Конечная остановка

Валерий Савицкий

Конечная остановка

Глава первая

Утро началось не со звонка будильника, а с попытки не услышать его.

Телефон дрожал где-то под подушкой. Я проснулся от вибрации, но не открыл глаз. Полежал, надеясь, что звук прекратится сам или мне приснится, что сегодня выходной. Телефон продолжал гудеть, задевая пружину кровати короткими неровными толчками.

Я сунул руку под подушку, нащупал край чехла и выключил будильник.

В комнате стало тихо.

Я ещё немного полежал, не шевелясь. Если не двигаться, можно было представить, что день пока не начался. За окном темнота казалась плотной и неподвижной. В стекле отражалась моя комната: шкаф, письменный стол, сложенная на спинку стула одежда, пустая чашка, компьютер. На мониторе застыла заставка игры. Я оставил его включённым ночью и теперь видел на тёмном экране собственное размытое отражение.

Сколько я спал? Четыре часа? Пять, если повезло. Вчера я собирался выйти из игры после последнего матча. Потом начался ещё один. Потом ребята сказали: «Ну давай, последний — и всё». Я согласился. После последнего почему-то захотелось посмотреть, что там в чате. Потом я зашёл на видео, потом ещё на одно. В какой-то момент часы показали два сорок семь, и я решил, что уже нет смысла ложиться рано.

Удивительно, как легко убедить себя, что поздно ложиться всё равно, если завтра вставать рано.

Я повернулся на спину. Одеяло сползло на пол, одна нога мёрзла. Стало понятно, что лежать дальше холоднее, чем вставать. Это было не совсем правдой, но подходило для того, чтобы начать двигаться.

Ноги коснулись пола. Я посидел на краю кровати, опустив голову. Внутри всё было тяжёлым, словно за ночь меня не восстановили, а только оставили на зарядке с неисправным кабелем. Я знал, что надо подняться, умыться, одеться, успеть на автобус и доехать до колледжа. Всё это занимало не так уж много времени. Я проделывал это пять дней в неделю. И всё равно каждый шаг требовал отдельного решения.

Встать.

Взять телефон.

Найти носки.

Открыть дверь.

Ничего сложного. Просто список маленьких действий, который почему-то выглядел длиннее, чем должен был.

Я включил свет. Глаза заболели от резкости. На столе стояла вчерашняя кружка с чайным ободком внутри, рядом валялись упаковки от печенья и зарядный кабель. Рюкзак лежал на полу открытым. Из него торчала тетрадь с загнутым уголком, которую я не доставал уже несколько дней.

Я посмотрел на всё это и не почувствовал ни раздражения, ни желания прибраться. Только заметил, что кружка стоит слишком близко к клавиатуре. Отодвинул её на край стола.

В комнате было холодно. Я натянул спортивные штаны, достал из шкафа джинсы и долго выбирал между двумя свитерами, хотя разница между ними заключалась только в том, что один был чуть менее растянут на локтях. Выбрал тот, что оказался сверху. Потом нашёл носок под столом, второй — внутри ботинка. Надел оба, не проверяя, одной ли они пары.

В ванной горела лампа с жёлтым оттенком. Я открыл кран и подержал лицо под холодной водой. Несколько капель стекли за воротник. На зеркале высохли разводы, так что моё отражение распадалось на куски: лоб, глаза, половина щеки.

Под глазами потемнело. Волосы примялись с одной стороны и торчали с другой. Я провёл по ним мокрой ладонью, не добившись ничего.

— Отлично, — сказал я зеркалу.

Голос прозвучал хрипло. Не то чтобы я хотел кому-то что-то сказать. Просто тишина в квартире иногда становилась слишком отчётливой.

На кухне пахло моющим средством и остывшим чаем. На столе лежала мамина записка, прижатая сахарницей.

«В контейнере суп. Разогрей, пожалуйста. И не забудь купить хлеб».

Я прочитал записку дважды. Не потому что не понял. Просто взгляд сам вернулся к первой строчке: «В контейнере суп». Мама оставила его вечером, перед тем как уйти на ночную смену. Я не слышал, когда она вернулась. Наверное, проспал. Или она пока не приходила. Я уже не знал.

В холодильнике действительно стоял пластиковый контейнер. На крышке маркером было написано моё имя. Я открыл его, посмотрел на суп и закрыл обратно. Есть не хотелось. Запах был нормальный, ничего особенного — картошка, морковь, что-то мясное. Просто мысль о ложке, тарелке, микроволновке и необходимости потом её вымыть казалась лишней.

