Господин Биант и его друзья

-

В который раз лечу «Москва – Одесса», опять не выпускают самолёт.

Ну, и конечно, весь альпинистский репертуар:

«Парня в горы тяни – рискни!»,

разумеется, «Скалолазка», «Прощание с горами», «Она была в Париже».

После чего с чудесным настроением – в библиотеку!

И особенные минуты счастья, когда, выбрав книги, уже дома, забираешься на чердак и там ты принадлежишь только себе и погружаешься в мир приключений, необыкновенных событий и людей. Помню, что даже завидовала мальчикам, что не могу стать рыцарем. Мысленно, вместе с героем, за кого переживаешь (Айвенго, Робин Гуд, д’Артаньян и др.), представляешь воочию, участвуешь во всех этих приключениях, мы же были сами себе режиссёры в этот момент. И так, как ты «видишь», никто лучше тебе эту картинку не покажет. Воображение и фантазию трудно развивать без чтения.

Позже–то я, конечно, отождествляла себя с прекрасной дамой, ради которой и совершали свои подвиги герои романов. Это удивительное, на самом деле, занятие. И детская классика вся такова.

-

«Что вам задали читать на лето?» —спрашиваю девчонок.

-

Сказки Пушкина, «Записки охотника» Тургенева, баллады Лермонтова. «Даже начинать не хочется», —это уже сказала Наташа.

Тут уже я не выдерживаю и говорю, что с удовольствием почитала бы эти книги.

-

Да я заглянула, в «Записки охотника», там одна природа, то лес, то закат, то восход солнца описывается, никакого действия, неинтересно.

-

Да что ты? Как неинтересно? Это же удивительно красиво! Ты понаблюдай с книгой в руках. Я так на каникулах и читала, сидя на чердаке, наблюдая эти роскошные восходы и закаты над лесом, который стеной стоит за домами соседней улицы. Те же переливы оттенков облаков: от розового, до малинового с золотым, как было и во времена Тургенева. У него природа - тоже участник событий. Она может быть безмятежной, а может быть стихией, под стать переживаниям героев. А уж сказки Пушкина и баллады Лермонтова!– этим я зачитываюсь всегда и нахожу что-то новое. Они очень мудрые, эти истории. Не надо завидовать, не надо жадничать, может быть в сказках Пушкина и старуха, и поп, и царь Кощей карикатурны, но они абсолютно узнаваемы. Ведь так же карикатурны и нынешние жадины, если бы они могли видеть себя со стороны. Кстати, начав читать Тургенева по программе, я так увлеклась, что пошла в библиотеку и взяла всё, что нашла. Повести о любви меня поразили, так тонко описаны переживания юных героев. Поэтому, когда при мне говорят, что у Тургенева только «Записки охотника», да роман «Отцы и дети», мне жаль людей, которые ограничивают себя самой короткой школьной программой. Перечитываю романы Тургенева до сих пор. И дневники его тоже очень интересны. Он употребляет к месту латинские фразы, что мне, как специалисту по древним языкам, особенно любопытно было увидеть. Например, он часто, видя талантливых молодых людей из низкого сословия, восхищаясь ими, говорил и писал в письмах и дневниках, spiritus flat ubi vult (перевод:

дух витает там, где хочет

). Эта фраза из Евангелия от Иоанна, но он употребляет сентенцию в контексте таланта, способностей. (Комментарий к афоризмам можно найти в большом словаре крылатых изречений под редакцией Я.М.Боровского – учителя моих великих учителей). Девочки ещё немного поиграли с малышом, и пошли домой. Расстилаю ему шерстяное одеяло на пол, и пускаю ребёнка поиграть с игрушками. Детки любят эту самостоятельность: поигрывая кубиками, шарами, они спокойны в такие моменты, особенно если мама у них на виду.

Ассоциации и воспоминания

Сама некоторое время перелистываю повести И.Тургенева. У меня к этому писателю и впрямь особенное чувство. Впервые увидев его портрет в учебнике хрестоматии по литературе, почувствовала что-то родное в его облике. Что же? Да дедушку моего родного, вот кого он мне напоминает! Достаю большую фотографию всей семьи на тот момент, когда я была маленькая. Он по-доброму улыбается в свои пшеничные усы, я сижу на коленях у него, рядом бабушка, мои дяди, тёти, родители, двоюродный брат.

