Двадцать пятый год

Двадцать пятый год

Вадим Юрьевич Шарыгин

© Вадим Юрьевич Шарыгин, 2026

ISBN 978-5-0068-9304-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Цена моих стихотворений

Ох, долог, дорог путь стихов моих…

Чтобы, вот так, в глаза сейчас вам заглянуть строкою,

День у стены расстрельной – тенью стих

И волочат убитых кони седоков по-над рекою…

Заиндевелый ртов щербатых вдрызг разбился говорок

Об полотно с портретом с чёрною ухмылкой,

Грузно свисающее с лагерного неба, уволок

С тарелки в рот – огузок судеб – кто-то вилкой,

Зажатой в мёртвой хватке жирных пальцев, вмяты звёздочки в погон,

Дрожащего в дыму от хохота застольного плеча, под лязг конвоя…

Мой стихотворный взгляд роняет сукровицу горл, тоске вдогон, Когда привидятся во тьме: один с любимой на руках, убитой – двое…

Какой тяжёлой ношею на шее виселицей веселится мгла,

Чтобы, вот так вот, запросто, строке пробиться сквозь прослойку тлена

Сердец диванных – к вам, к правдоподобию сиротства пятого угла —

Бессмысленных созвучий сноп:

Мадонна,

махотка,

махорка,

Магдалена…

О, громен, грозен бой стихов моих!

Кандальной радости бокалов звон и боком

Выходит – сквозь и навсегда – прощальный стих,

Стихая в небе, будто в имени глубоком,

В предсмертном старчестве, в котором миллионами еле шевелят рты

Слова суразные в разгаре млечного молчания квартиры,

Там ночь скользит по запылённым склонам книг – отчаянно круты,

И молодость истлевшая, и штурм Берлина тяготит мундиры

Округлым сплавом доблести, и горсть скупая слёз иссохла, нет чудес —

Из н е в е р н у в ш и х с я – стихи мои —

вам возвращают, комом в горле, Мир счастья на крови,

мир, н а в е р н у в ш е й с я на взгляд слезы, давно исчез.

Ступени каменные вниз шаги взбирающихся вниз – истёрли.

Ох, сколько тех, кто жизни отдали за встречу:

Отчаянной строки моей с отчалившей от берега

эскадрой нервного безмолвия страны!

И ностальгией о прекрасном искалечу

С пустыми стульями накрытый стол

и пятна красные на скатерть пролитой с чужбиной старины.

Цена моих стихотворений неподвластна,

И неподъёмна, и падением опасна…

Я свысока взираю на полёт в тар-та-ра-ры

Седого выскочки – поэта мнимого раската колесницы —

По камням вечности, мерцают звёздами миры

Летящих строк моих, и что поделать в этой жизни, коли снится

Исчадье рая реи – мир повешенных рабов,

Распятых чувств и вкопанных гробов,

И очереди в землю, и придурков,

И втоптанных в глаза любви окурков!?

Цена моих стихов – дороже нет на свете —

Этой цены – убиты судьбы, детство, дети

Навечно замерли в объятьях матерей…

Читай, внимай, срывай мечтанья с якорей!

И отправляйся прочь отсюда, вдаль, куда-то

В иное небо, там, где этих нет, двуногих

Жильцов тюремной прелести земной!

Нас всех убьют. Обманут. В землю. Многих.

Все, кто остался, милые, за мной,Восходим – неуклонно и по-братскиРазделим кровь стихов моих в дороге,Нам в спину – вой и гул, и грохот адскийИ войлоком обитые пороги…Но нет нас здесь уже.Нас больше нету!Пусть делят обыватели планету.Отсутствуют! – Мои стихи с оплаканной, оплаченной ценой.И ветер вольный реет чайкой над весной.

Обугленный край

Обугленный край с губ сорвавшейся правды дымится.

И на пепелище мундиров, кокард и просветов п о г о н а —

Колышется гарь битых штемпелем писем, как вера в Г а п о н а,

И, обуреваема мглою морозной, застыла столица.

