Профессор Германов

– И все же, что за фантастику мы от него хотим? – Она любила четко понимать суть своего задания.

– Не знаю. Знал бы – сам придумал… – И генерал невольно стал вспоминать некоторые события минувших месяцев.

Доклад министра внутренних дел и последующие размышления Канцлера без последствий не остались. В течение двух недель Канцлер провел серию встреч и совещаний о путях выхода из кризиса. Озадачены были не только соответствующие министры правительства, но и военные, полиция, разведка, близкие к кабинету лидеры промышленных союзов. Дальше эта волна покатилась вширь, неоднократно разбиваясь по дороге на узкопрофессиональные вопросы. В результате генерировались идеи, которые было просто трудно связать с изначальной постановкой задачи, но даже после их анализа и обобщения Канцлер так и не получил ответа на традиционный национальный вопрос: что делать? Весь этот мозговой штурм съел еще месяц, но, как это часто бывает, гора государственного бюрократизма родила мышь. То есть были вещи очевидные. Сложившийся в Европе порядок и соотношение сил в целом более чем устраивали Балтийскую федерацию. Опасность все видели именно в остановке экономического развития на континенте, рецессии и вызванных ею экономических потрясениях.

Мало кто, однако, осмеливался пойти дальше и предложить пути преодоления спада, поскольку парадоксальным образом все они – во всяком случае, очевидные – требовали именно изменения сложившегося порядка. Ломать диктат англо-французского блока? А каковы будут последствия? Где гарантии того, что германские государства, освободившись от пут Версаля, пойдут по пути мирного самостоятельного развития, а не объединятся с целью реванша? А уж задача подвинуть французов… Кто и как их будет двигать? Такой силы в Европе просто не было. Так все и зависло.

А пока каждый тянул в свою сторону. Министры просили денег, промышленники – денег и других форм поддержки, военные – денег и еще возможности повоевать. Канцлер даже пожалел, что в тот момент, когда Киев схлестнулся с Варшавой, он ограничился только тем, что подтянул к границе несколько отмобилизованных батальонов 1-й Петроградской бригады и разрешил давать желающим поучаствовать в этом веселье военнослужащим отпуска по семейным обстоятельствам. Сотни четыре офицеров и унтеров тогда воспользовались этой возможностью, и кое-кто даже не вернулся. Канцлера тогда остановило историческое чувство солидарности: ему показалось, что поляки бьются за свою свободу, как во времена империи, хотя ничего похожего там и близко не было. Может быть, стоило все же откликнуться на призыв киевлян более активно? Все же нет лучшего средства от кризиса, чем небольшая победоносная война.

Но теперь было уже поздно. Случай для внутренней мобилизации под предлогом внешнего конфликта был упущен.

Очередь до военной разведки дошла довольно быстро по той простой причине, что структура спецслужб Балтийской федерации была, скажем так, несколько необычна. Вполне естественно, что основные нации федерации – русские, финны и прибалты – не слишком доверяли друг другу. В этой ситуации функции полиции, и особенно тайной полиции, были с самого начала искусственно ограничены для того, чтобы она не превратилась в орудие укрепления одной из наций за счет других. Фактически полиция была максимально децентрализована, привязана к местным органам власти. Но потребности в аккуратном выяснении различных обстоятельств жизни соседей – и близких, и не очень – все же оставались, и эту деликатную сферу деятельности было решено целиком поручить военным. Так и стала военная разведка практически единственной спецслужбой федерации, чья деятельность была обращена в окружающий мир. В результате ее сотрудники занимались как добыванием перспективных моделей вооружений зарубежного производства, так и намного более скучными для военного человека материями из сферы политики, экономики и идеологии.

Разведчиков слушали в самом узком кругу. Генерал-майор Орлов тогда в своем сообщении сделал упор на намерения и возможности основных европейских государств и подчеркнул высокую вероятность военного конфликта.

– Вы обещаете нам новую европейскую войну? И как скоро? Как конкретно она может затронуть наши интересы? – Канцлер знал генерала еще по Юго-Западному фронту как одного из самых толковых разведчиков и сейчас был рад убедиться, что состоявшаяся смена направления его деятельности не сказалась на качестве работы.

