Последняя клятва рода Велемира. Книга 2. Была буря. Был бал

Валерия Трембовецкая

Последняя клятва рода Велемира. Книга 2. Была буря. Был бал

Мечиборов Град

Глава 1. Всадник

Портал вспыхнул густым, живым теплом. Рада шагнула первой и словно прорвалась сквозь ледяную стужу прямо в душное лето: камень под ногами пылал, воздух был плотным, тягучим, пропитанным запахом меда, старой кожи и потемневшего от времени дерева. Но уже следующий шаг обрушил на нее осень: сырой, колючий холод рванулся под одежду, ветер пробрался за воротник, будто хотел выстудить до самой кости.

Рада, Злата и Пересвет замерли втроем, привыкая к этому резкому, почти жестокому контрасту: от зноя к промозглой сырости, от густого, пряного воздуха к стылому ветру, что не давал ни на секунду забыть о себе. Время на переодевание перед переходом терять не стали, поэтому стояли сотканные из противоположностей: Рада в черной школьной форме, как тень, Пересвет весь в белом, как застывший, слепящий луч света, а Злата будто живой огонь, сотканный из нитей.

За их спинами в проеме портала догорала руна: она тлела багровым, точно угли, на которые больше не дуют, и постепенно теряла очертания, растворяясь в воздухе, пока совсем не исчезла, словно ее и не было вовсе.

Святозар стоял у стола. Еще до того, как руна вспыхнула, он услышал в камне тихий, едва уловимый стук, доносившийся изнутри стены, и руны отозвались, передавая весть от порога к порогу. Поэтому ждал как в старину, на своем месте, когда гость идет к Хозяину, а не наоборот. Стоял спокойно, оружие не доставал, но хмурился. По стуку понял, кто идет, и что разговор не о погоде будет.

— Здрав будь, Воевода Святозар, — произнесла Рада с глубоким почтением, чуть склонив голову, как подобает Княгине, пришедшей за советом к старшему и мудрому. Голос ее звучал твердо, но в нем дрожала тонкая струна волнения. Боялась ученица, что не знает ответа на ее вопрос Хозяин, и еще больше, что знает.

— Княгиня Радомира. Пересвет. — Святозар кивнул каждому, не торопясь, размеренно. — И, стало быть, Златослава.

Не успела Рада и слова вставить, как Злата, словно живой луч, прекрасный и светящийся, легко и непринужденно впорхнула вперед. Она двигалась так, будто пол под ней был не камнем, а шелковой дорожкой: платье из тончайших нитей струилось, расходилось и снова смыкалось, играя светом. Подойдя к Святозару, она чинно, как истинная знатная особа, протянула обе руки, не робко, а с подобающим достоинством, зная, что ее свет способен растопить даже самую суровую броню.

Рада хотела ее остановить, сказать, что здесь не место для игривости, что сейчас нужны серьезность и сдержанность, но не успела. Святозар, не сводя с Златы спокойных, внимательных глаз, наклонился и поцеловал ее руки — бережно, уважительно, без тени насмешки.

— Приятно видеть свет там, где камень привык к тени, — произнес он ровно, но в голосе прозвучало искреннее тепло. — Сила мага в свете, а твоя сила в том, что ты его не прячешь. Спасибо, что принесла его сюда.

— Воевода не бросает слов на ветер, оттого и греют они втрое сильнее.

Рада поймала торжественный, чуть лукавый взгляд Златы — «А ты, мол, волновалась», — но в глубине души ей стало легче: если Святозар улыбается хоть краешком губ, значит, не все так безнадежно. Воевода был без кольчуги, лишь в темной, выдубленной до мягкости кожи, безрукавке, туго перехваченной на груди ремнями; на плечах лежали старые, глубокие рубцы, следы ударов, которые когда-то могли бы свалить иного Богатыря, да только не его. Было ему за семьдесят, но ни следа дряхлости не отражалось в его теле. Казалось, будто в этом человеке спрессованы сто лет битв и сто зим одиночества: тяжесть прожитого не гнула его, а делала тверже, закаляла, как сталь в огне и холоде. Широкие плечи и тяжелые, жилистые, изрезанные старыми шрамами руки, будто сами держали на себе тяжесть всего Мечиборова Града. Взгляд Святозара был особенным: он не заглядывал в душу, как любопытный мальчишка; он считывал ее, как полководец считывает поле боя. И оттого рядом с ним хотелось либо молчать, либо говорить только правду: любая ложь в этом взгляде рассыпалась бы, как сухой лист под сапогом.