Мне, наверное, было около четырёх лет, но я хорошо помню, как кадры давно увиденного кино, фотографически, отдельные эпизоды своей жизни в Самаре, у бабушки и дедушки. Даже, можно сказать, помню тактильные ощущения колючести его костюма и усов у меня над ухом. Костюм был чёрного цвета в тонкую белую полоску на большом расстоянии друг от друга. На мне короткое платье с крылышками, я сижу у него на коленях, дедушка наклоняется ко мне, смеётся и научает что-то сказать. Бабушка в это время гладит бельё тяжёлым, чёрным утюгом с углями внутри (время от времени их вытряхивали, чтобы нагреть, и снова туда же засыпали). Простыни белые, а старинный стол чёрного цвета, с витыми ножками. Она поворачивается, смеётся над тем, что я говорю, и её очки блестят в свете лампы от абажура, а нас с дедушкой я вижу в зеркале большого трюмо красивой, резной формы. Говорила, я по рассказам, так: «Баканя, талика талюска», а дедушка подучивал говорить: «Бабаня, старика старушка!», соответственно. Получалось, что мы её дразнили.

Мы сидим на диване тоже очень интересном, с зеркалами над полочками, на которых стоят белые слоники. Вообще, всё у бабушки с дедушкой было интересным. Швейная машинка «Зингер», старинный буфет, тоже чёрного цвета, весь резной, как формочки под шоколадные конфеты в дорогих коробках, красивые шкатулки, сшитые из открыток как лакированные, тяжёлые портьеры с кистями, и много чего ещё (один керогаз чего стоил!) Я даже помню вкус сливового варенья, с которым мы пили чай под шум этого самого керогаза. Действительно, помнятся и запахи морозного белья с улицы или керосина, который заливали в керогаз.

Чудесным местом обитания в квартире была и печь. Она и портьера с бархатными шишечками разделяли квартиру на две половины. Со стороны входной двери была топка для дров и плита, на которой готовили. Здесь же (как бы в прихожей), вдоль стены, за ситцевой занавеской, стояла кровать, а лазейка на печь, со стороны комнаты, рядом с диваном, тоже за ситцевой занавеской. На печи было уютно под лоскутным одеялом, да ещё котёнок с нами, детьми, тоже любил там бывать.

Помню одну пожелтевшую фотографию, где дедушка запечатлён молодым, стройным, морским офицером. Стоит с другом, оба с кортиками на поясе, на борту старинного корабля. Название его было написано на спасательном круге у них за спиной, на манер «Князъ Потёмкiнъ-Таврический»; фотографию, к сожалению, найти не удаётся, так как переезжали они много, и когда-то она затерялась. И как-то раз, когда дедушки уже не было, бабушка показала нам с двоюродным братом один интересный дом в старой части Самары. Это был двухэтажный дом, с деревянным верхом. Она таинственно пошептала нам, что в этом доме давно жил дедушка, но говорить об этом никому не надо, и мы буквально побежали от этого места. Мы поняли, что это какая-то тайна.

Потом, много позже, мы узнали историю дедушки и бабушки. Приняв революцию, дед, Павел Кириллович, вернулся домой после первой мировой войны. Узнав, что жена умерла, забрал сына Илью у родственников, какую-то мебель, что уцелело, да поселился в бараке. В доме расположилось госучреждение. Кто-то из его родственников был знаком с нашей будущей бабушкой, она тоже была вдовой, но красного командира; с сыном. И они объединились, люди из разных сословий, не своего круга, чтобы как-то выжить. Мне до сих пор горько и больно знать, что дедушка умер в мучениях от аппендицита, осложнённого перитонитом. Помню, когда мне было четыре с половиной года, как дед со своим братом, Кириллом Кирилловичем (инженер, жил в Риге), гулял со мной в парке. Оба высокие, элегантные, в костюмах и галстуках. Помню, как каталась на карусели с нелепыми, большими лошадками и слонами.