– Четыре года максимум с момента принятия решения об объединении Германии. И мы совсем не уверены, что первый удар будет нанесен на Западе. Как бы они не ненавидели французов. Возможно, германцы попытаются сначала консолидировать вокруг себя все страны, которые могут войти в зону их влияния по национальному признаку, и попробуют свои силы, например, на Польше. Им надо будет отработать тактику, определиться с наиболее перспективными видами вооружений, создать их запасы. До нас, скорее всего, очередь если и дойдет, то нескоро. Более вероятным вижу установление контроля экономическими методами. Вообще здесь возникают такие риски, которые сегодня даже трудно себе представить.

– Кто или что может оттянуть принятие германцами такого решения?

– По нашей оценке, альтернативой могло бы быть только заметное оживление германской экономики. В принципе, у них сейчас накопилась масса потребностей в мирной сфере, но они не могут их реализовать, а кредитовать их те же американцы не хотят в силу низкого платежеспособного спроса. – Генерал все дальше уходил от чисто военных аспектов своего первоначального доклада, но то, о чем шел разговор сейчас, было намного важнее. – Что же касается политических сил, которые могли бы взять на себя задачу национальной консолидации, то их масса. На любой вкус. Хоть правые, хоть левые. Дело тут не в политической окраске, а в общественном запросе.

– То есть французы, вернее, их гегемония провоцирует войну?

– Да, именно так. Как ни странно, чем жестче они пытаются контролировать все внутренние процессы у германцев, тем хуже на самом деле получается. Им бы отпустить немного, но иногда возникало впечатление, что они усиливали давление даже не в военных или экономических целях. Их цель – унизить германцев, окончательно лишить их собственной воли, навсегда избавиться от возможной угрозы своим границам. Но мы считаем, что результат может быть прямо противоположным. И это не только наше мнение. Ситуацией озабочены все серьезные европейские политики. Кроме французов. Те как будто ослепли.

– И что, никто не пытался… – На этот раз в разговор вмешался военный министр. Как ни странно, при обилии в руководстве Балтийской федерации ветеранов Великой войны, он был инженером, сугубо штатским человеком, и в армии ни дня не служил. Но, как это часто бывает с бывшими штатскими, попав в военное министерство, он быстро обзавелся генеральским званием, полюбил носить мундир и представлять себя этакой военной косточкой. Злые языки уверяли, что Канцлер специально подобрал такого военного министра, чтобы опираться на абсолютную поддержку армии: никому из военных даже не пришло бы и в голову задуматься о том, кому они должны подчиняться, возникни у них выбор. Недавние события в Литве и Польше, где именно армия легко и быстро меняла государственную власть, не заморачиваясь нормами конституции и выборами, лишний раз подтвердили правильность выбора Канцлера. – Неужели Господь настолько лишил их разума, что фактически сами роют себе яму?

Генерал даже не позволил себе поморщиться. Истовая религиозность и упоминание Господа были визитной карточкой министра. Главной бедой современных вооруженных сил Балтийской федерации он реально считал их светскость, закрытие полковых и прочих храмов, отказ от регулярных молебнов и других церковных служб. Но разговоры на эту тему он позволял себе только в узком кругу, умом все же понимая, что православные молебны в частях, где половина военнослужащих если и не лютеране, то родом из них, выглядели бы все же странно.

– Полагаю, что только очень серьезные изменения на политической карте Европы могут заставить Париж изменить свой нынешний курс. – Он, как и многие люди его профессии, умел долго сомневаться, по три раза перепроверять полученную информацию, но считал, что задача разведки – давать четкий и ясный прогноз, даже если он и не нравится власти. «А иначе все это – пустая трата сил и денег», – так учил он своих подчиненных.

– Вот и подумайте над этим как следует, – Канцлер был все же из того поколения, которое однажды уже перекроило карту Европы, – только не затягивайте. Времени уже совсем нет. А теперь расскажите нам все же, что там у европейцев конкретно происходит с развитием новых вооружений – самолетами, танками, радио… Какие они выводы, в частности, сделали из опыта боев под Минском.

