Двадцать пятый год

«Всю жизнь я с прежним паспортом живу».

Она ждала, ждала и хоронила:

Матросов, адмиралов, мать, отца.

Касались волны взора, так уныло

Качались чайки, с криком, вдоль лица.

И голос дрогнул, вдруг:

посол России,

вручая паспорт, речь произносил…

На кромках глаз родной Анастасии*

Держалась горстка слёз… что было сил.

*Анастасия Ширинская-Манштейн (1912 – 2009) – дочь командира миноносца «Жаркий». Миноносец пришёл из Крыма в Бизерту осенью 1920 года. Весь жизненный путь – в лишениях, в благородной нищете. Отказавшись от французского гражданства, оставшись на всю жизнь поданной Российской Империи, получила российский паспорт (Специальным Указом Президента РФ) в 1997 году.

Поэзия имени Мандельштама

Вся моя поэзия – это беззаветное служение Языку, это создание речи, на которой говорит Небо, с которой невозможно жить человеческую жизнь без глубоких перемен в восприятии, в совести, в сознании. Именно этот мой поэтический перевод с Небесного на русский – имени Осипа Мандельштама – великого первопроходца русского кругосветного чувства и всемирного Слова – выводит «временную» современность на вечный уровень – «будущего из прошлого».

Такую высоченную Поэзию нельзя обозревать на дне досуга и обывательства, неприемлемо просто обводить глазами, пробегать мельком, принимая к сведению мимоходом, втискивая её между стишками, в разгаре потребления досуга. Это особый строй или настрой речи, требующий чутья на превосходное, обязывающий к многократному провозглашению, вживанию в текст, возвращению в себя и буквального породнения с каждой строкою в контексте её представительства всех остальных строк и во взаимосвязи их творческого единства.

Именно поэтому – моя поэзия в настоящее время – есть терра инкогнито для абсолютного большинства современников и скорее устремлена к ним из будущего, прошлым коего они по отношению к ней являются. Быть «имени Мандельштама», значит, быть не просто БЕЗ читателей, но ВНЕ их, выше их сегодняшних возможностей, значит, пригодиться всем им, в лучшем случае, в последний день или час жизни, поэтому так исключительно одинока поэзия как таковая.

Жизнь имени Мандельштама – это жизнь большого поэта каждого времени, посреди каждых временных людей, которых день за днём, свет за тенью, по капле своей крови, поэт превращает в граждан вечности, которые не поспевают за «будущим прошлого в настоящем» и являются, в лучшем случае, добросовестными соглядатаями сотворяемого чуда магического преображения сознания посредством величания Языка до уровня мантры, молитвы, только выше, с учётом создания необходимой для обновления сознания неопределённости, или выхода из под диктата «прямоходячего содержания» на простор условного значения и предназначения каждого слова, оборота речи. Необыкновенность, неординарность исконная – от мышления до оформления в словесные конструкции с, при этом, обозримым в витиеватости, с обузданным чувством меры воображением, – вот и весь секрет звукосмыслов настоящей или вышестоящей поэзии, поэзии имени Мандельштама…

1.

Как льётся невидаль на глубине полотнищ сна на тыльной

Сторонке взгляда! – и такого волшебства во мне в достатке —

Давно с лихвой уже, практически с рождения нательной

Заворожённости очей, в которой славно тонет сладкий,

Континентальный аромат высоких мачт на вешнем рейде :

Воображения волна, входящая в разбег цунами —

Вширь поглотила чувства мелкие! – Ну, что ж вы, флаги, рейте

Над сонмом странствий, на ветрах вселенских, знайте, между нами,

Я сотворяю мир! И сотворённым насыщаюсь столько,

Сколько могу вместить, и ластится, вдруг, древняя Эллада

К тысячелетним всплескам Мраморного моря – льётся с толком

Речь безрассудная – беспамятного рая Илиада.

Я не имею отношения к живущим в смерть буквально,

Вот и приходится жить неприкаянным, во снах мотаться,

Спасаясь от: идущих к цели содержанок и нотаций,

Воззрев: Суматру, Саласпилс, Сайгон иль кабинет Овальный,

И гимн единству громоздить – взаимосвязи крыльев всплеска

Лучистой бабочки и рукотворного объятья пары

Влюблённых глаз – где-то в окрестностях судьбы спадает резко

С монументальной статуи души покров, стоит поджарый

Всемирный день и светится наилегчайшею улыбкой,

С подобной в детстве солнце мчится между сосен в шум пригожий.

Ручная стрелка на запястье отмеряет сшибки шибко —

Секунд стареющих и чувств, бредущих вкривь по дряблой коже.

2.

У поэзии моей,

имени Мандельштама, —

штаммы Осипа и штампы оспы с пятнами

Кровоподтёков на лице, воздвигнувших дом в сердце, прихожан —

Храма Сло'ва… Что ж, птицы, крыльями вспомните поэта,

не пошедшего на попятную,

Обескураженного ввысь в духе русских на паперти

парижан!

У прицельных строк моих,

имени Мандельштама, – боль, прямо в яблочко глазное —

быль жгучая!

На четвереньках, угол зрения потеряв, губами страшат

Моей плоти мечты – изуродованы, исковерканы,

дожидаются светлого случая,

Пока с размаху в лицо – от народа на память —

грязи ушат!

