Просто дыши. Ковчег из хлама

— А я? — спросила Лера. Она сидела в углу, обняв зайца, и смотрела на отца снизу вверх.

— Ты — слушаешь, — сказал Валентин. — Если почувствуешь что-то — говори. Любой звук, любой запах, любое изменение. Ты наш прибор.

Лера кивнула. Она сидела тихо, обняв зайца, и её взгляд был направлен не на отца, не на мать, а куда-то в стену, сквозь неё, как будто видела то, что кирпич заслонял от остальных.

Бок ныл, но промедол держал.

Вика наполняла ёмкости: кран с водой был проведён временной трубой в подвал, и кран ещё работал, но давление падало. Она наполнила три найденных ведра, две пятилитровые бутылки из-под воды, кастрюлю, которую нашла в подсобке, и пластиковый чан, который строители собирались использовать для замешивания штукатурного раствора.

Они работали минут двадцать. Валентин и Наталья уже затянули вентиляционные трубы целлофаном в три слоя, заделали вытяжку, приложили целлофан к стене, обклеили скотчем и прибили по кругу рейками газовым монтажным пистолетом. Только Валентин собрался проверить вентиляционную трубу, когда Лера встала.

Она не вскрикнула, не побледнела — просто встала, очень медленно, и повернулась к стене, которая выходила на улицу. Лера обняла своего зайца и сжала его крепко-крепко.

— Папа, — сказала она.— Стой.

Валентин обернулся.

— Что?

— Очень жжётся, повсюду, горячо, очень горячо.

Валентин посмотрел на Наталью. Наталья смотрела на Леру. Вика замерла с ведром.

— Они идут, — сказала Лера.

Валентин бросил монтажный пистолет.

Он метнулся к двери. Засов, тяжёлый, чугунный, толкнул вниз. Дверь не была до конца загерметизирована, но времени не осталось.

— К стене, — скомандовал он. — К внутренней стене. Не к двери. К дальней стене. Сейчас. Вика, Лера, Наташа — садимся в круг, держитесь друг за друга.

Наталья прижала к себе обеих дочерей, усадила их у внутренней стены. Вика обхватила Леру, прижала голову к плечу. Наталья накрыла их курткой, собой, всем, что было. Валентин, расправившись с дверью за секунды, подбежал к семье и обнял всех, словно у него появились огромные крылья.

И тут пришёл звук.

Не издалека, как первый взрыв. Сразу. Откуда-то сверху, с неба, — вой, который не был воем сирены, а был воем воздуха, который разрывал на части. Высокий, нарастающий, как сирена, но в тысячу раз громче, и в нём не было ритма — только нарастание, бесконечное нарастание, которое давило на уши и на грудь, и казалось, что воздух стал твёрдым.

И удар. Бах.

Стены содрогнулись. Потолок дрогнул, и с него посыпалась пыль — мелкая, серая, как мука. Стальные балки загудели низким, басовитым гулом, как струны гигантской гитары. Пол качнулся — не сильно, но ощутимо, как палуба под ногами. Луч фонаря, лежащего рядом с семьёй, сжавшейся в единый монолит, судорожно заморгал и погас.

Валентин прижался к стене. Бок взвыл с такой силой, что в глазах засверкали вспышки. Он чувствовал, как здание принимает удар, как кирпич гасит его. Здание работало. Инженер, который его строил, думал не о красоте — о том, чтобы было надёжно.

Потом — ещё удар. Тише, но длиннее. Не хлопок, а гул — тяжёлый, раскатистый, как будто небо било огромной кувалдой по наковальне. И ещё — дальше, глуше. И ещё. И ещё.

Лера не стонала. Она вздрагивала при каждом взрыве, словно иголки впивались в её кожу.

— Это ядерные? — прошептала Вика. Голос был чужим, тонким, как у девочки, которая задаёт вопрос, на который не хочет получить ответ. — Ещё бомбы? Они бросают ещё?

Валентин молчал. Он не знал. Он не мог это объяснить, но мозг уже сопоставлял: первый взрыв, пауза, потом ударная волна. Эти — удар, удар, удар. Он не знал, ядерные это или нет, и это его пугало больше, чем сами взрывы.

— Не знаю, — сказал он наконец. Честно. Без анализа, без формулы. Просто — не знаю.

Взрывы стихли. Не сразу — последний, самый далёкий, прокатился гулом и растворился в тишине. Потом — ничего. Только пыль, оседающая в луче фонаря, который снова загорелся после прихода тишины. Как снег в фонарном свете. И стук — тихий, мелкий, непрерывный — наверное, осадки на крыше.