Вот такая банальная, наверное, для того времени история людей. Если бы не эта трагическая смерть, жизнь всей семьи, возможно, сложилась бы по– другому. Дедушка оставил нам хорошую дачу с большим домом, который собирался утеплять, хотел в нём жить. Закупил много брёвен и досок, они потом бесполезно лежали под окном в саду. Про бабушку тоже хочется рассказать, она того по праву заслуживает. У неё было старинное имя Неонила Елизаровна. Это была энергичная, стройная, неопределённого возраста женщина. «Когда ей минуло сорок лет, так она в одной поре и была до конца жизни», - сказала как-то о ней моя крёстная, жена дяди, сводного брата отца. У неё были хорошие волосы: густые, жёсткие, рыжеватые, всегда забраны в пучок, ей было не до причёсок. Всегда она что-то делала по дому. Варила обеды или варенье, шила, вязала, стирала. «Глаза боятся, а руки делают», – часто говорила она мне. Ходила всегда в блузах или свитерах самосвязанных и юбках, пышных, с нижними юбками непременно. Летом это были накрахмаленные белые юбки, а зимой фланелевые, тёплые. «Сухопарая была, вот и любила нижние юбки», - сказала о ней как-то моя тётя, сестра матери. Сама она на тот момент была молодой красавицей лет двадцати. По сегодняшним меркам наша бабуля была просто моделью, когда встретилась с дедушкой. В её чёрное маленькое платье из муара (плотный шёлк с тиснением, как бы с разводами, «гро-муар», как объяснила бабушка) помню, я влезла в восьмом классе, и оно было мне вполне впору. Оно было весьма экстравагантным: с V-образным вырезом на спине, с бантом на поясе на талии, юбка как карандаш, с заложенной складкой для шага. Это и сейчас является писком моды, в XXI–ом веке, стиль « винтаж» называется он.

Не представляю её в таких нарядах, она была всё-таки простой женщиной. Наверное, ей кто-нибудь подарил эти вещи. После смерти дедушки ей пришлось стать «деловой» женщиной. Помню, как взрослые: и мои родители, и дядя с крёстной, смеялись над ней, что она « носится как с писаной торбой» с каким–то « пожелтевшим листком» и очень надеется с его помощью получить квартиру.

- У неё, видимо, что–то с головой стряслось после смерти мужа.

– При этом они крутили пальцем у виска. Смотреть на это было неприятно, потому что мы, дети, так не думали. Конечно, бабушка много времени проводила в каких–то хлопотах, а в остальном всё было нормально. Она так и говорила с утра:

- Пойду хлопотать – и уходила очень надолго, часов до четырёх. Хлопоты вылились в несколько лет и долготерпение бабушки, видимо, и послужило причиной насмешек. А между тем, этот «пожелтевший листок» оказался серьёзным документом, решением реввоенсовета о назначении её первого мужа, Филиппа, командиром отряда в Чапаевской дивизии. Старший сын бабушки от этого брака дядя Петя был участником Великой Отечественной войны (он даже ноги лишился и ходил на протезе), получил отдельную квартиру для своей семьи.

В бараке же, по сути, в одной комнате, разгороженной всякими занавесками и портьерами, жили две семьи: мои родители и бабушка с дядей, младшим братом отца (на фото он с гитарой, похож на молодого Высоцкого). Однако, вскоре, благодаря её энергии и обращениям к городским властям, а самое главное, благодаря этому документу, все стали расселяться.

Бабушка с дядей Володей тоже получили, сначала однокомнатную, а затем, двух - и трёхкомнатные квартиры, когда в семье дяди появились двое детей, сын и дочь. К слову сказать, в этой немыслимой тесноте, когда отец и младший его брат были подростками, у них всегда проживали приёмные дети. В фотоальбоме родителей есть фотография симпатичного молодого человека в матроске и бескозырке, это Павлик, который ушёл служить на флот. А перед этим он после детского дома два года жил в семье деда и бабушки, и звал их мамой и папой. Есть и фотография его жены, очень хорошенькой и серьёзной Нины, в вышитой блузке в вырезе сарафана. Эти рассказы родителей приоткрывали завесу времени, показывали мне, ребёнку, что было тогда, в том времени, особенного. Да сами люди, проживая в нечеловеческих условиях, оставались людьми, были готовы поделиться последним.

Мои родители уехали на стройку большой волжской ГЭС и там построили дом. Мой отец многому научился от дедушки и, казалось, не было ничего невозможного, что бы он не мог сделать: от строительства дома до починки валенок. И так бабушка, одной из первых, выехала из барака. И я даже помню, как соседка – монашка, бабушка Женя, благословляла отъезжающих иконой. Это была очень добрая женщина. В детстве я обожала рассматривать высокий иконостас в её квартире, с большим количеством красивых икон, перед которым она молилась. Ещё мне нравилось пить у неё чай с пенками, когда она варила варенье. С моей лёгкой руки её так и прозвали Еней, как я её называла. Бабушка так и говорила: «Иди, сходи к Ене», - за чем– нибудь, например.