Совещание продолжилось, но с этого дня Орлов думал в основном о том, какие события могут изменить вектор европейского развития. Его встреча с Германовым была всего лишь одним из многих подобных мероприятий. Он как будто ставил одновременно на многих лошадей, надеясь, что хотя бы одна из них приведет его к финишу.

Глава четвертая

Германов сидел у письменного стола в своем блоке на Фонтанке и наслаждался. В круге света от настольной лампы на зеленом сукне лежали пачка листов бумаги, модный и очень дорогой «паркер» (подарок одной из его почитательниц), на серебряном овальном подносе стоял стакан чая в серебряном же подстаканнике. В последнее время Германов старался окружать себя вещами с историей, и благородное серебро конца XIX века устраивало его в этом смысле как ничто иное.

И душа, и тело пребывали в состоянии глубокого внутреннего покоя.

Ольга недавно ушла. Она вообще никогда не оставалась на ночь, да и самого профессора это вполне устраивало. Где-то к полуночи он и сам собирался отправиться домой. Там, скорее всего, все уже будут спать: к его поздним возвращениям домашние привыкли, и в последнее время он даже воздерживался от объяснений. Жена понимала, что у него есть какая-то другая жизнь за пределами семьи, но, как многие женщины, предпочитала не обострять и не выяснять отношения, довольствуясь только тем, что эта другая жизнь не мешала главной, семейной. Профессора такое положение более чем устраивало. Он совершенно не был готов что-то менять в своей жизни. К тому же и работал он дома все меньше и меньше. В блоке было удобнее.

Сейчас же у него было еще часа два времени до возвращения домой, и он собирался посвятить их как бы продолжению свидания с Ольгой.

Профессор отнюдь не обольщался. Ни о какой любви или даже восторженном восхищении, которое приводило в его постель многих экзальтированных студенток, здесь и речи не было. Их отношения прояснились сразу же и окончательно при первом же свидании после памятного обеда втроем, и Ольга не скрывала, что он для нее – не столько партнер в любовных играх, сколько коллега, а скорее даже соратник, от которого много ждут в первую очередь в интеллектуальном плане. Но одно, как говорится, не мешало другому, они были достаточно опытными людьми, чтобы быстро понять предпочтения и особенности партнера, и сейчас Германов наслаждался покоем, сочетанием гордости за себя – можем еще, можем! – удовольствием от недавней близости с молодой и очень красивой женщиной и чувством глубокого внутреннего опустошения.

Как это с ним часто бывало и раньше, романтическое свидание настраивало его на очередной виток научных размышлений, стимулировало творческие порывы и взлеты фантазии. Вероятно, именно состояние глубокой внутренней гармонии и позволило ему как бы оторваться от проторенного хода мысли и привычного способа анализировать внутригерманские проблемы в их увязке с вопросами более глобальной европейской политики. В отличие от многих своих предшественниц, Ольга не пыталась внести свой вклад в обстановку и убранство блока, за одним исключением: она принесла и повесила на стену напротив письменного стола небольшую и необычную карту современной Европы в старинной серебряной рамке. Скорее всего, раньше в рамке помещался какой-то рисунок или большая фотография, но именно с такой рамкой карта прекрасно сочеталась. Столицы государств на ней были обозначены контурными рисунками наиболее значимых зданий или других архитектурных объектов этих городов. Трудно сказать, чем руководствовались в своем выборе этих объектов авторы карты, но им удалось сделать символами столиц именно те объекты, которые лучше всего отражали особенности политического мышления и текущие цели европейских государств. В этом было даже что-то мистическое.

Германов подарок оценил. Как ни странно, карта одновременно дисциплинировала мышление и делала его более образным. Он смотрел на нее и видел конкретных политических деятелей, понимал, к чему они стремятся и насколько далеко они готовы пойти. Он даже попытался объяснить это Ольге, чем несказанно ее удивил. Она-то никакой мистики в карте не видела, а купила ее для того, чтобы сконцентрировать внимание Германова на предстоящей работе.