Украдкой коснулась ударом остывшая суть колокольни

Слезами наполненных – глаз, опроставшего души потока

Всеобщей судьбы… И невольно шаги ищут выход окольный

Из всех подворотен – там эхо, свихнувшись, хохочет жестоко.

И движутся тени живые от мёртвых, идущих проспектом —

В ночь взгляда, входящего, вместе с домами и скорбью, и скарбом,

В бинтами обёрнутый облик надежд… Плещет, с крапом и с крабом,

Всемирное море тоски, и кичится сухим интеллектом

Безумный трёхмерный сотрудник из ЦЕРНа, столкнувший частицы

Лоб в лоб, до крови, и в разлёте увидевший капельку бога…

Обугленный край, сапогом вжатый в грязь, не даёт мне проститься

С упавшими жизнями, из века в век, дымный шлейф от итога

Так застит мой взгляд, ставший: гладью брусчатки и Зимним с балкона,

И царственным тембром, нас благословившим на смерть, спустя годы.

Как жерло гудка, поглотив эшелоны с войной и Балканы,

И ужас ипатьевский, вторгнуло спящих в объятья Ягоды!

Безумствуют тени на стенах расстрельных, на сводах Растрелли.

И о ш е л о м л я е т меня идентичность теней на Дворцовой!

С экрана твердит, что, мол, всё хорошо, раз весна, и раз трели

Всю ночь напролёт – соловьёв, Соловьёв, и дымит образцово

Обугленный голод – на Слово, ну где ты, с которым не страшно

На вдохе последнем, – ждёт каждого, каждого, каждого, – где ты?!

Лишь строчки в мундирчиках насмерть стоят, как стояли кадеты —

Навстречу толпе, напоследок короткой на штык рукопашной…

В огне брода нет

И потерявшим головы,

и плачущим по волосам, посвящается…

1.

Поищите нас в звонкой степи под копытами конницы,

В остром дребезге, полночь поранивших, стёкол, в навылет груди;

Там, где конь, пегий в яблоках, с тоненьким ржанием клонится —

(1) К неподвижному в комья лицом седоку

и к рассвету навзрыд впереди.

(2) К недвижимому, в ком я лицом, седоку

и к рассвету навзрыд впереди.

Поищите в шагах к горизонту, оставшихся в злаковых,

В марширующей песне, в просоленной потом пылище столбом.

А ёще в зимних днях Турбиных из-под кисти Булгакова,

Там, где белой акации гроздья и пенится брют

в хрустале голубом.

Поищите нас всех – в строй домов не вернувшихся – брошены

В заполошную участь стальных перестуков под плачь и гармонь.

И кружит чёрный ворон, иль волоком тень крыльев коршуны —

Тащат к краю мечты, и над другом застыл —

(1) не рассёдланный, в яблоках конь.

(2) ввысь пригрезившись в яблонях, конь.

2.

Мне нужен ритм – слегка застиранный, с платочком

И оседающий в бессилии в траву.

Строка нужна, вдруг, укрупняющая точку

На горизонте – до схороненной во рву,

Легко выкрикиваемой – всем санитарки,

Во все глаза стоящей, вдоль и поперёк

Гудка – как вкопанный, протяжный! Нужен маркий

Цвет киноплёнки, чтобы душу я изрёк:

Её – распахнутую настежь – суть родная! —

Прозрачна, так знакома сердцу, так проста…

Ввысь наша с ней душа сквозит: Одна, одна, одна, одна я…

И каждый день снимают мёртвого с креста.

Мне нужен слог двужильный, братцы, чтобы смог я

Дожить, добраться, досказать стихи о ней.

Ну и, пожалуйста, средь лета – снега хлопья

Для покрывала рвов, в которых… смерть видней;

Для Тани Тёткиной – для тысяч миллионов —

Расхохоталась дико прорва на крови!

Переплетенье рук и ног… От небосклона

Картонку с солнцем мне на память оторви…

3.

Я хочу оглянуться – так сильно, так крепко и надолго,

Чтобы дрогнули лица – веков и всех тех, кто остался вдали!

Взявшись за руки, выйдем к Нему: «Вот, возьми, твоя каторга —

Наша жизнь – наша смерть на руках, свою жажду творить утоли!».

