Профессор Германов

Глава восьмая

В родном университете Германова встречали как триумфатора. Его стокгольмское интервью корреспонденту «Вестей Санкт-Петербурга» пришлось на момент абсолютного политического затишья. Для подавляющего большинства читателей факт проведения в Упсале – не знаете, кстати, где это? – какой-то научной или политической международной конференции был абсолютно неизвестен и малоинтересен, а тут вдруг оказалось, что наши там очень даже неплохо выступили и, кажется, даже чего-то добились. Проправительственная пресса, как водится, слегка напустила туману – надо же как-то поддерживать престиж страны, а значит, и власти.

Ректор принимал многочисленные поздравления и от коллег из Академии, и из МИДа, и просто от знакомых. При этом он не забывал скромно упомянуть, что в силу занятости сам-то он принять приглашение не смог, но его воспитанник – большие надежды подает, большие, но и внимания постоянно требует – сумел весьма удачно представить международной общественности его взгляды на европейскую ситуацию. Был даже звонок из Канцелярии Канцлера. Там, правда, пока в оценках были довольно скупы и попросили прислать для более подробного изучения тезисы выступления Германова.

Так что в целом акции Германова в университете существенно подросли. Довольны были его действиями в Стокгольме и под аркой. Ольга, которая покинула его в Турку вместе с загадочным флотским лейтенантом, телефонировала ему на Фонтанку через пару дней после возвращения и иносказательно передала искреннюю благодарность своего руководства. Пообещала появиться днями.

Профессор воспринял ее отсутствие довольно спокойно, понимая, что, в отличие от него, его подруге и партнерше по столь богатым приключениям в Стокгольме предстоит в ближайшие дни извести не один лист бумаги. Да и устными вопросами наверняка замучают коллеги. Он вдруг подумал про себя, что впервые произнес это слово без той внутренней иронии, которую он вкладывал в него ранее.

Как раз на эти пару дней ему хватило общения с университетскими коллегами, рассказов о конференции и красотах Стокгольма.

Вечером третьего дня по возвращении он, наконец, смог заняться у себя на Фонтанке тем, что, даже в наиболее острые минуты стокгольмских приключений, не оставляло его мысли. Он сидел за столом, буквально заваленным всем, что было у него в личной библиотеке и на кафедре по Версальскому договору. Сборники документов конференции, тома воспоминаний членов французской и британских делегаций, монографии. Германских и русских источников было по понятным причинам меньше.

Германов прекрасно понимал, что ни в одном из этих томов он не сможет найти текст таинственного секретного третьего приложения, но допускал, что среди этого обилия бумаг найдется какое-нибудь подтверждение того, что оно действительно существовало.

Когда знаешь, что ищешь, следы находятся быстро. Первый признак того, что не все, обсуждавшееся на конференции в Версале в ноябре 1918 года, стало достоянием гласности, Германов обнаружил в протоколе вечернего заседания 12 ноября. В начале протокола заседания было указано время его проведения: с 15:00 до 21:40. Однако последнее из включенных в протокол выступлений завершилось в 17:35. Что же происходило потом? Речь, конечно, могла идти об ошибке в хронометраже, но Германов сделал первую зарубку в памяти.

Воспоминания победителей он помнил довольно хорошо, но полистал их еще раз. Нет, здесь ничего не было.

Германские источники в его досье были представлены в основном публикациями в прессе. Воспоминаний члены германской делегации не оставили: хвастаться было совсем нечем, а с научной периодикой в Германии в конце войны было совсем плохо. Германов листал вырезки чисто машинально – газеты в таком деле не источник, – но вдруг зацепился за заголовок: «Германия разделена: на 20 лет?» Автор статьи в далеко не самой уважаемой берлинской газете на следующий день после подписания договора комментировал его положения. В основном речь, естественно, шла о разделе страны – шок для немцев был колоссальный. И вот в последнем абзаце автор патетически восклицал: «Мы опять разделены, дай Бог, чтобы только на 20 лет!» Почему редактор вынес эти 20 лет в заголовок, было не ясно, поскольку в тексте статьи эта цифра не разъяснялась. Но факт оставался фактом, тем более что автор статьи как раз входил в группу германских журналистов в Версале.