И вот сейчас, прихлебывая остывший чай и глядя на эту карту, Германов неожиданно сформулировал для себя суть задачи: положить конец установившейся по итогам Великой войны гегемонии Франции в Европе.

«Не ты первый, не ты последний, – подумал он про себя. – Желающих было немало, какие только заходы не придумывали: и англичан подключить, и создать альтернативный силовой центр в НКР, теперь вот явно немцев пытаются раскачать на это дело. Но не выходит ничего. Что останавливает? Реально военной силы, которая могла бы сравниться с французской, в Европе сегодня нет. Не зря они столько денег в армию вбухивают. Но кто сказал, что воевать надо с ними? Так ли нужно завоевывать Париж, – он взглянул на рисунок Эйфелевой башни на карте, – чтобы подорвать французское господство? В конце концов, они и манипулируют-то европейской политикой в основном за счет непрямых способов воздействия, как в случае с германцами. А если и в отношении них так же действовать?»

Германов встал и прошелся по кабинету. Хотелось еще чаю. И не из электрического чайника, а из настоящего самовара, который Лииса ставила на общей кухне каждый вечер. Часть сервиса, как сейчас принято говорить, и лишний полтинник для нее с каждого блока в неделю. Заварочник был еще наполовину полон. Со стаканом в руке он вышел из блока и прошел по длинному коридору. У кого-то из соседей играло радио. «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…» Германов улыбнулся. Да уж, в Питере осенью солнце надолго попрощалось с морем и со всеми жителями.

Самовар, который Лииса уже отсоединила от общедомовой вытяжной трубы, был еще вполне горячим, и новая порция крепкого черного чая стимулировала дальнейший ход мысли.

«Что или, вернее, кто может противопоставить себя сегодня в Европе французам? Да никто, пожалуй. Развал трех великих империй фактически лишил их конкурентов. Британцы? Но их интересы традиционно лежат в сфере колониальной политики. Удерживать колонии и доминионы в сфере своего влияния Лондону становится все труднее, это – объективный процесс, связанный с экономическим развитием колоний и формированием там собственных промышленных, финансовых и торговых групп. А за этим следует и формирование политических партий, и главный вопрос для них – независимость. Так что европейские дела англичанам не безразличны, но их интересует стабильность, отсутствие новых угроз с этого направления, а как раз это-то и обеспечивают им французы.

Но если нет сильного игрока, то его роль может сыграть нечто другое, а именно… что? – Профессор задумался. – Пожалуй, только противоположность упорядоченности. Значит, деструкция? Хаос? Непредсказуемые конфликты на основе старых, забытых национальных и иных распрей? Наверное, только так».

Мысль была интересная, но жутковатая. Идея ввергнуть Европу в серию мелких пограничных конфликтов была если не совсем людоедской, то где-то близко к этому. И все же она не оставляла профессора. Он как бы представил себе простые аптечные весы: на одной чаше – нынешнее развитие. Германцы доходят до точки, окончательно отвергают навязанную им модель, объединяются и встают на путь реванша. И опять на несколько лет Европу разделит линия фронта, окопы и колючая проволока. И как пойдет эта война, чем она кончится – не знает никто. Кто мог подумать перед Великой войной, что она продлится столько лет и вдребезги расколет основные европейские империи. На другой чаше: серия приграничных конфликтов ограниченного масштаба, которые имеют единственную цель – покончить с французским диктатом в европейской политике. Профессор очень хорошо помнил, что в прошлом, 1935 году Парижу удалось с трудом прекратить конфликт Польши с Новой Киевской Русью. А если бы не удалось? Вряд ли Варшава и Киев стали бы воевать до последнего солдата: они явно не были к этому готовы. Помирились бы и сами. Но после этого уже бы не оглядывались каждый раз на французских друзей.

Странноватый и не самый гуманный, конечно, способ показать европейцам, что жить можно и без французской гегемонии, но другого что-то пока не видно.

Германов допил чай, придвинул к себе стопку бумаги, и строчки одна за другой стали быстро ложиться на нее, составлять абзацы, пункты, заполнять страницы.