Я взял со стола мандарин, покатал его в ладони и положил обратно.

Мама писала мне, что суп надо разогреть, не спрашивала, буду ли я. Так было проще для нас обоих. Она могла заботиться, не требуя ответа, а я мог принять эту заботу, не объясняя, почему всё равно не ем.

Я налил воды в стакан и выпил стоя. На подоконнике лежал пакет с мандаринами, уже сморщившимися. Кухня была такой, какой и должна быть кухня человека, который живёт с матерью: чайник, микроволновка, магнит с расписанием автобусов, календарь с крупными цифрами, список покупок. Ничего особенного. Ничего плохого. Просто место, через которое я проходил утром и вечером.

Я взял хлеб из хлебницы, проверил пакет и обнаружил там две тонкие корки. Мама просила купить новый. Я снова посмотрел на записку. Потом на часы.

Времени хватало, если не задерживаться.

Времени не хватало, если задерживаться.

Я положил хлеб на место и решил купить по дороге. Решение было принято, дело сделано. Я почувствовал короткое облегчение, хотя ничего ещё не купил.

В комнате я собрал рюкзак. Тетрадь, зарядка, ручка, бумажник. Проверил телефон. Батарея — пятьдесят семь процентов. На экране несколько уведомлений: сообщения из группы колледжа, реклама, напоминание о задании, которое надо было сдать вчера. Я смахнул уведомление о задании, не открывая.

В группе уже спорили о расписании. Кто-то написал, что первую пару могут перенести. Кто-то ответил, что преподаватель ничего не переносил. Я набрал: «Кто-нибудь знает точно?» — и стёр. Если расписание изменится, мне скажут. Если не скажут, я всё равно поеду.

В этом заключалась одна из удобных вещей моей жизни: можно было не принимать решений, пока за тебя их принимают обстоятельства.

Я проверил рюкзак ещё раз, хотя знал, что ничего не забыл. Потом надел свитер и куртку. Шарф лежал в рукаве, и я вытянул его, распутав петлю. На полке у двери стояли ботинки. Правый ботинок был мокрым с прошлого вечера — я наступил в лужу, когда возвращался от магазина. Теперь кожа подсохла, но внутри оставалась сырой.

Я всё равно его надел.

Перед выходом я посмотрел на компьютер. Монитор погас, но системный блок гудел тихо и ровно. Можно было вернуться и выключить его. Можно было оставить. Я оставил.

Дверь захлопнулась за спиной.

Лестничная клетка пахла сыростью, чьим-то завтраком и краской, которой месяц назад покрасили стены. Лампочка на площадке мигала. Я спустился по ступенькам, придерживаясь за перила, и вышел на улицу.

Зима ещё не решила, чем хочет быть. Снег лежал у бордюров грязными кучами, а на тротуаре смешивался с водой. Небо над домами оставалось тёмно-синим. Фонари не погасли, хотя день уже должен был наступить. На остановке стояли четыре человека: женщина в светлом пуховике, мужчина с большим рюкзаком и двое студентов, которых я видел несколько раз, но не знал по именам.

Я встал чуть поодаль.

Автобус должен был прийти через шесть минут. Я это знал, потому что проверил расписание ещё ночью. Тогда казалось, что до утра далеко. Сейчас шесть минут растянулись, и я достал телефон.

В группе снова писали. Один из однокурсников прислал фотографию своего кота, забравшегося в коробку. Я поставил реакцию и убрал телефон.

На улице было тихо. Машины проезжали редко, шины шуршали по мокрой дороге. Женщина на остановке несколько раз поправила шарф. Мужчина с рюкзаком смотрел на экран. Двое студентов говорили о зачёте. Один смеялся, второй отвечал ему так, будто они продолжали вчерашний разговор.

Я слушал, не пытаясь присоединиться.

Было странно, как много людей каждый день делают одно и то же. Просыпаются, надевают куртки, выходят на улицу, ждут автобус. У всех, наверное, есть дела, которые нельзя отложить, люди, которым надо позвонить, планы на вечер. Они двигаются по своим маршрутам, даже когда не хочется.

Я тоже двигался.