Лера подняла голову. Лицо было серым, под глазами — тени, как синяки. Но глаза блеснули жёлтым, золотым, и зрачок на секунду судорожно дёрнулся, сузившись, как кошачий.

— Прошли, — сказала она. — Пока прошли. Но воздух снаружи… плохой. Очень плохой. Горячий. Жжётся, как тогда, но сильнее.

Валентин кивнул. Он, пошатываясь, подошёл к двери, проверил — держит. Засов не сорвало, петли не выгнуло. Щели — не расширились. Он медленно, еле-еле, опираясь на стены, обошёл подвал, проверяя стены, потолок, стыки. Всё — на месте. Трещин не появилось.

Он пошёл к жене и детям. Наталья сидела у стены на деревянном поддоне, накрытом остатками целлофана и брезента. Вика — с одной стороны, прижавшись к маме. Лера — на коленях у матери, свернувшись клубком с другой стороны.

Тишина. Только стук осадков. Только дыхание четверых. Только тепло друг друга в подвале, который держал.

Валентин хотел сказать хоть слово, хоть что-то, чтобы дать понять, что всё закончилось, что всё под контролем, но язык стал чужим и непослушным. Мир сузился до узкой полоски света между веками, она становилась всё тоньше, будто реальность сжимала его в тесном кулаке. А потом эта полоска лопнула, и его потянуло вниз, в тёмную, густую пустоту — тяжёлую, как остывающий гудрон, липкую, не дающую ни вдохнуть, ни вырваться. Он ещё чувствовал, как чьи-то руки хватают его, не дают упасть, слышал, как Вика кричит «Папа!», а Лера шепчет «Папа, не уходи!», — но звуки таяли, растворяясь в этой вязкой тьме. И наконец наступила тишина — ровная, глухая, будто сама пустота закрыла ему уши и глаза своими плотными огромными ладонями.

Глава 3

Глава 3

Сознание возвращалось тяжёлым, вязким подъёмом со дна колодца.

Первым делом Валентин почувствовал тяжесть на левом боку. Вторым — запах сырой пыли и медицинских бинтов.

Боль была тупой, пульсирующей, но терпимой.

Свет от последнего уцелевшего телефона падал на лицо Натальи. Она спала, привалившись спиной к кирпичам, сжимая в руке телефон.

Валентин пошевелился, попытался сесть.

Рядом тут же шевельнулась тень.

— Тише, пап, — голос Вики звучал непривычно, жутким шёпотом. — Ты потерял много крови, устал до предела и принял Промедол — неудивительно, что ты просто вырубился.

Она присела рядом, протягивая ему бутылку с чуть подслащённой тёплой водой.

— Пей не спеша.

Лера поднялась с колен матери и улыбнулась, увидев в тусклом свете телефонного фонарика, что папа пришёл в себя.

Валентин сделал глоток. По горлу прошла волна тепла.

Он оглядел подвал. Семья выглядела призраками: лица серые от цементной пыли, волосы взъерошены. Но они были живы.

Стены держали.

— Сколько же я проспал? — прохрипел он.

— Шестнадцать часов, — ответила Вика без запинки.

Она больше не плакала по пропущенному сериалу. Из её глаз исчезла подростковая обида, осталась только пугающая взрослая сосредоточенность.

— После того как ты отключился, всё стихло. Сначала сирены, потом гул моторов, потом тяжёлые удары где-то вдали — раз, другой. Потом стук сверху — осадки кончились. И наступила тишина. Идеальная, мёртвая. Как будто мы остались одни во всём мире.

Вика достала из кармана рулетку. Обычную жёлтую строительную.

— Я сходила с ума от ожидания, пап, и мерила подвал. Чтобы мозг работал, — Вика говорила тихо и быстро, боясь, что если остановится, не успеет рассказать. — Двенадцать на двенадцать, высота два восемьдесят. Четыреста три кубометра. Минус стены, материалы, мебель — эффективный объём, возьмём с запасом. Триста.

Валентин моргнул.

Потолок плыл.

Цифры повисли где-то над ним, прозрачные, как дым, и исчезали, как сон, который пытаешься вспомнить, но он медленно уплывает из памяти, всё дальше и дальше.

— Нас четверо. Мы дышим — и воздух кончается, нам его хватит на семьдесят два часа.