Обосновав общий подход, он на минуту задумался. Кто первый? Кому предстоит начать то, что в тексте уже приобрело название «неуправляемой реакции деструкции в ответ на затянувшуюся французскую гегемонию»? Ответа пока не было, хотя общий принцип был очевиден: «Мы придумали, нам и начинать».

Глава пятая

Через пару дней Германова пригласили к ректору. В назначенный час он вошел в его приемную, заранее не ожидая от предстоящей беседы ничего хорошего. Ректор был академиком еще старой, довоенной школы и любил публично порассуждать о классических подходах в науке. К тому же все его основные работы – безусловно, весьма и весьма значительные – были посвящены эпохе наполеоновских войн, и своего восхищения гением Наполеона он не скрывал. А тут Германов с его обличением современной французской политики. Трудно им было понять друг друга.

Так что, перебрав на всякий случай все свои мыслимые и немыслимые грехи, профессор был готов к неприятному разговору.

«Хорошо, что с появлением Ольги вся эта мелочь студенческая как-то отошла на второй план», – подумал он про себя, вдруг осознав с удивлением, что поручик Ольга действительно сумела положить конец его постоянным легким романчикам со студентками. Она настолько полно вошла в его жизнь, что, отвечая на очередные вопросы восторженных почитательниц после лекций, он совершенно не рассматривал их как перспективные объекты для интимных отношений.

«И что это значит? Неужели настолько все серьезно? Или возраст уже сказывается? Надо будет следующим летом с семьей в Ялту съездить и отдохнуть как следует. А то со всеми этими делами и вкус к жизни потеряешь».

Так что в кабинет к ректору Германов входил, погруженный в свои мысли, без заметного внешнего трепета.

– Рад, профессор, видеть Вас в добром здравии. Давно не виделись. Присаживайтесь. Как Ваша монография о Версальской конференции? Если не ошибаюсь, в декабре мы Вас слушаем на ученом совете? Будете готовы? – Ректор, как опытный бюрократ, любил показать, что он держит руку на пульсе университетской жизни, хотя вся профессура прекрасно знала: к каждой такой беседе помощник ректора готовил короткую памятку с парой пунктов. О чем спросить, напомнить или слегка пожурить собеседника. Наиболее опытные из профессоров иногда даже сами подкидывали помощнику темы для разговора. Получался практически разыгранный по ролям деловой и энергичный диалог, жаль только, зрителей у него не было. Ну чем бы барин не тешился.

– Готовимся. Я счел возможным, учитывая объем работы, привлечь к ней своих аспирантов и даже студентов старших курсов, своего рода небольшое научное общество сложилось. Хорошо, что архивы МИДа нам открыли. Там хорошо посидели.

– Студентов или студенток? Хотите, наверное, скрасить скучную работу над архивами? – ректор, конечно, знал слабости своих профессоров и сейчас не преминул слегка уколоть Германова.

– К сожалению, представительницы лучшей половины человечества как-то не очень интересуются исследовательской работой такого рода. – Германов тоже был не прост, и уж ни за что не включил бы в научную группу своих поклонниц. Однажды попробовал, но ничего, кроме сложностей, это не принесло. С тех пор ни-ни. Две разные категории. Или тут, или там. – Но архивы удалось поднять хорошо. Удалось договориться с Киевским университетом, и даже там поработали. Хотя ни мы, ни НКР не принимали участие в конференции, но все же кое-какие контакты с союзниками по поводу раздела Германии у киевлян были. И с учетом этих сведений отслеживается очень интересное развитие в позиции Парижа по поводу границ будущих германских государств. Сначала они вообще мельчить собирались, чуть ли не добисмарковское устройство Германии восстановить.

– Весьма любопытно. Рекомендую здесь хорошенько посмотреть. Крайне любопытно в деталях разобраться. Французы ведь ничего просто так не делают. Не в первый раз они определяли конфигурацию политической карты Европы, опыт есть.

«Неужели сейчас сядет на своего любимого конька, – с тоской подумал Германов. – Сейчас еще и Тильзит вспомнит».

Но обошлось.

Ректор вдруг резко перешел к другому.