Надежда на успех заставила профессора забыть о времени. Часы давно пробили полночь, но он продолжал вчитываться в документы и листать книги на разных языках. Вроде бы все. Никаких новых зацепок.

Он еще раз взял в руки текст Версальского договора – в свое время коллеги-французы подарили ему фотокопию этого документа – и стал машинально листать его. Талмуд будь здоров. Под три сотни статей. Последняя страница. Подписи и печати. Внизу приписка от руки: «Приложения на 42 листах». Два приложения к договору включали текстовые разделы, а также карты новых границ в Европе и таблицы с дозволенными пределами вооружений для германских государств. Тексты были пронумерованы, карты и таблицы имели собственную нумерацию, а сквозной постраничной нумерации всех приложений не было. Германов машинально листал приложения и считал листы. 36, 37, 38, 39. Стоп. А сколько было указано там, в Договоре? Он перевернул страницы обратно. 42 страницы? А где еще три?

Следующие полчаса профессор скрупулезно проверял текст приложений, сравнивал их с другими источниками, считал и пересчитывал страницы. Все было правильно. Готовившие текст договора на подпись главам стран-участниц конференции юристы сброшюровали текст договора с текстами всех (!) приложений и автоматически подсчитали их страницы и написали результат на последней странице договора. В доступном же для публики тексте одно из приложений отсутствовало. Если в нем был оговорен вопрос о возможной ревизии проведенных в 1918 году новых государственных границ, скажем, через 20 лет, то с учетом всех юридических формул и списка перечисленных границ, объем документа вполне мог составить три страницы.

Как случилось, что третий протокол удалось сохранить в секрете? Все же в Версальской мирной конференции участвовали почти 15 государств. Вот только подписали договор лишь три из них: Франция, Великобритания и Германия. Остальные участники могли слышать, что вопрос о пересмотре новых границ обсуждался, но окончательное решение «тройка» вполне могла принять в узком составе, а затем и оформить секретным протоколом. У Германова не было сомнений, что инициатором всей этой истории с возможным пересмотром границ через 20 лет была именно Германия, но в положении побежденного довольно трудно диктовать победителям какие-либо условия. Французы же явно настояли на закрытом, секретном характере этой договоренности, оставляя себе тем самым возможность со временем вообще забыть о ней.

«Интересно, сколько человек в Европе знают об этом? – Профессор не страдал пустым тщеславием, его скорее поразило, что факты лежали практически на поверхности. – И кто из этих знающих настолько свободен, что может вбросить такую информацию, как говорится, «в научный оборот»? И что потом будет в Европе?»

Мысли отчасти путались – уж слишком было поздно, – но общая линия просчитывалась достаточно ясно.

«Это как раз то, что нужно сегодня немцам, чтобы потребовать право на объединение. Но они же знают о существовании протокола? Почему не используют? Боятся! За последние 15 лет французы столько раз демонстрировали им свою силу, что сумели подмять под себя руководство германских государств! Ну ладно, «княжества» на Западе – Эссен и Ганновер, но чего боятся Пруссия и Саксония? До них-то французы не дотянутся? Скорее всего, есть какие-то договоренности с людьми у власти, вот и молчат».

Германов прошелся по комнате, подошел к скрытому среди книг бару и решительно налил себе бокал коньяка. Заслужил! Коньяк снял напряжение и направил его мысли в другом направлении.

«Хорошо, но идет ли там речь только о германских границах или о других тоже? Договор вообще утверждает новую политическую карту Европы! Значит, и все остальные тоже… Польский коридор? Австро-венгерское наследство? Там одни сплошные споры… Аланды!»

В ночной тишине медленно открывающаяся дверь в комнату в другое время его бы неприятно удивила, но сейчас он следил за ней совершенно отсутствующим взглядом. Из тьмы коридора в комнату шагнула Ольга.