Кстати, если уж говорить о воспоминаниях детства о Самаре, то перед глазами появляется картинка, что транспорт на улицах был в основном конный, «гужевой», говорят о таком. Например, мы идём с бабушкой на рынок, а там полно подвод, телег с бидонами, их привезли рабочие лошади. Это о них поётся в известной песенке о «Ёлочке»:

-

лошадка мохноногая, торопится, бежит.

А иногда попадались изящные кони, тонконогие, с красивыми уздечками, так картинно они поднимали передние ноги, гарцевали на месте и неслись как ветер. Этих погоняли возницы, а сзади даже были пассажиры на пролётках. Читая романы XIX века, Толстого, Чехова, как ямщики кричали, погоняя лошадей: «Пади, пади!» - я вспоминала эту картинку.

А вот машин было не очень-то много, это было начало шестидесятых. Они имели вид военной техники, цвета хаки. Грузовые машины с деревянными бортами, полуторками они назывались, насколько я знаю теперь; и легковые, крытые брезентом, из семейства ГАЗ. У дяди Пети, сводного брата отца, был «Запорожец», и мы ездили на нём на дачу. Вот как далеко завели меня детские ассоциации, из-за внешней схожести моего деда и великого русского писателя Тургенева. Они же, эти ассоциации, привели ещё и к тому, что я с какой-то тёплой любовью, близкородственной, можно сказать, в нашем случае относилась всегда к его творчеству. Однажды, после пятнадцати лет преподавания латыни студентам, мне довелось перечитать почти всё немалое его наследие. Преподавала в колледже русскую литературу XIX века и упивалась стилем и языком великого писателя. Мне было видно, что многие изящные речевые характеристики найдены им благодаря хорошему знанию латыни. В пьесе «Месяц в деревне», когда тётя и дядя не чают, как выдать Верочку замуж, прочимый в женихи сосед говорит в разговоре о ком-то «да, он известный бонжибан», вместо «бонвиван». И всё, Вера разочаровалась, она понимает, что он дурно учился в гимназии. Замуж она уже не хочет за него, хотя он богат, а она почти без приданого. Вот такие, утончённые и ранимые, были девушки XIX века. Помню, читая «Рудина» на летних каникулах, как всегда на чердаке, я пережила состояние влюблённости вместе с героиней Натальей Ласунской, не имея такого опыта в действительности. С учащённым сердцебиением я «проглатывала» страницы романа, когда Наталья готова была бежать с остроумным, интересным, неотразимым героем на край света, а он, придя на свидание к пруду, начал что-то мямлить и отказываться от смелых действий. Я, восьмиклассница на тот момент, очень хорошо ощутила и прочувствовала вместе с героиней романа её разочарование. Сегодня же, как нарочно, я открыла роман на странице, где Рудин в письме объясняет Наталье причину отъезда:

-

Я остаюсь одинок на земле для того, чтобы предаться, как вы сказали поутру с жестокой усмешкой, другим, более свойственным мне занятиям. Увы! если б я мог действительно предаться этим занятиям, победить, наконец, свою лень… Но нет! Я останусь тем же неоконченным существом, каким был до сих пор…Первое препятствие – и я весь рассыпался: происшествие с вами мне это доказало. Если б я, по крайней мере, принёс мою любовь в жертву моему будущему делу, моему призванию; но я просто испугался ответственности, которая на меня падала, и потому я, точно, недостоин вас. Я не стою того, чтобы вы для меня отторглись от вашей сферы. А впрочем, всё это, может быть, к лучшему. Из этого испытания я, может быть, выйду чище и сильней.

Желаю вам полного счастья. Прощайте! Иногда вспоминайте обо мне. Надеюсь, что вы ещё услышите обо мне.

Рудин.

Каков краснобай и эгоист! И сколько самолюбования! Даже по прошествии многих лет, я ощущаю досаду на взрослого мужчину, не способного на поступок. А ведь, действительно, многие их тех, кто одинок, сами хотят быть одинокими. Взять на себя ответственность за женщину, за детей - это всегда было не для всех.

Неудивительно, что Наталья «долго сидела неподвижно, устремив глаза на пол». Потом, конечно, слёзы. Иван Сергеевич, как большой знаток сердечных переживаний, подробно описывает и слёзы радости, и слёзы горя. «Но есть слёзы холодные, скупо льющиеся слёзы: их по капле выдавливает из сердца тяжёлым и неподвижным бременем налегшее на него горе; они безотрадны и не приносят облегчения. Нужда плачет такими слезами, и тот ещё не был несчастлив, кто их не проливал. Наталья узнала их в этот день».