Рада смотрела, как разливает он гостям напиток. Движения Воеводы были неторопливы, но в них не было ни капли медлительности — только расчет и привычка делать все так, чтобы не пришлось переделывать.

— Испей, Княгиня, — сказал он негромко, чуть склонив голову. — Пусть тепло прогонит холод, что цепляется за плечи после дороги.

Святозар протянул Раде берестяной ковш с медом — теплый, чуть пахнущий дымком и липовым цветом. Этот запах на мгновение вернул ее на семь лет назад, в тот день, когда Пересвет впервые привел ее сюда, испуганную, с гордо выпрямленной спиной, но с глазами, полными боли и страха. Тогда она знала, что богатыри Мечибора издавна держались в стороне от рода Златопечей, а порой и открыто сторонились их, будто огня, что может вспыхнуть без причины, и потому каждое слово, каждый взгляд здесь казались ей судом. Но Святозар не судил: он принял ее по-отечески спокойно, усадил, дал выпить меда и, пока она глотала, не торопясь, будто давая времени улечься, объяснил, что сила не в громких знаках, а в том, чтобы не согнуться, когда земля уходит из-под ног.

Рада тогда не видела, как он, едва заметно, переглянулся с Пересветом и чуть кивнул, словно говоря: «Достойная. Сильная. Не сломалась». Не видела, как в его глазах мелькнуло восхищение стойкостью юного мага и искреннее, глубокое сочувствие к ее утрате и тому испытанию, что выпало на ее долю. И теперь, стоя в том же кабинете, чувствуя в ладонях тепло ковша и вдыхая знакомый запах, Рада вдруг поняла: это тепло было не просто медом — это была рука, которая тогда удержала ее от падения.

Со временем узнала она причину конфликта, исправить содеянного уже не могла, но латала по силам. Золото ее рода поднимало разрушенные стены Града, возводило казармы, оплачивало содержание и травы лекарей для дружины, землю для оставивших службу богатырей, чьи руки уже не держали меч, а глаза не видели зари. Она платила за дальние походы, чтобы незнатные маги, у которых не было ни коня, ни дружины, не шли в путь без защиты, и она же учредила проверку безопасности школ на землях Великого Государства.

Долго верила, что долговая руна на руке — это обязательство перед Мечиборовым Градом, и платила без счета, будто так и положено. Когда поняла ошибку, все равно не отступилась: возвращалась, помогала, чем могла, искренне и верно. Не потому, что должна, а потому, что, как и Святозар, знала цену магической крови: ни одна капля не должна пролиться во вред и ни одна не должна потеряться без следа.

Рада уже собиралась начать по заведенному порядку с общих слов: спросить о делах в Мечиборовом Граде, о дорогах, о погоде, чтобы по старинному обычаю воздать дань уважения, а следом перейти к сути. Но Святозар мягко, но твердо прервал ее, не дав досказать:

— Мы давно знакомы, Княгиня. Не нужно обходить главное кругами, будто боишься наступить на больное. Открой, что на сердце лежит, я подсоблю.

Рада, собравшись с духом, сделала шаг вперед к столу, к Стене Родов, к той правде, которую она боялась услышать, но должна была узнать. Потом рассказала: про сон, про тень в плаще, про руну на лице мага, про то, как руны на школьных стенах мерцали и обрушились, когда она проходила, будто ждали ее. Как спас ее Ратибор, закрыв собой. Она на миг лишь дрогнула голосом, и эта легкая вспышка — благодарность, смущение, трепет — не укрылась от старого Воеводы: в одном этом дрожании прочел он больше, чем в вековой былине, чуть нахмурился, но отложил раздумья на потом и снова сосредоточенно продолжил слушать. Рада говорила про день Открытых ворот, про силуэт, про герб — жар-птицу с пламенем в когтях — на плаще духа незримого.

Святозар слушал. Не перебивал. Не кивал. Лицо его обветренное, в морщинах от ветра, дождя и рубящих ударов, оставалось ровным. Только глаза двигались быстро, цепко, как у человека, что складывает картину из осколков и еще не видит целого, но уже чувствует, что осколки от одного сосуда. Когда Рада закончила, Святозар молчал долго, по-своему, не потому что думал, а потому что давал словам осесть, как дают осесть вину в кувшине: что тяжело уходит вниз, что легко поднимается вверх. Лишь бросил взгляд на Пересвета, стоявшего чуть позади, в тени, за разрешением. Гость едва заметно кивнул, словно подтверждая: да, пора говорить прямо.