— Но не это самое страшное, папа. Углекислый газ. Мы его выдыхаем, и он накапливается.

Она сглотнула.

— Полтора кубометра в сутки. Я считала. Если мы будем лежать и почти не двигаться, до действительно опасной концентрации может пройти несколько дней. Но первые признаки начнутся раньше.

Валентин смотрел на неё. Дочь. Двенадцать лет. Считает дни до их смерти.

Вика вдруг шагнула ближе и схватила его за руку, пальцы у неё были ледяные.

— Папа, это до смерти. Но ясно думать мы сможем совсем недолго. Уже сейчас в воздухе поднимается уровень углекислого газа.

— Через восемь часов воздух станет заметно тяжёлым. Голова будет болеть, мысли станут вязкими. А к третьим суткам — то, о чём я сказала. Снаружи радиация, внутри скоро нечем будет дышать.

Её глаза заблестели — она была в шаге от слёз.

— Мы перестанем понимать простые вещи.

Она замолчала, боясь произнести самое страшное, но всё-таки вытолкнула из себя:

— А через двое суток мы даже не вспомним, зачем надо что-то делать. Мы просто захотим лечь, уснуть и не проснуться.

Она сжала его руку крепче, голос дрогнул:

— У нас есть около восьми часов, папа. Мы должны что-то придумать. Если мы ничего не придумаем сейчас, мы уже не придумаем никогда.

Валентин закрыл глаза.

В голове гудело.

Восемь часов.

Не недель. Не дней.

Часы.

— Доченька, я понял, — хрипло сказал он.

Хотя понимал пока только одно: дочь стоит перед ним и держится из последних сил.

— Я понял. Мы что-нибудь придумаем.

— Знаешь, что самое странное? — тихо продолжила Вика. — Я помню всё. Не то, что учила для олимпиад, а вообще всё. Текст книги, которую мама читала нам вслух месяц назад, слово в слово. Номер телефона твоей старой бригады, хотя ты его удалил. Формулу сопротивления бетона на сжатие из справочника восьмидесятого года, который лежит в твоём шкафу.

— Мозг стал работать иначе. Словно кто-то разогнал процессор, но забыл поставить охлаждение. Мне иногда больно думать.

Лера повернулась к отцу.

Её тёмные глаза вспыхнули в темноте жёлтым кошачьим блеском.

— Воздух на улице всё ещё колючий, — сказала она шёпотом. — Он царапается. Даже сквозь стену.

— Радиация? — подумал Валентин.

Первые сутки выходить нельзя. Категорически.

Валентин оттолкнулся здоровой рукой от пола.

Мир качнулся и пошёл чёрными пятнами. Он стиснул зубы, переждал вспышку боли и всё-таки встал.

Наталья тут же оказалась рядом, подставляя плечо.

— Куда собрался? — спросила она, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Работать, — отрезал он. — Если будем бездельничать — задохнёмся.

Валентин тяжело опёрся о стену.

Бок тянуло. Правая рука, как отбитая тяжёлой кувалдой. Порез на предплечье оказался не слишком глубоким, мышцы были повреждены, но кости остались целы.

— Фонарь экономь, — бросила Наталья Вике.

Та послушно выключила свет, погрузив их в абсолютный мрак.

Валентин зажёг фонарь. Узкий луч ударил в стену.

Он проводил лучом по всему помещению. С трудом передвигаясь, прошёл ещё раз по всем комнатам, разглядывая подвальный хлам, который должен спасти им жизнь.

В дальней комнате подвала, где строители складывали остатки строительного материала перед началом чистовой отделки, лежали куча досок, мешки с сухой смесью, обрезки пластиковых труб вентиляции, рулон гидроизоляции и утеплителя.

— Нам нужен приток кислорода, — сказал Валентин, направляясь к углу.

Он нагнулся, чтобы поднять доску и отложить её в сторону, но бок напомнил о себе, пронзив резкой ослепляющей болью.

«Боже, как больно», — подумал Валентин. Но быстро взял себя в руки.

— У нас совсем нет времени. Я не могу подвести семью.

Генератор. Тепло. Возможность заряжать фонари — Валентин перечислял ресурсы про себя.

Но инженерский мозг тут же нарисовал схему смерти. Включить генератор в закрытом помещении — самоубийство. Угарный газ убьёт нас за полчаса.

— Три вытяжки, — пробормотал Валентин, водя лучом по потолку. — Одна в ближней комнате — стандартная пластиковая труба, уходящая в перекрытие. Вторая — в дальней. И третья в санузле. Все заделаны при герметизации.