Иногда я думал, что должен чувствовать себя счастливее. У меня была мать, у которой всё более-менее нормально со здоровьем. Были друзья — пусть не близкие, но свои. Учёба шла, пусть без особых успехов. Компьютер, игры, интернет, возможность заказывать еду, когда не хотелось готовить. Не было какого-то одного события, после которого всё испортилось. Никакой большой катастрофы. Никакой причины, которую можно было бы назвать и предъявить миру.

Просто почти все дни были одинаковыми, и ни один не казался особенно нужным.

Я не думал: «Хочу умереть». Это было бы слишком громко, слишком похоже на фразу из фильма. Я скорее хотел перестать быть настолько уставшим от простых вещей. Хотел открыть глаза утром и не ощущать, что я уже опаздываю в собственную жизнь. Хотел однажды вернуться домой и не сразу включить компьютер только потому, что не знаю, чем ещё занять вечер.

Но желать чего-то конкретного тоже было трудно. Желание требовало направления. А я давно двигался по инерции.

Автобус показался из-за перекрёстка. Я убрал телефон в карман. Он подъехал к остановке, тяжело притормозил и раскрыл двери. В салоне было тепло, пахло мокрой одеждой, пластиком и дизельным выхлопом.

Я вошёл и приложил карту.

Водитель не поднял глаз. Я прошёл к свободному месту у окна, туда, где обычно сидел, если место было. Сел, снял рюкзак и поставил между ног. Куртку не расстегнул. В салоне было теснее, чем казалось снаружи: люди сидели через одного, у прохода стоял мужчина в тёмной шапке, ближе к задней двери держалась девушка с наушниками.

За окном поплыли фасады. Я смотрел на них, но не запоминал. Один дом, потом магазин, потом аптека с яркой вывеской. Перекрёсток. Пешеходный переход. Двор, где коммунальщики сгребали снег в кучу.

Я достал телефон. Наушники были в кармане. Провод запутался вокруг ключей. Я расправил его, вставил один наушник, потом второй, выбрал плейлист.

Музыка началась с тихого гитарного вступления. Я слушал эту песню уже столько раз, что мог представить следующую ноту раньше, чем она звучала. Это было удобно. Песня не требовала внимания, но заполняла пространство. Ни с кем не надо было говорить. Не нужно было смотреть, кто что делает. Можно было сидеть и позволить дороге идти самой.

Я откинулся на спинку и прижал лоб к стеклу. Оно было холодным. Автобус качнулся на выбоине, и моя голова слегка стукнулась о раму. Я поправил наушник.

Телефон показал новое сообщение от друга.

«Сегодня зайдёшь?»

Я прочитал его, но не ответил. Возможно, он хотел поиграть вечером. Возможно, просто проверял, жив ли я. Мы иногда переписывались так: короткий вопрос, короткий ответ, пара шуток, потом каждый исчезал в своих делах.

Я набрал: «Посмотрим». Удалил. Написал: «Устал, наверное». Стер и это.

В итоге отправил: «Не знаю, напишу».

Это было правдой, хотя ничего не объясняло.

За окном закончились знакомые дома, начался широкий проспект. Автобус набирал скорость. Солнца не было, только светлела полоска неба над крышами. Я закрыл глаза на несколько секунд. Потом открыл, чтобы не проехать свою остановку.

Я знал, сколько ещё ехать. Двенадцать минут, если светофоры не задержат. Потом пройти через двор, подняться на третий этаж, отстоять пару, сделать вид, что слушаю. На большой перемене купить кофе из автомата или вообще ничего не брать. После занятий снова автобус, дом, еда, компьютер.

Ничего страшного. Только список, который повторялся.

Я попробовал не думать о нём. Уставился на отражение в окне. За ним город двигался размытыми полосами. В стекле моё лицо смотрело куда-то мимо меня. Наушники скрывали шум салона, но не полностью. Я слышал, как автобус скрипит на поворотах, как кто-то кашляет, как дверь у задней площадки дребезжит на кочках.

Песня закончилась. Началась следующая — более медленная, с ровным ритмом ударных. Я хотел переключить, но не стал.

Сон подступал незаметно. Сначала просто начали тяжелеть веки. Потом я поймал себя на том, что не помню, какой дом проехал последним. Я выпрямился и посмотрел в окно. Дорога была знакомой. Мы ещё не доехали до развязки.

Я снова закрыл глаза, всего на пару секунд.

Автобус плавно качнуло в сторону. Голова завалилась на стекло. Я услышал в музыке длинный низкий звук, похожий на протяжный гул двигателя. Может, он всегда там был. Я не помнил.