Воевода окинул терем задумчивым взглядом. Это был не просто дом, а оплот, святилище и хранилище преданий. Над головой высился свод из сурового серого камня, такого не сыщешь в южных землях, дальше Вологды. Стены, могучие, в три локтя толщиной, хранили на себе отголоски битв: тут висели мечи, тяжелые кистени, грозные секиры, а на некоторых клинках тускло мерцали руны — немые свидетели подвигов Мечибора. Вдоль стен в нишах лежали свитки, упрятанные в кедровые футляры, стянутые льняными шнурками; на аккуратных бирках четко проступали даты — самые старые потемнели до угольной черноты. Из убранства лишь строгий стол, простой стул да массивные лавки из темного дуба.

Но все это было лишь оправой, не главным сокровищем. Истинным сердцем терема, самой душой Мечиборова Града и Государства Великого оставалась Родовая Стена.

Она занимала всю восточную стену от пола до потолка и дальше, потому что потолок не вмещал, и стена уходила вверх, в темноту свода, будто росла из камня, как дерево из скалы. Не роспись. Не фреска. Камень был живой, точнее, в камень была вложена жизнь: каждый род изображался здесь рунным клеймом, выжженным так глубоко, что линии светились собственным светом — тусклым, мерным, как угли в потухшем костре. Вверху едва различимы были основатели. Широкие, мощные руны, по три-четыре на род, и от каждого шло древо связей: не ветви, а лоза, перевитая с лозой соседей, союзников, свойственников, врагов. Не кистью лоза была положена, не резцом выведена — она сама из камня вырастала, живая, как кровь в жилах. Где род креп, лоза была густая, темно-зеленая, почти черная, а где хирел — истончалась, желтела, и последние ее нити уходили в землю, у основания стены, и зарастали травой, выбившейся из трещин в камне.

Стена знала. Стена помнила. Стена росла — не вниз и не вверх, а вглубь, потому что каждое поколение прибавляло новые имена, и камень расширялся, впуская их, как дерево впускает новое кольцо. Там, где род обрывался, последняя руна тускнела, лоза подсыхала, и от нее оставался лишь след, как от руки, что некогда держала, а теперь отпустила. Рядом были другие рода, молодые, разрастающиеся, и под них стена уступала место: камень поддавался, впускал новые руны, лоза тянулась жадно, и травы не было, только темная, густая зелень.

Стена звала к себе, просила остановиться, вглядеться в причудливую вязь линий, разгадать узор судеб, что сплетались и расходились на протяжении столетий. В этих переплетениях жила память обо всех, кто когда‑либо носил имя рода. И ни один клинок, ни один свиток, ни самый прочный камень не могли сравниться с этим живым дыханием прошлого — стена словно шептала имена, что время старалось стереть. Сюда и повел гостей Святозар. Он подошел к стене родов — тяжелыми, ровными шагами, и ладонь его легла на камень, привычно, как на рукоять верного меча. Повел рукой влево, мимо густых, ярких лоз, мимо родов, что цвели, вниз, к основанию, где камень темнел, где лоза иссякала, где последние ее нити уходили в трещины и зарастали травой бурой, сухой, мертвой.

— Вот, — сказал он. — Род Златопечей. — Голос его был ни мягким, ни жестким. Голос человека, что говорит правду и не смягчает ее, потому что смягченная правда есть ложь.

Рада подошла. Пересвет молча за ней. Злата замерла у стола, и платье ее вдруг перестало струиться, будто и оно знало, что сейчас не время.

Рода почти не было. Вверху широкие, глубокие руны — основатели, и лоза от них густая, темная, ветвящаяся в десятки имен. Ниже реже. Еще ниже — три ветви. Две оборваны: руны зачернены, лоза сухая, на концах следы огня. Не темного, не проклятого, родового, того самого, что Златопечи носили в крови. Свой огонь их и сжег. И одна ветвь, последняя, тянулась вниз, тонкая, как нить на разрыв, и кончалась одной руной. Прощальной. Перед тем, как лоза уходила в землю, и трава смыкалась над ней.

