатой осенней ноткой опавших листьев и последнего теплого ветра.

На площади перед княжьим двором уже выстроились длинные столы с льняными скатертями, уставленные ковшами, братинами, кувшинами с медом и пузатыми горшками, в которых каша так и просилась на ложку. Детвора вихрем носилась между взрослыми, хватая пряники и орешки, бабы перекликались через улицу голосисто, звонко, будто соревновались, кто веселее крикнет, а мужики уже деловито прилаживали бревно для скачек, подмигивая друг другу: мол, сейчас покажем, кто тут самый ловкий.

Над всем этим стоял такой гул, такая живая, густая радость, что казалось сама осень, глядя на эту удаль, решила на день забыть про дожди и холода, накинуть теплый платок и присесть рядышком, чтобы хоть чуточку побыть теплой и ласковой.

Князь Борис встретил девушек у крыльца. Ростом велик, плечами широк, в соболиной шапке и кафтане темно-золотистого сукна, с поясом, на котором висел меч в простых, но крепких ножнах. Лицо у него было красивое — четкое, с высокими скулами и глубокой складкой у рта, — но глаза выдавали усталость. Не ту, что от одного бессонного дня, а что копится годами: от забот, от потерь, от мыслей, которые не дают покоя ни ночью, ни днем. Поступь у него была твердой, по-волчьи неслышной — ступал мягко, но так, что чувствовалось: этот человек идет не гулять, а по делу.

Раде он поклонился с уважением, отдавая дань не только ее сану, но и ей самой.

— Рад видеть тебя, княгиня Радомира. Добро пожаловать в Ростов Великий. Путь был долог, отдохни, подкрепись, сегодня этот дом и твоим домом будет.

Рада кивнула, чуть покраснев, но голос не дрогнул:

— Благодарю, князь Борис. Ростов встречает приветливо, и нам это дорого.

Злате он кивнул спокойнее, ровно, без поклона, но и без холодности: просто обозначил, что видел, принял, не забыл.

— И тебе добро пожаловала, маг Златослава.

— Благодарствую, княже, — проговорила Злата спокойно, без жеманства.

Потом князь повел их во двор, показал хозяйство: конюшни, двор, кузню. Говорил просто, без хвастовства, но с той особой гордостью, что бывает у людей, которые любят свое дело и не стесняются этого. На Раду поглядывал чуть чаще, чем следовало, не жадно, а так, как смотрят на вещь, которую когда-то хотели купить, но не хватило денег: и теперь, увидев снова, не могут не заглядеться. Злата, почувствовав это, тактично отстала, сославшись на любопытство.

— Княже, я, пожалуй, пройдусь по торгу, разомну ноги. Дорога была долгой.

Борис чуть прищурился — коротко, оценивающе — и кивнул:

— Ступай, Златослава. Ростовский торг в праздник — вот зрелище, что стоит поглядеть.

Когда Злата ушла, князь чуть замедлил шаг и повернулся к Раде. Теперь они шли вдвоем по широкому двору, и в его голосе проскользнула мягкость не показная, а осторожная, будто он проверял: можно ли?

— Как Школа? Слышал, невзгоды у вас были.

Рада чуть напряглась, но ответила ровно:

— Школа стоит. Учителя сердечные, ученики старательные. Невзгоды бывают везде.

— Это верно, — кивнул Борис. — Невзгоды — дело житейское. Главное, чтобы люди были крепкие.

Он помолчал, и в этом молчании Рада почувствовала что-то теплое, но неуловимое, будто он хотел сказать другое, но сдержался. Потом, легонько, как бы между делом:

— А что с тем, со Звездочетом… Говорят, не своей смертью ушел. Богатырь Прохор, будто бы…

Рада остановилась. Не резко, без вызова, но так, что Борис замолчал на полуслове. Она подняла на него глаза — прямые, ясные, без страха.

— Князь, Богатырь Прохор ни в чем не виновен. Это я говорю с уверенностью. Виновного найдут, и встанет истина на место. Отряд Ратибора служит верой и правдой, ни разу чести не уронил.

Борис чуть отступил, не телом, а взглядом. Оценил. Усмехнулся, но не зло, а с тем особым мужским уважением, что появляется, когда женщина говорит крепко, но без бравады.

— Верю тебе, Радомира. Про Ратибора тоже слышал, воин он достойный.

Пауза. Потом, тише:

— Да и ты, Княгиня, своей стойкостью меня восхищаешь. Это… редкость.

Рада опустила глаза, чуть покраснев, но не отвела лица. В ее голосе проскользнуло смущение — живое, не наигранное:

— Спасибо, князь. Я… не привыкла к речам таким. Но стараюсь.