– Я, собственно, для чего Вас пригласил. В Упсале через месяц состоится научная конференция, как раз по Версальской конференции. Они как бы начинают заранее готовиться к ее предстоящему 20-летнему юбилею. Мне прислали приглашение, но мой график уже плотно расписан, так что хочу предложить Вам туда поехать. Послушайте, с коллегами пообщайтесь. Дело хорошее и полезное. И для подготовки к ученому совету пригодится.

Подарок был царский. Ректор очень ревниво относился к приглашениям профессоров его университета на международные мероприятия. Получить его согласие на простую поездку было не просто, а уж чтобы он отдал свое приглашение – о таком Германов просто не слышал.

Он совершенно искренне поблагодарил старика, подумав про себя, что он все же большой ученый, если готов в интересах науки отказаться от приятной и необременительной поездки в симпатичную Упсалу.

Вечером, по уже сложившейся привычке, Германов поехал на Фонтанку. К поездке в Упсалу надо было подготовиться. Предварительный список участников производил впечатление. Помимо своих коллег из ведущих институтов европейских столиц, Германов увидел в нем и дипломатов-ветеранов – тех, кто непосредственно участвовал в Версальской конференции и делил послевоенную Европу. Побывать на конференции такого уровня было почетно само по себе, но он не оставлял надежду, что ему удастся там выступить. Хотя бы в прениях, если не в первый, то во второй или в третий день. Надо было готовиться: набросать тезисы, отработать логику переходов от одного к другому, заранее придумать пару изящных шуток – якобы экспромтов. Рабочим языком конференции был, естественно, французский. С ним Германов чувствовал себя не очень уверенно, так что не мешало и посидеть со словарем. Только что изданный в Париже и привезенный в качестве подарка одним из коллег Ларус, к счастью, стоял на полке под рукой.

Германов настолько увлекся работой, что заметил Ольгу только тогда, когда она, присев напротив него, на манер прилежной гимназистки сложила руки на краю стола и оперлась на них подбородком.

– Да-а, профессор, совсем заработались. Так у Вас всю мебель из кабинета вынесут, а вы и не заметите. А я-то надеялась… И постель в спальне разобрала, и шампанское на ледник положила. Боюсь, оно там совсем замерзнет. А Вы все в трудах и трудах. И куда бедной девушке податься…

– Добрый вечер, бедная девушка. Извини, не ждал тебя сегодня. А тут поездка интересная образовалась – надо готовиться.

– Это в Упсалу? Думаешь, там что-то важное может произойти?

– А откуда же, интересно, ты про Упсалу знаешь? Мне самому только сегодня предложили там наш университет представлять…

– Ну, знаешь, у нас такие мероприятия отслеживаются. А ректору вашему давно пора у себя в имении мемуары писать. Замшелый тип. Знал бы ты, кто его просил за тебя. А он еще что-то там про приверженность академической науке объяснять начал. Похоже, ты его хорошо достал.

Германов был неприятно удивлен. Вот, оказывается, что стояло за непривычной душевной широтой ректора. Думал, тот, наконец, оценил его научный потенциал, а оказывается его просто двигают по игральной доске, как шахматную фигуру.

Вероятно, эти эмоции отразились на его лице, и уж чем-чем, а недостатком наблюдательности Ольга не страдала.

– Только не надо обижаться, профессор. Видишь, мы с самого начала ничего от тебя скрывать не стали, хотя могли бы. Понимаешь, к тебе будет пара просьб, и речь идет не только об этой конференции. Ты ведь через Стокгольм туда поедешь? И сможешь там задержаться на несколько дней на обратном пути. Там кое-кому помочь надо бы. И поверь, дело очень серьезным оказаться может. Надо будет помочь одному хорошему человеку. Кстати, нашему офицеру. – Чуткая и проницательная Ольга давно уже поняла, что даже полтора мирных десятилетия, погружение в научную среду и совершенно иные реалии мирных дней не вычеркнули из системы ценностей Германова понятия, которые сформировались у него в годы Великой войны. Выручить своего брата, офицера – против такого возразить ему было трудно.