— Вот ты, — сказал Святозар и коснулся последней руны. — Радомира. Последняя.

Рада смотрела на свою руну — маленькую, тусклую, крайнюю на мертвой лозе.

— Смотри, — Святозар указал на стену, и палец его остановился у ветви рода Златопечей. — Вот.

Рада пригляделась. Среди знакомых рун, среди привычных узоров лозы темнело пятно — не выжженное, не вырезанное, а будто проступившее изнутри камня. Темный силуэт, повторяющий контур руны, но вывернутый наизнанку, словно тень, которую отбросило то, чего не видно.

— Прежде пусто на месте было, — сказала Рада, и голос ее стал тихим, будто она боялась спугнуть ответ. — Мы же смотрели, много раз, каждый раз... Этого не было.

— Не было, — подтвердил Святозар.

— Что это? Руна?

— Не руна, — ответил Воевода прямо и четко, как отвечают воины, не добавляя лишних слов к тому, что и так ясно. — Тень от руны.

— Тень? — Рада нахмурилась, пытаясь понять. — Что это значит — тень от руны?

— Это оборотная сторона магии, мой друг, — сказал Пересвет. — Проклятая магия. Проклятая сила. Каждая руна, что высечена на этой стене, имеет свет. Как свет есть, так и тень при нем держится. Когда кто‑то из рода обращается ко тьме, руна не меняется. Она остается. Но за ней проступает отражение. Тень. Словно пятно сажи на ясном стекле.

Рада молча смотрела на темный силуэт, и руки ее, те самые, что утром были обожжены, непроизвольно сжались. Потом она спросила:

— Как давно она появилась?

— Когда вновь народился месяц, тогда и обнаружили ее. — Пересвет чуть помедлил, и взгляд его на мгновение стал далеким, будто он перебирал в памяти тот вечер. — Святозар молвил твердо: доселе ее не видывали.

— Почему именно в моем роду? — Рада обернулась к Воеводе, и в глазах ее было не столько страх, сколько жажда понять. — Прошу тебя Воевода Святозар, поведай, что знаешь.

Святозар кивнул, будто ждал этого вопроса, и заговорил негромко, размеренно, как рассказывают то, что давно обдумано:

— Я знал твоего отца. Велемира Четвертого, потомка рода Златопечей. Сильный маг. Храбрый. Вспыльчивый. — Пауза. — Любил твою мать так, что забыл про все остальное. В том числе и про брата.

— Про брата? — прошептала Рада.

— У твоего отца был брат. Младший. Велегор. — Святозар повернулся к стене и указал на одну из двух оборванных ветвей. — Здесь вот, видишь, руна зачеркнута. Лоза сожжена. Это значит проклят. Родовым проклятием. Велегор ушел в темную магию. Не слабый был, сильный, может, сильнее Велемира. Но тьма, она не слабых берет, она жадных выбирает. Велегор был жаден до силы. Прародители вашего рода его и прокляли. Своей рукой, своим огнем. — Он коснулся выжженного следа на лозе. — Вот этот ожог. Родовой. Он не убил Велегора.

Хуже. Он сделал его вечным. Проклятым. Живущим в тени, не способным ни умереть, ни вернуться.

Рада стояла неподвижно, впитывая каждое слово, и руки ее сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Она не плакала. Она разучилась плакать в пятнадцать, когда все случилось, когда Пересвет привел ее сюда, в этот кабинет, и Святозар показал ей Стену в первый раз. Тогда она не понимала. Сейчас поняла.

— Но как могли сжечь? — вдруг перебила Рада, и голос ее стал резким, будто она поймала собеседника на противоречии. — Огня‑то не было! В роду давно, задолго до него ни пепла, ни копоти, ни гари!

— Огонь был, — ответил Святозар, и в голосе его не было ни уклончивости, ни жалости. — Только не тот, что лижет бревна. Огонь был в роду. Пламя памяти не оставляет сажи, оно выжигает суть. Потому проклятие и легло так тяжело: род сам обратил свой огонь против себя. За то и вернули тебе силу, чтобы чашу весов удержать.

Рада замолчала, перебирая в уме это новое знание. Потом спросила быстро, словно боялась, что передумает:

— Давно Вам сие ведомо?