Мне снилось что-то обрывочное. Не сон даже — отдельные кадры без связи. Песок на школьном дворе. Белая стена. Я стою в очереди за чем-то, но не знаю за чем. Кто-то зовёт меня из соседней комнаты, а я не отвечаю, потому что не хочу вставать.

Потом стало жарко.

Я пошевелился, но не проснулся. Под воротником куртки накопилось тепло. Рукав давил на запястье. Я попытался снять куртку во сне, будто можно было стянуть её, не открывая глаз.

Автобус резко дёрнулся.

Голова ударилась о стекло.

Я очнулся и сразу снял один наушник. Музыка продолжала играть, но в салоне стояла такая тишина, что она показалась чужой.

Я моргнул. Сначала увидел собственное отражение. Потом — свет, слишком яркий для зимнего утра.

За окном не было улицы.

Только солнце и песок, уходящий к горизонту.

Глава вторая

Пассажиры

За окном не было улицы.

Только солнце и песок, уходящий к горизонту.

Я снял второй наушник. Музыка оборвалась, и вместе с ней исчезло последнее объяснение происходящему. Остался гулкий салон, потрескивание остывающего металла и чьё-то неровное дыхание.

Я продолжал смотреть наружу, будто пустыня могла смениться знакомым перекрёстком, если не моргать. Этого не случилось. Автобус стоял неподвижно. Под окнами песок был почти белым, дальше желтел, а у самого горизонта расплывался в дрожащей от жары полосе. Небо занимало слишком много места. Ни одного провода, ни столба, ни крыши, ни даже тёмной точки, которая могла бы оказаться машиной.

Я повернул голову к салону.

Люди тоже смотрели на меня. Не все, но достаточно, чтобы я почувствовал себя виноватым за то, что проснулся позже них и ничего не понимал.

— Мы где? — спросил я.

Женщина у окна ответила длинной фразой. Слова были незнакомые, резкие и быстрые. Она показала на переднюю часть автобуса, потом на дверь. Мужчина рядом с ней заговорил в ответ, громче и раздражённее. Я посмотрел на них, потом на остальных.

— Кто-нибудь понимает, что она говорит?

— Она тоже хочет это узнать, — произнесла девушка у прохода.

Говорила она негромко, и я не сразу понял, что обращается ко мне. На вид ей было примерно столько же, сколько мне, может, немного меньше. Тёмные волосы собраны в низкий хвост, светлый свитер, рукава чуть длиннее ладоней. На коленях лежала раскрытая тканевая сумка. Она держала её обеими руками, словно сумка могла удержать всё остальное на месте.

— Ты её понимаешь? — спросил я.

— Нет. Но она показывает на дверь и на водителя. Наверное, спрашивает то же, что и мы.

В её голосе не было ни растерянности, ни уверенности. Скорее спокойное наблюдение человека, который боится сделать лишнее движение и поэтому сначала смотрит.

Я снял куртку. Под свитером уже стало влажно. Сложил её на сиденье, но не сел. Вдоль прохода стояли люди, и никто не знал, куда девать руки. Один мужчина держался за поручень. Пожилая женщина с короткими седыми волосами прижимала к груди кожаную сумку. Парень в выцветшей чёрной футболке с нашивками на куртке сидел на подлокотнике и вертел в пальцах металлическое кольцо. У него были бритые виски, длинная чёлка и выражение лица, будто его разбудили не в пустыне, а посреди скучного разговора.

У переднего ряда высокий мужчина с коротко стриженными волосами наклонился к двери. На нём была тёмная куртка с потёртыми локтями, ремень и тяжёлые ботинки. Он дёрнул ручку, отступил и посмотрел на водителя.

Только теперь я заметил, что его нет.

Я пошёл вперёд.

— Водитель! — крикнул я.

Мой голос отразился от стекла и вернулся ко мне слишком громким. За перегородкой было пусто. На сиденье лежала тёмная кепка. Руль стоял чуть повёрнутым, ключ оставался в замке. На полу у педалей темнела узкая полоса, похожая на кровь.

Я замер.

— Что там? — спросил кто-то сзади.

— Никого, — ответил я. — Водителя нет.

Мужчина с короткой стрижкой провёл пальцем по трещине в нижнем углу лобового стекла, не касаясь самого стекла. На лице у него появилась складка между бровями.