Валентин встал перед вытяжкой. Мысли путались.

— Наташа. Мешки. Плотные. Там ещё мешок с углём для мангала стоит, его тоже.

— Вика. Пятилитровка. Хомуты. Проволока. Что найдёшь. Сделаем фильтр.

Вика ответила не задумываясь:

— Папа, пропускная способность фильтра будет очень мала.

Валентин задумался на секунду.

— Да, — согласился он, быстро нарисовав в голове чертёж. — И, более того, мы не сможем его подсоединить, не запустив радиацию. Как только мы снимем заглушку, поток воздуха вместе с радиоактивной пылью хлынет к нам в помещение. Значит, надо думать. Какие ещё есть варианты?

Валентин выпрямился, насколько позволял бок.

— Нам не нужно открывать приток. Нам нужно продержаться на том воздухе, что есть.

Вика моргнула.

— Не открывать?

— Нет. Открыть приток — значит впустить воздух снаружи. Даже с фильтром. Фильтр из подручных материалов не задержит всё. Стекловата и уголь — это механический фильтр, он ловит аэрозольную пыль, но не гарантирует сто процентов. При высоком уровне загрязнения мы получим дозу. Мы не высовываемся. Ждём.

— Тогда углекислый газ — это главная угроза, — Вика заговорила быстрее, боясь потерять мысль. — Не радиация. Воздух у нас есть. Уменьшить выделение.

— Уменьшить выделение углекислого газа — минимизировать активность. Лежать. Не разговаривать и не двигаться лишний раз, — Валентин загибал пальцы на неповреждённой руке. — Но это пассивная мера, — добавил он.

— Нужно убрать углекислый газ из уравнения, — пробормотала Вика себе под нос. Но Валентин её услышал.

— Викуля, ты гений! — воскликнул Валентин и подорвался к Вике, чтобы обнять её. Но рана в боку напомнила ему, что так делать не надо. Он тихо подошёл и поцеловал её в макушку.

Валентин посветил лучом на дверной проём дальней комнаты, где были стройматериалы.

— Наташа, я видел там два мешка гашёной извести!

Наталья подошла, наклонилась, прочитала.

— «Цемент М500». «Штукатурная смесь». Ага, вот этот, известь гашёная. Для отделочных работ. Два мешка по десять кило.

— Гашёная известь. Ca(OH)2. Она реагирует с углекислым газом. Образует карбонат кальция и воду. Это химическое удаление углекислого газа. Один килограмм извести может поглотить примерно ноль целых три десятых кубометра углекислого газа.

Вика схватила карандаш.

— Двадцать кило — шесть кубометров. Это почти четверо суток для четверых.

— Именно, — Валентин кивнул. — Нужно разложить на большой площади. На кусках фанеры, расстеленных на полу. Тонким слоем — максимум поверхности, максимум реакции. И поставить вентилятор, чтобы воздух циркулировал над известью. Вентилятор я снял в санузле с вытяжки перед герметизацией. Наташа, принеси из кладовки строителей шуруповёрт в жёлтом кейсе. Он стоит сбоку от стеллажа.

Наталья принесла жёлтый кейс DeWalt.

— Вот там за кейсом стоял ещё аккумулятор, я так думаю, это от него, — сказала чуть шёпотом Наталья.

Валентин взял аккумулятор в руку, оглядел его.

— Да, это от него. Строители молодцы, не жалели денег на инструмент, — Валентин прочитал на этикетке. — Пять ампер-часов.

Он открыл кейс: полный набор. Шуруповёрт и два аккумулятора по два ампер-часа.

— С лёгким вентилятором примерно ампер тратит. Если крутить по десять минут каждый час, то-о-о...

— То, — перехватила Вика. — Это на двух из кейса — почти сутки. — Её взгляд скользнул к запасному. — А это пять ампер-часов — с запасом, двадцать девять циклов. В общей сложности, если крутить по десять минут, почти на пятьдесят два часа.

Валентин скомандовал:

— Отлично, расчёты и теория понятны, приступим к практике.

Наталья и Вика надели перчатки, противогазы и плащи от ОЗК и взялись за известь.

Они высыпали содержимое на четыре листа фанеры, расставленные в проходе между комнатами — там, где воздух циркулировал лучше всего, — и разровняли тонким слоем.

Слегка увлажнили из пульверизатора, собранного из пластиковой бутылки и иголки от шприца, который Наталья нашла в аптечке.