— С недавней поры, — ответил Святозар честно, посмотрев в сторону Гостя. — Пересвет дал книгу. Там я нашел запись. Одну‑единственную, затертую почти до невидимости, зажатую между перечнем жертвенных дней и счетными ходами. Но он ее ухватил, как рыбак вытягивает из мутной воды серебряную чешуйку. Там говорилось о пламени, что обернулось проклятием.

Рада шагнула к стене, и пальцы ее невольно потянулись к темному силуэту тени, но замерли в воздухе, не коснувшись.

— Он хочет, чтобы я умерла, — сказала Рада. Не вопрос, утверждение.

— Он жаждет, чтобы род угас, — ответил Пересвет. — В тебе последняя капля древней крови. Падешь, и чары рухнут.

Столько мыслей кружилось в ее голове, столько вопросов теснилось, не находя выхода.

— Почему эта тень появилась только сейчас? — спросила Рада, не отрывая взгляда от стены. — Многие годы ее не было. Что изменилось?

Пересвет помедлил, то ли сомневался в ответе, то ли ответ ему самому не нравился:

— Ибо ныне проклятый обрел новую силу. Тень — это ее отражение. Пока Велегор был слаб, тень спала, не проступала на камне. Как рана, затянутая тонкой кожей, а под ней гной. Но теперь он обрел новую силу. Даже камень стены дрогнул от той мощи. Руна осталась прежней, а тень за ней проснулась.

— Я хочу увидеть эту запись, — сказала Рада твердо. — Хочу пойти в библиотеку, посмотреть ту книгу.

Святозар молча показал направление рукой, приглашая Княгиню в его владения. Рада на ходу обернулась к подруге: «Идешь?».

Злата стояла у приоткрытой балконной двери, в лицо ей дул осенний ветер, шевеля пряди, что выбились из-под ленты. Она обернулась медленно, с выражением такого нескрываемого, такого глубокого личного ужаса, будто ей предложили идти не в библиотеку, а на казнь:

— Что… опять в библиотеку?

Отряд замер. Пересвет прикрыл глаза и тихо проговорил:

— Родная, знание не оковы.

— Нет, Пересвет. Знание — это пыль, клещи и пауки. А я в красивом платье. — Она провела рукой по струящемуся полотну, и нити, повинуясь, скользнули, обнажив плечо, и снова сомкнулись. — Не бывать пауку и шелку в дружбе, одно погибель другому.

Пересвет открыл глаза. Он чувствовал, как в груди у Святозара ворочается сомнение о магической сущности Гостьи — тяжелое, угловатое, будто кусок необтесанного камня. Но также видел: не сегодня правда распахнет перед Воеводой свои двери. Придут миг и час того откровения, высеченные на невидимой руне времени, и тогда Богатырь сделает свой выбор. Но до той поры много бурь промчится над землями Государства.

Также легкость и веселость речи магини не могли обмануть Пересвета, читал он все хитросплетения и игру, затеянную Златой. Не мог не восхититься замыслом, родившимся на школьном дворе, и ждал финала, скрытого от него звездной завесой времени, обнажившей лишь отсвет ног, ступающих по камням Стожар Круга. До той поры судьба держала его с девушками. Поэтому спокойно посмотрел на Раду и сказал голосом, что не меняется от века к веку, ровным, как течение глубокой реки:

— Друг мой светлый, пойдем. Свитки не дождутся.

Святозар по-отечески улыбнулся и произнес гостеприимно и уважительно:

— Останься здесь, маг Златослава. Пусть мой кабинет станет твоим убежищем, пока друзья разбираются с тенями. Скоро буду, даю слово.

Злата сделала легкий благодарственный поклон и, едва шаги гостей растворились в полумраке коридора, шагнула на балкон.

В тот же миг солнце ударило по ткани ее платья, и оно вспыхнуло сотней огненных нитей, словно соткано было не из шелка, а из закатных лучей. Свет озарил двор, на мгновение выбелив тени, сгладив шероховатости камня и превратив обычную брусчатку в золотую мозаику.

На миг жизнь остановилась. Богатыри замерли с поднятыми мечами, дядьки и старшие по строю застыли посреди отданного приказа, даже ветер, казалось, притих, не решаясь шевельнуть край ее накидки. Время повисло, как натянутая струна, звеня от напряжения.

А потом двор взорвался новыми звуками: резким ревом мечей, глухим ударом дерева о дерево, тяжелым топотом сапог по камню, отрывистыми командами ратных. Каждый хотел произвести впечатление на невиданной красоты гостью: кто-то нарочно делал выпад резче, кто-то крутил клинок так, что сталь пела, кто-то бил в щит, и звук этот летел через весь двор, звонкий и гордый.