— Автобус ударился, — сказал он. — Или его ударило. В любом случае это не обычная остановка.

— Вы механик? — спросила девушка с сумкой.

— Ремонтирую автобусы. Денис Котов.

Он произнёс это так, будто представлялся не группе незнакомцев, а диспетчеру, которому требовалось сообщить фамилию перед вызовом. Потом указал на дверь.

— Не открывается. Замок заклинило или деформировало раму.

— А водитель? — спросила пожилая женщина.

— Не знаю.

В этот раз Денис не стал добавлять ничего, чтобы смягчить ответ.

Высокий мужчина шагнул к нему.

— Сергей Лапин. Военный. Сначала проверим салон, потом окна и выходы. Никто не уходит один.

— А если я хочу уйти один? — отозвался парень в чёрной футболке. — Это автобус, не ваша часть.

— Марк, — сказала девушка у прохода тихо, будто уже знала его. Потом, заметив мой взгляд, добавила: — Он сам так назвался. Я слышала, когда мы только очнулись.

Марк посмотрел на неё, но ничего не ответил. На шее у него висела цепочка с маленьким металлическим ключом. Он убрал её под футболку и слез с подлокотника.

— Мы должны понять, что снаружи, — сказал Сергей. — Но сначала осмотрим автобус. Если есть пострадавшие, их надо найти.

— Пострадавшие? — переспросил мужчина в пиджаке. Он сидел у окна и до этого не произнёс ни слова. — Здесь никого нет. Мы целы.

— Водителя нет, — сказал я. — Это уже кто-то.

Мужчина посмотрел на меня, будто хотел возразить, но передумал.

Девушка с сумкой поднялась. Она была невысокой, худой, держалась прямо. Глаза у неё казались сонными, но движения были собранными. На груди под свитером виднелся край бейджа на шнурке. Она заметила, что я на него смотрю, и спрятала бейдж.

— Я Лера, — сказала она. — Валерия Миронова. Учусь на медицинском.

— Илья, — ответил я. — Илья Серов.

Я пожалел, что представился. Это прозвучало слишком официально, будто мы встретились не в автобусе без водителя, а на занятии, где преподаватель просил назвать фамилию и номер группы. Лера кивнула, не улыбаясь.

— Кто-нибудь ударился? — спросила она.

Сонный парень в армейской куртке поднял руку. На запястье у него наливался красный след. Лера подошла, попросила показать руку, осторожно ощупала, спросила, болит ли. Парень ответил, что только ушибся. Она проверила пальцы и сказала пошевелить ими.

Я смотрел, как она работает. Не как врач, наверное, — скорее как человек, который помнит последовательность действий и держится за неё. Вопрос, осмотр, короткий вывод. Когда парень поблагодарил её, она ответила «ничего» и отвернулась раньше, чем он успел продолжить.

— Телефоны, — сказал Сергей. — Проверим связь и время.

По салону прошёл шорох. Люди достали мобильные, кто-то поднял их к окнам. На моём экране время исчезло; осталась только батарея. Я нажал кнопку блокировки, перезапустил телефон, проверил сеть. Ничего.

— У меня вообще нет сигнала, — сказал я.

— У всех так, — отозвался мужчина с большим рюкзаком. Он говорил на нашем языке и держал телефон в вытянутой руке, словно аппарат мог поймать сеть, если поднять его выше. — GPS тоже не показывает карту. Только пустой экран.

— Вы его перезагрузили? — спросил Сергей.

— Да. Я не первый раз пользуюсь телефоном.

Марк хмыкнул.

— Уже хорошо. Значит, остался один способ узнать, где мы. Посмотреть в окно.

— Посмотрели, — сказал Сергей. — Теперь давайте без комментариев.

— Я могу молчать. Только не обещаю, что вам понравится результат.

Лера отошла к женщине у окна. Та всё ещё говорила на незнакомом языке, но теперь голос её дрожал. Лера показала на воду, затем на неё саму. Женщина поняла, кивнула и достала из сумки маленькую бутылку. Лера не стала брать её, только помогла открутить крышку.

У автобуса было семнадцать человек, если считать меня. Я пересчитал дважды, хотя не знал, зачем. Пятеро сидели или стояли отдельно и говорили на языках, которых я не понимал. Остальные отвечали мне, спрашивали, спорили на русском. Они тоже были чужими, но хотя бы их слова доходили.