– Что с тобой? – настороженно спросила она. – Я ехала мимо и вдруг увидела свет в окне. Ты здоров? У тебя такой вид…

Она внимательно рассматривала Германова, как будто видела его в первый раз.

– Не волнуйся, все в порядке. Да нет, какое там в порядке. Похоже, я тут нашел такое…

– Где «тут»? – Она удивленно оглядела комнату. Увидев открытую бутылку коньяка, бросила на него быстрый понимающий взгляд, но потом опять нахмурилась: да, видно, человек выпил, но немного. Возбужден невероятно, чем-то глубоко взволнован, но не пьян, вовсе не пьян.

– Так что случилось? – она попыталась перевести все в шутку и снять очевидное напряжение, царившее в ночном кабинете. – Что такое очередное великое ты мог найти в этих пыльных томах? – Ольга кивнула на заваленный бумагами и книгами стол.

Германов подошел к ней, взял за плечи, заглянул в глаза. Даже после всего, что уже связывало его с этой женщиной, он не был до конца уверен, что открывшееся ему только что стоило сразу же доверять Ольге. Но сенсация рвалась наружу.

«Может, это знамение? Неслучайно она оказалась здесь и сейчас? Кстати, а откуда она вдруг появилась так поздно?»

Этот вопрос он повторил вслух.

– Поздно? Рано, ты хочешь сказать, – Ольга явно и дальше пыталась снять напряжение за счет легкой иронии. – На часах четыре утра. Ну мы-то люди служивые, только сейчас кончили подводить итоги наших с тобой приключений в Стокгольме. Я двое суток из конторы не выходила. Да и было на каком-то этапе ощущение, что могу уже и никогда не выйти, – теперь уже Ольга пыталась разрядить собственное нервное напряжение, – уж слишком трудно было коллегам поверить, что мы с тобой фактически без предварительной проработки, слаживания и поддержки со стороны такое отчебучить можем. Подозревать начали.

Освободившись из рук Германова, она подошла к бару, налила и себе и одним глотком, как водку, опрокинула грамм 50 шустовского. Понимала, что говорит лишнее, но удержаться не могла.

– Хорошо генерал выручил. Поверил. Но и проверил сначала, конечно. Куда же без этого. Душу помотали изрядно. Правда, теперь наградить обещают.

Она повторила дозу и вернулась к Германову.

– Вызвала таксомотор ехать домой, а в последнюю минуту решила сюда завернуть. Хотя бы мимо проехать, а вообще-то – тебя увидеть. Даже не пожаловаться, нет, не положено, да и не привыкла я жаловаться. Просто поговорить хотелось. Привыкла я к тебе, – она виновата усмехнулась, прошла в глубину комнату и села в кресло.

Помолчали. Германов еще раз подумал про себя, что на самом деле он практически ничего не знает про эту женщину, ее жизнь и судьбу. Зачем она полезла в эту разведку? Другого дела себе не нашла? Есть ли у нее семья, родные? Но спрашивать об этом сейчас как-то не хотелось.

Вместо этого он вернулся за письменный стол, отодвинул от себя текст договора и спросил:

– А почему они меня ни о чем не спросили? Я бы мог им все подробно объяснить и подтвердить. Почему и зачем такие крайности?

– Опыт, к сожалению. По сути, они правы. Нас – тех, кто работает в соприкосновении с противником, – подозревают всегда. Доверяют, конечно, тоже, но и подозревают. И это правильно. Прецеденты были, есть и будут.

– Каким противником? Мы что, со шведами воюем?

– И с ними, и со всеми остальными. Всегда и везде. Или ты думаешь, что план развертывания их флота мы сюда из праздного любопытства привезли?

– Что? План развертывания флота? – Хотя службу Германов закончил в чинах невысоких, но что такое план развертывания вооруженных сил на случай войны, он понимал прекрасно. Считай, половина успеха в первых сражениях у тебя в кармане. – Я думал, там чертежи какой-то новой турбины…

– Ага. И Георгий ради чертежей турбины сейчас у них сидит.