Читаю дальше. «Прошло часа два. Наталья собралась с духом, встала, отёрла глаза, засветила свечку, сожгла на её пламени письмо Рудина до конца и пепел выкинула за окно. Потом она раскрыла наудачу Пушкина и прочла первые попавшиеся строки (она часто загадывала так по нём)». Опять как в детстве не могу оторваться от книги.

Да, воистину волшебна сила настоящего искусства! И классической литературы тоже. Это правдивая, духовная жизнь той эпохи в лицах. Нынешние же сериалы - что-то суррогатное, как синтетическая еда: упаковка красивая, а есть не хочется.

Пора читать книги малышу

Мы начинали заниматься книгами чуть не с шести месяцев. Как сидеть начали, так и картинки стали рассматривать, песенки петь. А уж ребёнку около года —пора и к пляскам переходить. Беру нарядную книгу «Играй, гармошка», по форме гармошки, и начинаю читать сыночку:

Тень-тень, потетень,

Выше города плетень.

Сели звери под плетень, Похвалялися весь день.

Похвалялась лиса:

-Всему свету я краса!

Похвалялся зайка:

-Поди догоняй - ка!

Похвалялись ежи:

-У нас шубы хороши! -Похвалялся медведь: -Могу песни я петь!

Иллюстрации просто прелесть! Тут тебе и медведь в шубе, с балалайкой, с бантом на грифе. И лиса в красивой юбке с передником, в полушубке и бусах, подбоченясь, пляшет. Тут же на полянке и ежики с зайкой коленца выкидывают. Ребёнку надо всё показать и рассказать, кто чем занят, ну и по возможности поплясать тоже, приглашая малыша. Это его и вас очень развеселит. Особенно для плясок подходят следующая песенка:

Заинька, походи,

Серенький, походи,

Вот так, вот сяк походи. Заинька, подбодрись,

Серенький, подбодрись,

Вот так, вот сяк подбодрись.

Заинька, топни ножкой,

Серенький, топни ножкой,

Вот так, вот сяк топни ножкой.

Заинька, повернись,

Серенький, повернись,

Вот так, вот сяк повернись.

Заинька, попляши,

Серенький, попляши,

Вот так вот сяк попляши.

Заинька, поклонись,

Серенький, поклонись,

Вот так, вот сяк поклонись!

Все действия зайки ребёнок охотно повторяет, а в конце можно вместе с ним и поплясать. Дети старше года до двух с половиной лет очень охотно это проделывают. Видите, что малыш закружился, обязательно надо, обхватив его, вместе с ним повалиться на диван, например, чтобы отдохнуть, или, взяв на руки, ещё немного покружить, а потом только приземлиться. Градус веселья от этого обязательно повысится, проверено!

Помню, что читала книги, любые тексты, проигрывая содержание в лицах, и ребёнок уже в два года понимал, что мама играет роль. Он принимал в этом участие как зритель. Например, читаю ему стихотворение «Разговор лягушек»:

-Кума, Ты к нам? -К вам, к вам, К вам, к вам!

К воде скачу, Ловить хочу.

-А кого, кого, кума?

-Карпа, рака и сома.

-Как поймаешь, дашь ли нам?

- Как не дать?

Конечно, дам!

Читала я «с выражением» за лягушку, квакаючи: «квам, квам, кварпа, квак не дать, кванечно, дам».

Жорик начинал хохотать и хлопать в ладоши. Он понимал, что я играю роль лягушки. И он легко соглашался, чтобы играть по ролям, например, в песенке про гусей:

«Жили у бабуси Два весёлых гуся:

Один серый, другой белый, Два весёлых гуся».

Это тоже готовая сценка. Сначала они тянут шеи: у кого длиннее? Потом лапки моют в луже у канавки, а бабушка, обеспокоенная, ищет их. Наконец, они выходят, кланяясь бабусе, «один белый, другой серый», тут можно договориться с ребёнком, что с левой стороны он будет выступать за белого гуся, а с правой стороны кланяться за его серого собрата. А роль бабуси - у мамы, у вас. Дети обожают и сами «дописывать» сюжет, что-то придумывать к известной истории. Так делали и старшенькие мои сыночки. Когда Серёже было три с половиной года, видя, что я занята, раскрыл книгу, на картинке чаепитие у лисы и зайчика и начал фантазировать:

-

Сначала лиса поехала на татаке (на тракторе, значит) на мельницу

-

Это зачем же? — с удивлением спрашиваю у него.