— И получается, — сказал Борис просто, и в его усталых глазах на миг мелькнуло что-то молодое, теплое, почти забытое. — Получается, Радомира.

Он не сказал больше ни слова, но это «получается» прозвучало не как оценка, а как признание — тихое, личное, которое Рада запомнит надолго.

Злата тем временем порхала по торгу, слушала, смотрела. Ростов и впрямь был богат — это бросалось в глаза сразу. Лавки стояли плотно, одна к другой, товары в них пестрили так, что дух захватывало: меха — соболь, куница, белка, горностай; мясо — бочонки с солониной, связки вяленой рыбы, окорока; утварь — берестяные туески, резные ложки, глиняная посуда с зеленой и синей поливой; зелья — мед ставленый, хмель, перец, имбирь, шафран. Купцы кричали, зазывали, шутили и торговались, а над всем этим висел густой праздничный гул, от которого слегка кружилась голова.

Но Злата смотрела внимательнее, чем казалось со стороны.

Лавки восточных торговцев пустовали. Не закрыты, не забиты — именно пустовали: товар лежал на полках, но самих хозяев не было, а те, что оставались, сидели молча, глядя в пустоту. На лицах — не тоска, не страх, а сдержанная, горькая злость, какая бывает у людей, которым связали руки, но не дали права кричать.

Злата замедлила шаг у прилавка с сушеными персиками, делая вид, что разглядывает товар, а сама прислушалась. Два купца — один бородатый, в темном кафтане, другой постарше, с быстрыми глазами — стояли чуть в стороне и говорили негромко, но в праздник тишина — редкость, и слова долетали отчетливо:

— Ока перекрыта. Третьего дня последний караван вернулся, не прошли. Булгары, мол, разбойничают. Какой разбой на караванной тропе, когда там стража стояла? Убрали стражу, вот и «разбой».

— А Борис?

— Борис сокрушается. «Ох, беда, ох, непутевые соседи». А сам проложил новый путь через свои земли. Доля в пошлинах — его. Соль, железо, ткани, все через Ростов теперь. А куда деваться? Смоленский князь скрипит зубами, но соглашается, выбора нет.

— Хитер.

— Не хитер. Жаден. А жадность хитрее самой хитрости.

Злата чуть сузила глаза, но тут же расслабила лицо — один из купцов обернулся и заметил ее. Она тут же расцвела улыбкой, защебетала:

— Ой, а что это у вас? Бусины? Какие красивые! Это янтарь? Нет, похоже на… о, а вот те, с синим, это стеклярус восточный?

Купцы переглянулись, усмехнулись — девчонка, болтушка, к товару присматривается. Махнули рукой и пошли дальше, не придав ей значения. Злата осталась у прилавка, вертя в пальцах синюю бусину, и улыбка ее стала чуть уже, чуть острее.

К вечеру над Ростовом грянул пир, словно город копил силы все лето, чтобы в единый миг выплеснуть их в звоне чаш и в песнях, что летели над рекой, как стая белых птиц. Княжеский стол стоял на возвышении, застеленный белой льняной скатертью, и на нем, как на поле после жатвы, громоздилось все, чем была богата земля: жареная дичь, пироги с мясом и с рыбой, кулебяки с грибами, моченые яблоки, пареная репа, мед вареный и ставленый, квас, брага. Свечи в глиняных подсвечниках чадили теплым светом, тени плясали по стенам, и гул голосов стоял такой, что отдельные слова терялись, растворялись в общем шуме, и оставалось только ощущение. Праздник. Настоящий, густой, как осенний мед.

Рада сидела за княжеским столом, справа от Бориса. Она держалась прямо, но без скованности — не выпячивала себя, не пряталась, а просто была. Борис наливал ей мед, подкладывал куски ненавязчиво, с тем особым княжеским тактом, что не давит, а обволакивает. Рада принимала, кивала, благодарила, но дистанцию держала, и Борис, хоть и не показывал вида, эту дистанцию чувствовал.

Начались скачки. Лошадей вывели на широкое поле за городом, где трава еще держала остатки зелени, а кое-где желтели первые островки увядания. Всадники — дружинники, конюхи, мальчишки-удальцы — выстроились в ряд, и когда княжеский стяг взлетел вверх, кони рванули так, что земля загудела. Пыль встала столбом, гривы развевались, копыта били по мерзлой земле, и каждый всадник гнулся к шее коня, будто сливался с ним в одно существо — птицу, зверя, ветер. Зрители кричали, улюлюкали, дамы махали платками, дети неслись вдоль изгороди, стараясь не отстать от скачущих, и весь этот гул, и пыль, и топот, и ржание слились в один оглушительный, хмельной звук праздника, от которого захватывало дух.