– Так вот за что его взяли…

– Да. И так было задумано с самого начала. Шведы-то считают, что им удалось вернуть пропавшие документы, и ничего существенного в своих планах еще пару лет менять не будут.

Ольга помолчала.

– Ты только забудь все это. Георгия через год-другой обменяют. К Новому году получишь орден. За успешную научную деятельность. Кстати, я действительно считаю, что ты разработал очень правильное видение современных европейских проблем.

– Видение? Проблем? – Германова опять захватила волна сделанного им недавно открытия, и он даже не обратил внимание на ее слова о весьма лестном для профессора университета награждении. – Послушай, что я тут нашел.

Он коротко рассказал Ольге о своем разговоре в Упсале с бывшим статс-секретарем, показал текст договора и у нее на глазах быстро пересчитал страницы приложений.

– И что это все значит на практике? – Ольга пыталась сосредоточиться, но минувшие два дня, видно, действительно дались ей слишком тяжело. – Ну проведут они новую конференцию и подтвердят все прежние договоренности…

– НИКТО! НЕ СОБИРАЕТСЯ! НИЧЕГО! ОБСУЖДАТЬ! – Германов вскочил и практически кричал на нее, отмахиваясь после каждого слова рукой с договором. – Текст сохраняется в тайне. Французы не намерены вновь обсуждать вопрос о границах. Это же ящик Пандоры. О третьем приложении, скорее всего, знают считанные лица в Париже, Лондоне и, может быть, в Берлине у пруссаков. Ну, может, кто-то еще из немцев. Но они боятся. Или даже если не прямо боятся, то нет у них куража открыто потребовать выполнения этого обязательства. Ты понимаешь, какое поле возможностей открывается при этом для такой страны, как наша? Мы-то в стороне. Нас-то все эти дела если и касаются, то только в плане Аландов! Ну и в политическом смысле. Мы же получаем возможность манипулировать европейской политикой!

После этого эмоционального спича Германов устало сел. В отношении манипулирования европейской политикой он, наверное, все же слегка увлекся, но некоторые варианты возникали.

Ольга молчала. Манипулировать европейской политикой она явно была сейчас не готова.

– Знаешь что? А давай-ка обсудим все это с утра на свежую голову. Я сейчас просто плохо понимаю, о чем ты говоришь – так спать хочу. И коньяк твой меня совсем добил.

– Нет уж, дорогая. Давай по-другому. Звони своему полковнику. Пусть сюда немедленно приезжает. Хочу с ним поговорить. А как позвонишь, действительно ложись, а то на тебе лица нет.

– Умеешь ты девушке сказать комплимент. Ладно. Довели вы все меня. Давай телефон. Но принимать его будешь сам, а я спрячусь в спальне и буду спать! Кстати, он не полковник, а генерал. И половины бутылки коньяка вам явно не хватит.

– Пусть с собой привезет!

– Об этом мне ему тоже сказать? А что, я сейчас все могу.

Глава девятая

Тревогами и ночными звонками генерала Орлова удивить было сложно. Не интендант все же. Но этот вызов запомнился ему надолго. Сначала в полпятого звонок от явно пьяной Ольги. Он сам только успел войти в квартиру, как случился их разговор.

«И когда успела», – генерала удивило даже не состояние его лучшей сотрудницы, а то, как быстро она до него дошла. Предложение захватить бутылку и приехать к Германову было, конечно, странноватым, но что ни сделаешь для блага Отчизны. Плюнул, переоделся в штатское, взял пару бутылок, вызывать служебную машину не стал – оказалось, что с блоком Германова он жил почти по соседству. В начале шестого утра он уже сидел в кресле в кабинете Германова и с интересом оглядывался по сторонам. Хозяин сидел напротив него и разливал коньяк. Ольги не было. Генерал поймал взгляд Германова и вопросительно посмотрел на дверь в соседнюю комнату. Тот только вздохнул, утвердительно кивнул головой и улыбнулся, как бы говоря: «Пусть спит!»

Посидели. Выпили. Помолчали. Генерал заговорил первым.