Я хочу преградить путь – собою – хотя б на минуту вам,

Хорошо поживающим в этой, привычной до боли и слёз,

Груде счастья казённого – тени исчадия лютого

Посетят ваши лица, как капли дождя – белый облик берёз…

Помолчим вместе мы – лишь минуту – потом, на круги своя :

Поживать, пожирать – нас глазами, успевших махнуть вам рукой.

И теплушка, простреленным марлевым запахом кислая :

Красный крест на дощатом боку – символ веры, багровой такой…

Ну а я, санитарка, глаза с верой в счастье народное,

Остаюсь к вам распластанной – руки распахнуты наперерез!

Пыльный марш. Мерный топот на фронт – оглянулся на ротного

Босоногий, с улыбкой в припрыжку… И страх, вместе с болью, исчез…

Что-то происходит

Не плохи плахи. Сжато жаждут желоба —

(1) Прогоркшей крови – простаков и престарелых.

(2) В разлив кровей – простолюдинов престарелых.

И хорошо скулит и вьётся жа′лоба′!

И крановщицы разворачивают стрелы —

Над стойкой стройкой и над стайкой ребятни

Перемещаются по воздуху панели.

Что ж, зачерпни из речки облако, сглотни

Обиды судеб, нас состарить дни сумели!

Мы распродали, разбазарили порыв!

И слова «мы» давно не слышно в утлых весях.

И пашней с комьями любимую укрыв,

Осознаёшь, как в нас Есенина повесят —

Всё те же в кожанках и с чугуниной глаз;

Всё те же будни с пустомелями со стажем!

И одиночества спит вопиющий глас

В пустыне нищих слов, которые расскажем:

Кто жестом от локтя, в три буквы уместив,

Кто, дождь рыдающий дослушивая ярко,

Вмолчит губами скорбный радостью мотив,

Как бы уверовавший в тусклый свет огарка, —

В казённой веры кубатуру, в три стены,

Ну, а четвёртая стена, вдруг, стенкой стала —

Расстрельной – где ты, Боже, с кем ты, истинны′й?!

…Что натворил ты с натворившими… Устала

Душа – убогими убитая в снегу.

Алеют кровью все подряд – прильнём к убитым!

Я немощь старости своей швырнуть смогу —

Из окон настежь, досмотри секунд кульбиты:

Когда махну в створ высоты паденья вниз,

Когда в объятья Мандельштама рухну сходу,

Когда, подошвою исследуя карниз,

(1) Я вторгнусь взглядом в зенки пешему народу!

(2) Я поскользнусь в глаза опешившему сброду!

И ничего не изменить мне. Никого!

Как никого вокруг да около – пустыня.

Всегда один – поэт. Всё – о д и н а к о в о′.

И между датами лишь прочерк лет, пусть имя :

Всех окон настежь, всех крюков, всех лезвий вен —

Навечно станет – частью талых чувств, названий

Весенних лепетов и с дрожью перемен,

Раз отделяют сантиметрами нас с вами —

Высокой пропастью исканий – вечно врозь :

Чернь образованная и тот шёпот в голос,

Которым что-то происходит вкривь и вкось,

И ни один, и даже с куклы на пол волос —

Не упадает – весь талант мой – это крик

Всех чаек над последней сходней вдаль из Крыма;

Не состоявшийся под выстрелом старик

И дым Отечества с гудком, углём искрима

С задвижкой топка парохода – навсегда —

Талантом в землю даль зарыта – чтоб попроще

Народу – клювик в клювик скормлены года —

Стоят крестами покосившимися в роще :

Полёты, в дымке пробуждающихся крон

Произрастающих из вёсен разговоров;

И тишина любви плывёт со всех сторон,

И дальний гром весны, выказывая норов,

Грохочет тихо, с перекатами, с листа

Упасть готова суть присутствия и кванта

Мерцает выдуманный след, вослед проста

Непознаваемость Иммануила Канта…

И только мы с тобой… Вот-вот начнётся путь

Дождя из глаз, даль простодушна и просторна.

Как на песке следы волной, во всю забудь…

(1) Пусть тянет томно тёмный отзвук сна валторна.