Седая женщина назвалась Анной Павловной Беловой. Она бывшая учительница географии, сказала это с такой интонацией, словно ожидала, что профессия немедленно даст ей право объявить, где мы находимся. Рядом с ней сидел Роман Шевцов, бухгалтер, который вежливо кивал и не вмешивался. Оксана Руденко, женщина в светлом пуховике, каждые несколько секунд проверяла телефон и сжимала его обеими руками. Она сказала, что у неё дома сын, и попросила не задерживать их разговорами.

Павел Громов, курьер, попытался пошутить, что, если автобус доставил их в пустыню, доставка наверняка будет бесплатной. Никто не засмеялся. Он улыбнулся сам себе и замолчал.

Девушка с камерой на шее представилась Милой Астаховой. Она делала фотографии, но по просьбе Сергея убрала аппарат, пока мы разбирались с дверями. Тимур Сафаров, повар, проверял, что у него в сумке: два бутерброда, яблоко и бутылка воды. Элина Петрова, юристка, задавала точные вопросы — кто видел, как автобус остановился, кто помнит последний поворот, кто знает номер маршрута. Никто не мог ответить уверенно.

Пятеро иностранцев назывались по очереди, но имена смешивались у меня в голове. Мужчина, который говорил по-арабски, показал на себя и произнёс «Юсуф». Женщина, говорившая по-польски, повторила «Марта». Девушка с короткой стрижкой назвала себя Чэнь Линь. Высокий музыкант с потёртым футляром от инструмента произнёс «Диего». Последняя, с аккуратно заплетёнными волосами, повторила «Амина» и показала на трещину в стекле.

Амина говорила по-французски. Она явно хотела объяснить что-то о повреждении, но мы не понимали слов. Денис подошёл к ней, указал на стекло и жестом спросил, не знает ли она, как оно треснуло. Амина развела руками, затем показала пальцами на несколько направлений, будто изображала удар и движение. Денис внимательно смотрел, но не смог разобрать смысл.

— Нужен переводчик, — сказал Павел.

— А где его взять? — спросила Элина.

— В интернете. Если сеть появится.

— Если сеть появится, мы вызовем спасателей, — сказал Сергей. — Пока проверим двери.

Я потёр ладонью лоб. Голова была тяжёлой после сна, и жар от стекла быстро проникал в салон. Я всё ещё надеялся, что есть простое объяснение. Может, это какая-то аварийная ситуация, мы в автобусе, нас вывезли на съемочную площадку, а водитель ушёл за помощью. Может, я сплю. Может, я всё ещё в автобусе по дороге в колледж, а это просто сон, который рассыплется, когда я снова закрою глаза.

Я ущипнул себя за руку. Больно было не сильно, но достаточно, чтобы я перестал надеяться на сон.

— Илья, — сказала Лера. — Ты в порядке?

Я посмотрел на неё. Вопрос прозвучал так, будто она видела, как я щипаю себя, и не собиралась делать из этого выводов.

— Не знаю.

Она кивнула, словно этого ответа было достаточно.

— У меня тоже пока нет другого ответа.

Сергей и Денис проверяли переднюю дверь. Денис просунул пальцы в щель, попытался понять, где зацепился механизм. Сергей помогал ему, упираясь плечом в створку. Дверь не двинулась. Потом они попробовали заднюю. Там было то же самое: металл выгнулся, резиновый уплотнитель зажало песком или деформацией.

— Можно выбить стекло, — сказал Марк.

— И получить порезы, — ответила Лера.

— Тогда открывайте дверь.

— Если начнём бить всё подряд, можем повредить раму сильнее, — сказал Денис. — Надо понять, что именно заклинило.

— Пока вы понимаете, нам становится жарче, — заметила Оксана. — Давайте уже что-нибудь делать.

Соня, школьница с короткой чёлкой, стояла возле средней двери и пыталась открыть её руками. Она сказала, что не чувствует себя плохо, просто ей душно. Оксана сразу шагнула к ней, спросила, сколько ей лет и где родители. Соня ответила, что ей семнадцать и что она не маленькая. Оксана не стала спорить, но всё равно осталась рядом.

Я отошёл к окну. В песке под автобусом виднелись неглубокие борозды. Не следы шин — скорее длинные царапины, будто автобус протащило по поверхности. Я присел и прижал ладонь к полу. Пол был тёплым. Где-то снизу снова раздался сухой стук.