– Да, давненько я не начинал день с рюмки коньяка в полшестого утра. А знаете, ничего. Что-то в этом даже есть. Какое-то новое видение окружающего появляется. Да и на людей по-иному смотришь. – Он отпил еще коньяка и продолжил: – Знаете, я даже не пытаюсь ломать себе голову над причиной нашей столь ранней встречи – все равно не догадаюсь. Но скажу Вам честно: последние пару дней выдались сложноватыми. Поэтому не обижайтесь, но давайте сейчас прямо по делу. Мы обязательно еще встретимся, и я поблагодарю Вас за работу в Стокгольме, но это в другой раз.

– И не думаю обижаться. Но оно того стоит. Помнится, мы с Вами много говорили о европейских делах. Так вот, я случайно нашел бомбу, которая может действительно взорвать мир в Европе. И это не метафора. Началось это в Упсале… – И буквально в течение пяти минут Германов рассказал о своем открытии.

Генерал долго молчал. В силу своей профессии и опыта он привык верить в невероятное и всегда предполагать худшее. Невероятным, с его точки зрения, в этой ситуации было то, что третье приложение и факт договоренности о возможности пересмотра границ удавалось столько лет сохранять в тайне, а всплыло все это на поверхность именно таким образом – на окраине Европы, вдали от ее центральных столиц, в кабинете профессора истории. За такими тайнами разведки охотятся годами, теряют лучших агентов, тратятся на подкупы и выстраивают сложнейшие комбинации. Да, его величество случай. Худшее он был склонен видеть в уж слишком своевременной смерти статс-секретаря и сейчас думал, что Германову и Ольге в Стокгольме кроме шведской контрразведки могли угрожать намного более опасные силы – те, кто, похоже, стремился не допустить утечки информации о третьем приложении. А они все же выскочили. Если и это было везением, то наличие этого качества у Германова, похоже, зашкаливало, а в разведке этот фактор значил очень и очень много.

Германов несколько неправильно понял молчание генерала: ему показалось, что тот не до конца понимает значение сделанного открытия.

– Я не берусь сразу изложить все возможные варианты использования нами информации о третьем протоколе, но чувствую, что мы теперь действительно можем выстроить несколько цепочек событий – причем формально даже без нашего участия, – которые могут изменить расклад сил и тенденции в европейской политике. Уверен, например, что целый ряд стран, получив формальное основание требовать пересмотра своих границ, им воспользуются и могут не ограничиться только требованиями. Прошу не считать меня кровожадным варваром, но такое развитие разрядит обстановку, устранит зреющие конфликты…

– И породит основания для новых?

– Да, но это будет потом. И главное: рухнет французская гегемония. Они не удержат прежнюю систему в существующих рамках. Немцы должны получить возможности развиваться, поднять свое благосостояние мирным путем. Иначе они опять встанут на тропу войны.

– А Вы уверены, что мирным? У них столько претензий накопилось. Живут в нищете. Народ уезжает. Сколько миллионов уже переселились в НКР и Уралсиб?

– А здесь нужна тонкая игра. Вздохнуть им дать надо, но и показать, что если в их действиях будет ощущаться угроза, то на них набросятся все и со всех сторон. Послать им такие сигналы – дело техники. Кстати, совсем неплохо, если в рамках пересмотра границ от них что-нибудь потребуют поляки, например, еще кусок Восточной Пруссии. Да и Чехия границы Моравии может захотеть округлить. Ну и, конечно, внутригерманские споры. Надо добиваться, в первую очередь экономическим путем, неравномерности развития германских земель. Поднимать Баварию как вторую Австрию, например, Эссен и Ганновер оттягивать к западу, обострять конкуренцию Пруссии и Саксонии. Они же очень разные, немцы. Не зря ведь последними в Европе объединились в прошлом веке. И ни в коем случае не допускать чрезмерного усиления и доминирования Пруссии. Пусть среди шести германских государств будет 2–3 примерно равноценных силовых центра.

– И Вы предлагаете нам этим заняться? Управлять и манипулировать 60 миллионами немцев и всей европейской политикой с нашими 12 миллионами населения на задворках Балтики?