Злата стояла, чуть склонив голову, и купалась в этом шуме — в лязге стали, в хрусте дерева, в тяжелом дыхании тренирующихся, в криках, что были громче любых аплодисментов и пышных речей. Она не улыбалась, но в ее глазах мелькало удовольствие, будто этот грохот был ей ответом, признанием, целой речью, сказанной на языке силы.

***

Земля богатырей начиналась с камня. Не с ворот, не со стен, а с камня. Огромный валун, поросший серым мхом, стоял на распутье, там, где дорога из леса выходила на открытый берег. Камень был старше дороги, старше леса, может быть старше самой реки, что текла рядом, лениво шевеля тяжелой водой. Говорят, сам Богатырь Мечибор воздвиг его здесь. Поверхность камня была испещрена надписями, грубо высеченными, врезанными в гранит твердой рукой, а, может, и не рукой вовсе, может сам родил эти строки из своей глубины.

Надписей было несколько, и каждая указывала путь: «Идущему с миром — прямо, к воротам. Идущему с вестью — налево, к колокольне. Идущему с мечом — назад. Мечиборов Град меча не ждет, но встретит его мечом же».

Пониже, другой рукой, в другое время, может, в столетие, может, в два: «Кто ищет силу — найдет ее здесь. Кто ищет покой — обретет его здесь. Кто ищет чужое — потеряет свое».

Еще ниже, едва различимое, стертое дождями и ветрами до темных царапин: «Камень помнит. Стена помнит. Река помнит. Забудешь ты — не забудет никто».

Путник, остановившийся у камня, мог выбирать. Но камень выбирал за него, это всякий знал, кто хоть раз проходил мимо. Одних он пропускал, других разворачивал. Не силой, тяжелым молчанием, от которого хотелось бежать или, наоборот, стоять и слушать, пока не услышишь ответ.

За камнем дорога разветвлялась, но все тропы вели к одному — к скале, что вставала из воды, как кулак из земли. Серая, морщинистая, изъеденная ветрами, она нависала над рекой, и в ее теле, будто вросшая в камень, стояла Твердь Богатырская — главный терем воеводы, с Родовой Стеной, сердцем Мечиборова Града.

Терем был вырублен прямо в скале, не построен, а вырезан, словно кто-то взял гигантский резец и выскоблил из камня комнаты, переходы, лестницы. Снаружи видны были лишь фасад из тесаных плит, резные наличники да балкон. С этого балкона открывался весь Град: от дальних караулов до причальных мостков, от тренировочных полей до башен на холмах. Воевода вставал здесь по утрам и смотрел на свою землю, не как хозяин, а как страж, которому доверено. Под теремом, в толще скалы, были пещерные склады: сухие, прохладные, с тяжелыми дверями, окованными железом. Там хранили зерно, сушеное мясо, вяленую рыбу, запасные тетивы и наконечники. Запасов хватало на полгода осады, и это было не тщеславие, а привычка: Град помнил времена, когда осада длилась дольше.

К западу от терема, по высокому обрывистому берегу реки, тянулся Сторожевой Яр — первая линия Града, его глаза. Крутые склоны, поросшие кустарником, падали к воде отвесно, и спуститься по ним можно было лишь в нескольких местах, известных караульным да местным козам. На гребне яра, через равные промежутки, стояли дозорные вышки: легкие, из жердей и шкур, не крепости, а точки, с которых видно на много верст вперед. Отсюда просматривались дальние подступы: луга, перелески, изгиб реки, дорога, что вела к камню на рубеже. Склоны Яра сами по себе служили стеной: конница не спустится, пехота не поднимется незаметно, а тот, кто рискнет, окажется на открытом месте под стрелами с гребня. Потому Сторожевой Яр не укрепляли частоколом, природа постаралась сама. Лишь в трех местах, где склон был положе, стояли рогатки и завалы из бревен.

Там, где река делала крутой поворот, охватывая скалу с двух сторон, стояла Крепь на Водах — крепость, опирающаяся на воду, как на два щита. С востока и юга реку не перейти: быстрое течение, глубокий фарватер, илистое дно, что засасывает коня по брюхо. С запада и севера — земляной вал с частоколом и двумя воротами, тяжелыми, окованными медью.