У поэзии морей,

имени Мандельштама, – жадные взмахи чаек, широта в глубь прошлого,

И ещё шлейф гудка, шелест протяжённого в память полотна…

Я не знаю как хлебать дни с помоями, я, по-моему,

поэт бедолаг бедлама пошлого,

И погибель имени – Мандельштаму,

как снег в апреле, видна!

У просодии моей,

имени Мандельштама – звонко кровь хлещет

и не выйдет никто – видите!

Чёрный куб имени Малевича поглощает души гуртом.

И стоим мы с тобой, родная душа, перед фактом разъятых мачт,

горлом видим покой: «Выйдете!».

Вешний ветер хлобыщет – ставней на соплях —

в благодушье густом.

3.

Я догадался сполна о бесчинствах религий, регалий.

Лишь только кровь очутилась в горсти – зачерпнул омут веры.

Сытые речью простецкой, рты так оглашенно рыгали.

Русский исход дополняли, стоймя под водой, офицеры.

Лучшие фронт устилают, в тылу – скользкой нечисти столько!

Я догадался навек, что нигде правды нет и не ждите.

Как научиться молчать в высоту, слово выпростав с толком?

Только поэт – поводырь в никуда, стойким мыслям вредитель!

Вместо того, чтобы в столбик пожить – оглашаю утробы :

Пользы зубастую пасть – строки под ноги барскою шубой

Славно швырнуть! – ну-ка на-ка, читатель, отведай, попробуй

Эхом тоски слиться в вальсе с бессмыслицей грубой!

Я достучался до Неба – там пусто, там нет продолжений

Для миллионов из тех, кто уверен в обратном, там – всплески

Умерших душ – там раскосая смерть, мачт косые сажени;

На сквозняке в никуда, в гробовой тишине – ропот веский…

Мир разделён: на изрядно пропащих и канувших прочих.

Я доигрался с огнём – стал поэтом всемирного срока!

От большинства на земле – между датами – почерка прочерк.

Даль моих глаз, в опахале ресниц, в высоту одинока.

4.

Это ведь сон,

просто, долгий, контуженный сон на двоих,

нескончаем, как бег!

Нас убивают, поэтов, поштучно и в сроки,

В те, что дымятся, когда в жирных пальцах прикурен «Казбек»,

и воронью чёрно-белые вести подносят сороки.

К чёрту ваш пир!

Мои строки вразнос, – на свободу, в полёт

Выброшен смысл из окна, под «Прощанье славянки».

Мой Мандельштам собирает в ладони дожди

и слезинки, и пьёт.

Тащится век за спиной, как в Блокаду

о д е р е в е н е в ш и е телом по Невскому санки.

Это ведь ты,

житель будней, всегда ни при чём!

Это тебя – не касаются строки в крови

и студёные руки.

Что ж, досмотри – как высоты вершин подпирают плечом,

Карандашом на коленке чтит почерк разлуки —

Снежная мгла!

Коли мы Калымы колуны

Ватного воздуха пережуём на лету ртом щербатым.

Значит, язык заплетя, запретят колдуны

Нам возвращаться в разъятые арки Арбата!

Это лишь сон,

просто, сон несуразный, здесь выдуман дня

Несуществующий час, когда все наши вместе.

Он языком прикасается к сахару, радости для,

Скомкав в ладони построчно грядущие вести…

Это ведь та,

та же самая карта с названьем простым :

Имени в ночь убиенных княжон – в рай дорога!

Хмель ошарашенных судеб – их кровью простим —

Взвывшего в стельку, над штофом рыгнувшего бога…

Это судьба —

Моя – быть ему равным в рассоле с пупками с дымком.

Быть Мандельштамом на час, за мгновенье до стенки!

Я с передёрнутым, будто затворы, исчадьем знаком,

И с ветерком обживаю лихими стихами застенки!

Это всё блеф :

Здесь у них на земле – никогда никого.

Здесь с небожителей небо сдирают, как кожу!

Может быть, сон успокоит меня и его.

И для просмотра финала людей

нас с ним высадят в ложу?

Был месяц май

1.

Трофейный аромат – цветущих, придорожных,

Бегущих вдоль ревущих студебеккеров в колоннах,

Вальяжных веточек ранета – осторожно

Оспаривал весну у вывешенных на балконах —

Белёсых простыней… Полотнище заката,

Вмещало теплокровный вскрик глубокой боли раны,

С ней старший лейтенант в бинтах, рукав закатан,

Надсадно пообвыкся в кузове, мелькали рьяно,

Откуда ни возьмись, птиц молодые всплески,

Не зная языка, чуть громыхая, грохотала

По крышам, по брусчатке, по истлевшей занавеске —

Глухая тишина войны, из груд металла

Струился, возвышаясь, самокруток дым, с ним тлела

Готического шрифта иноземная текстовка.

Обочина скрывала, как могла, останки тела;

Флажки регулировщицы путь раздавали ловко.

Всплывал немецкий – месяц май – навзрыд желанный :

Из криков «По вагонам!», из овчарок вдоль Хатыни,

Из-под полуторки с детьми, такой же лунной,

Как тонущий свет фар посреди ладожской пустыни, —

Как соткан этот вечер май и звук мотора,

Как скрипка, теребит оглохший воздух, вровень с этим

Трофейным ароматом цвета, над которым

Мы на двоих с тобой одной цигаркой светим…

2.

О сколько раз был месяц май – навылет, напролом, навстречу!

Ты, приходи, ты, воздымай, дым, дом! Динь-дон… я жду, перечу —