Лера стояла рядом с Валентином у дальней комнаты и смотрела, как белый порошок ложится на фанеру. Её тёмные глаза блестели в свете фонаря.

— Мам, а это правда поможет? — спросила она тихо.

— Да, это поможет, — ответила Наталья.

Пока Наталья и Вика рассыпали известь, Валентин быстро просверлил в центре вентилятора отверстие, взял болт, вставил его в просверленное отверстие, затянул гайкой, закрепил его в патроне шуруповёрта и установил инструмент так, чтобы сам шуруповёрт вращал лопасти.

Проверил.

Воздух пошёл по убежищу.

— Десять минут. Потом включаем снова короткими циклами.

Он сел на ведро и смотрел, как его семья работает.

Бок горел, но мысли начали просветляться. Наталья следила за его состоянием, меняла повязку и не давала ему вставать без необходимости.

Он считал.

Воздух: примерно триста эффективных кубометров.

Четыре человека, минимум активности — полтора кубометра углекислого газа в сутки.

Известь: двадцать килограммов, шесть кубометров поглощения. Реакция пойдёт не идеально — не лаборатория, не идеальные условия. Реально свяжут четыре — пять с половиной кубометров за трое суток.

— Генератор, — сказал он.

Вика посмотрела на него.

— Генератор потребляет кислород и выделяет угарный газ. В герметичном помещении это яд. Мы его не включаем.

— Совсем? — спросила Наталья.

— Совсем. Потом, если нужно будет зарядить фонари и приёмник, будем решать отдельно. Но только при безопасном отводе выхлопа. Сейчас не включаем.

Наталья повернулась к нему.

— Валя, тебе нужно лежать.

— Нужно, — согласился он.

Он снова посмотрел на известь и на самодельный вентилятор.

— Но сначала нужно проверить, как это будет работать.

— Пап, — сказала Вика.

Вика подняла на него взгляд.

— Это сработает?

Валентин посмотрел на неё.

— Это должно сработать на семьдесят два часа, — сказал он. — Если известь не подведёт. Если герметизация выдержит. Если мы будем экономить силы.

Из темноты донеслось тихое:

— Мам… Я хочу кушать.

— Пойдём, солнышко, — Наталья взяла дочерей за руки. — У нас есть всё, что нужно.

Они быстро перекусили запасами, которые успели собрать перед эвакуацией.

Валентин выключил фонарь.

Темнота сомкнулась, мягкая и абсолютная.

Вентилятор тихо гудел, гоняя воздух над известью. Где-то в темноте ровно дышала Наталья. Чуть дальше — мелко и часто — Лера.

Вика лежала рядом с ним, и он чувствовал, как она считает.

Не дни.

Не часы.

Каждый вдох.

Он закрыл глаза.

Воздух шёл в лёгкие — спёртый, тёплый, пахнущий известью и пылью.

Живые.

Первые сутки не кончались.

Время перестало двигаться. Оно отмечалось включениями фонаря, глотками воды и запусками шуруповёрта.

Каждые два часа Вика проверяла заклеенные стыки. Подносила к ним тонкую полоску полиэтилена и следила, шевелится ли она от сквозняка.

Наталья проверяла повязку Валентина, давала ему лекарства и следила за температурой.

Кровь остановилась. Края раны не расходились. Температура не поднималась. Лекарства и покой делали своё дело.

Валентин почти не вставал.

Он должен был сохранить силы.

К концу первых суток на поверхности извести появилась белая корка.

Вика включила фонарь, надела перчатки и осторожно разбила её. Под коркой показался рыхлый влажный слой.

— Реакция идёт, — сказала она.

— Хорошо, — ответил Валентин.

Голос у него был слабее, чем раньше, но сознание оставалось ясным.

На вторые сутки шуруповёрт начал работать неровно.

Батарея ещё держала, но обороты падали. Вика заметила это первой. Она выключила инструмент и прислушалась.

— Он садится.

— Тогда сокращаем циклы, — сказал Валентин.

— Если сократим, воздух будет хуже перемешиваться.

— Если не сократим, останемся без шуруповёрта.

Вика посмотрела на него.

Валентин поднял голову.

— Пять минут каждый час, — сказал он. — Известь разбиваем. Очень осторожно.

— А если этого будет мало?

— Тогда будем обмахивать известь картоном.

На сорок девятом часу Валентин включил приёмник старого магнитофона — тот самый, из кладовки строителей.