-

Муку молёла, — отвечает серьёзно он, - чтобы печь панички ( прянички), угоссяет зяйтика.

Увидев, какую книгу я взяла, Костя, старший сын, в таком же возрасте, усаживаясь поудобнее, приговаривал:

-

Лано – лано

Два балана

Постутялись в волота:

Тла–та–та и тла–та–та

Что, соответственно, означало

-

Рано–рано два барана

-

Застучали в ворота,– понятное дело, читать надо «Краденое солнце» К.Чуковского, про крокодила, который солнце проглотил. Кстати, когда Косте было двенадцать с половиной лет, а его брату Серёже на девять лет меньше, он выступал в роли сурового логопеда, следящего за речью малыша. Тот как скажет, торопливо и увлечённо - А я ему галавлю, а он мне галявит!

-

Серый, а вот это видишь? – тут Костя выразительно показывал ему кулак.

-

Ещё раз скажешь «галявит», получишь!

Чтение– лучшие моменты в нашей жизни и, наверное, в вашей тоже, когда, сидя в уютном месте, обнявшись с ребёнком, читаешь любимые страницы.

У нас в детстве было много хороших детских книг. Стихи Агнии Барто, С. Маршака, К.Чуковского, Л.Квитко. Сказки всевозможные. Я очень хорошо помню, как появилась в доме моя любимая книжка – «Сказки братьев Гримм» - на чёрном твёрдом переплёте были изображены два гнома, увлечённо читавшие и державшие в руках книгу, такую же как у меня. Сказку о Беляночке и Розочке мы читали много раз, и зимой также. Так как мы с сестрой были я - блондинкой, она- брюнеткой, то мама говорила нам, что эта сказка про нас. Когда в избушке появляется медведь, в будущем заколдованный принц, доброе семейство даёт ему приют, медведь греется возле печи, а девочки гладят и причёсывают ему шкуру, так и казалось, что к нам в дом тоже постучит заколдованный медведь. В это время в нашей собственной печи, круглой голландке, выкрашенной серебряной краской также гудит огонь – и ощущение близости сказки, атмосферы её, не покидало нас.

Интересно наблюдать за переживаниями детей. Когда мы в восемь лет с Жориком читали «Гавроша» В.Гюго, я видела горячее сочувствие герою. Эмоциональные возгласы тут же, по тексту, раздавались постоянно:

-

Как же можно спать, когда крысы бегают по сетке, над головой! Я бы не уснул, мне было бы противно.

А ночью, когда укладывала его спать, он крепко обнял меня от избытка чувств и с жаром заговорил:

-

Мама, я с трудом держал свои слёзы днём, когда ты читала мне про Гавроша! Ну, зачем ребёнка–то убивать? Он и так жил как ужасно! Мамочка, как я тебя люблю! Ты и кормишь меня вкусно, и постелька у меня чистая, как мы живём хорошо, оказывается!

Тут он дал волю слезам.

Даже для расширения кругозора, как жили и что стало, очень важно читать детям вслух. Таким образом, к книге появляется интерес, и то не всегда, так как телевизор, компьютеры, это страшные конкуренты чтению. Заменить книги нельзя всеми этими развлечениями.

Сострадание, переживания, которые переворачивают душу ребёнка, ведут к развитию духовного мира маленького человека. Доброту и сочувствие не привьют американские боевики, хвалёные блок–бастеры, фильмы ужасов. Их вряд ли уберёшь из нашей жизни, но детей как–то надо изолировать от этих чудовищных зрелищ. Удивляться нечего, что дети все дёрганные в школе и не просто кричат, а орут как резаные. Их подкорка, которая накопила столько страха и отрицательных эмоций, не может в себе это держать, ей нужна разрядка.

Есть детская классика, без которой невозможно растить и развивать ребёнка. Разумеется, это русские народные сказки о добром и неуклюжем медведе, иногда глуповатом, «опять тебе вкуснее попались вершки (или корешки)». О злом, чаще глупом волке, над которым смеётся хитрая лиса: «битый небитого везёт». О таких защитниках малых и слабых, как петушок, прогнавший обидчицу-лису из избушки зайца. Сейчас много издаётся подобных книг с красочными иллюстрациями. Эти книги и должны быть такими, запоминающимися на всю жизнь.