– Нет, конечно. Желающих заняться этим делом и без нас будет более чем достаточно. Мы только инициируем эти события, а дальше дело пойдет само.

– Как Вы это себе представляете?

– Во-первых, – Германов уже забыл, что не собирался в этом разговоре давать развернутую картину возможных действий, – мы подбросим информацию о третьем протоколе тем, кого это больше всего касается. Причем не напрямую, а через третьих лиц. Я думал использовать французскую прессу и научные круги. Там есть люди, которые в погоне за сенсацией проломят любые стены и вытащат из архивов подлинник протокола. Важно только не привлекать к работе с ними немцев, а то это будет выглядеть как национальная измена. А так – восстановление попранных демократических процедур. Нормальное дело. Тем более, у них идет вечная политическая грызня между партиями, и всегда можно найти желающий хорошенько умыть тех, кто у власти. И, во-вторых, – Вы только не пугайтесь – нам надо будет показать другим пример использования открывающихся возможностей. И потребовать у Швеции Аланды.

Генерал почувствовал, что у него кружится голова. Не от недосыпа и коньяка в шесть утра, нет. Перед ним сидел штатский профессор университета и предлагал развязать войну!

– Вы это серьезно? – Он вовсе не собирался скрывать откровенной насмешки.

– Да, начнем с требования вернуть Аланды. Ультимативно. А не согласятся – заберем.

Генерал молчал долго. Военные планы Балтийской федерации не исключали возможности вооруженного конфликта со Швецией, но рисовали подобное развитие событий несколько по-иному. В Генштабе допускали, что старые соперники на Балтике могут в один прекрасный день попытаться вернуть себе свою былую колонию – Финляндию. Да и вообще, если вспомнить историю, то еще два с половиной века назад почти вся территория Балтийской федерации принадлежала шведам. Соседей, конечно, потом хорошо проучили и не раз, но тогда их била империя. Теперь реальность была совсем иной. Так что все планы на этот счет имели сугубо оборонительную направленность. А тут – захват Аландов.

По итогам пост-версальских конференций об уточнении государственных границ Аландские острова отошли к Швеции. Аргументация Стокгольма была довольно сильной: острова населены шведами (хотя и было их там всего тысяч 20 – человека по три на каждый из 6,5 тысяч островов и скал), исторически входили в состав шведского королевства. Да и оспаривать эту аргументацию толком было некому: Российская империя распалась, а Балтийская федерация даже и прав на них не заявила. Злые языки потом утверждали, что Аланды отдали шведам в обмен на жирные шведские заказы питерским машиностроительным предприятиям и финским верфям, но поскольку заказы эти реально позволили сохранить промышленность, то очевидную обиду пришлось проглотить. Да и вряд ли нашлось бы в тот момент в стране много желающих встревать в новую войну из-за островов, где кроме рыбы никогда ничего и не было. Рыбалка, правда, была отменная.

Так что шведы по итогам Великой войны, не сделав в ней ни единого выстрела, оказались еще и с территориальными приобретениями. Для них острова были важны стратегически. По аналогии с Брюсселем, романтики от внешней политики называли их «пистолетом, приставленным к виску Стокгольма», и были не далеки от истины: именно Аланды стали трамплином для броска русских войск под командованием Багратиона через Балтику непосредственно на шведский берег в последнюю русско-шведскую войну. И хоть прошло с тех пор больше ста лет, но опыт этот в Стокгольме не забывали – уж слишком яркие впечатления оставили о себе набеги иррегулярной казачьей конницы в шведских прибрежных городках и селениях. Умели предки произвести впечатление, что уж там.

Была, правда, оговорка в договоре, что острова должны сохранять установленный еще по итогам Крымской войны демилитаризованный статус, но это были уже, скорее, британские игры. Выбив германский флот из игры, островитяне не преминули сделать все, чтобы обеспечить себе в случае нужды полный контроль над Балтикой. А Аланды помимо прочего еще и контролировали проход в Ботнический залив. Так-то он никому не нужен, но из портов на шведском берегу шел поток отменной железной руды, да и готового металла тоже.