(2) Пусть недоказанность исполнит вдаль валторна.

Восемнадцать плюс. Песня

Эх, раскрутился циферблат часов моих —

Мои наручные куранты, гимн играя,

В набат собрали звонарей, вобрали стих,

Чтоб я узнал, что значит жить по кроме края!

А вокруг меня хохо-очет – слепая горсточка шуто-оов!

Что ж ты хочешь знать, сыно-очек! – Я знать: зачем мы все – готов!

Эх, туфли-лодочки и чёрно-белый слог —

Шестидесятые – застал я лишь младенцем.

Звякнув медалями, лицом к Рейхстагу слёг

Такой как я, куда ж солдату было деться!

Нас рожают в мир мама-аши, – чтоб по гроб жизни счастья нам!

Прут по полям победы на-аши – пруд, со слезами пополам…

Эх, знатно пялится научный мир во мглу:

Хлыстом пасут кругами вскачь – мезоны, кварки!

Лишь ночь забытой куклой съёжилась в углу

И взгляд доживших до восьмидесяти – маркий.

Бег по кругу, постаре-ели – мечты и лица молодых!

В сплетенье солнечном в апре-еле жизнь, вдруг, ударилась под дых.

Эх. поднялась во мне со дна исканий муть :

Благих сомнений – благим матом крыл я крыши

Всех сказок детства – с шагом в небо мне б вернуть

Из досок крылья, танцевал под бубны Кришны!

Но, как видно, не дано-о мне – постичь с протянутой рукой

Старика», стоял в Коло-омне, слегка живой, с тоской такой.

Эх, прокрутить бы стрелки вспять, да скинуть лет

И чтоб не видеть и не знать всё то, что знаю!

«У меня выходов – Владимир пишет – нет»,

А я бинтами грудь убитым обнимаю —

Тем, чьё сердце бьётся ре-едко – одни удар на сто веков!

Глотки» закусывает ре-едькой толпа зевак и дураков…

В обнимку с эпохой

песня на мотив песни Владимира Высоцкого «Протопи ты мне баньку по-белому»

Встану с краю в обнимку с эпохою,

Протянув в небо руки, молчу.

Где ж вы все?! Что-то вижу вас плохо я,

Обращусь за глазами к врачу.

Пусть добавит – людей в кадр зрения,

К чёрным точкам на белом готов.

Затянусь я в процессе смотрения

Дымом канувших в землю годов.

Там внутри у меня – взгляд блуждающий:

Вижу схожесть обтянутых скул

Бледной кожей – с потерей товарищей,

И февраль, уходящий в загул.

Я с опаской, но жадно до колики

Заглянул в ржавой прорвы нутро:

Под Тамбовом пинали соколики,

Как с простреленным днищем ведро,

Чьё-то тело в рубахе, с подтёками,

Волочился рассвет по полям.

И антоновки сок тёк потоками;

Голод – поровну смерть – пополам

Поделил – всех на мёртвых и около!

Я скитался глазами в лесу.

Лишь нагайка хлестала и цокала…

Лишь руками я жизнь отнесу —

В пустошь ночи квартир – расхлебенена

Дверь – под утро печать с сургучом.

Пыльный ветер на площади Ленина

И навечно никто ни при чём!

Ох, ослепший от слёз, взгляд мой катится

По стране, липнут комья к кайлу.

Вижу вмёрзшую оторопь платьица

На заплёванном, в доску, полу!

То война, то сума, то над трюмами

До отказа забитыми – стон

Пароходный, руками угрюмыми,

Беспробудный в бесправности сон, —

Доведётся в слепую окучивать,

Гладить сгнивших крестов номерки,

И с куплетами гимна могучего

В репродукторах, будто с руки,

Темень судеб кормить тонким пламенем

Догорающей свечки моей.

Растелилась заря красным знаменем

И волной ледовитых морей…

Проглядел все глаза – в даль глубокую,

Потонувшую вместе с судьбой —

С беломорским дымком эхом окаю

И в атаку вздымаюсь гурьбой,

Спотыкаясь об пули и падая,

Чтоб хватило житухи потом

Вновь рождённым, привычка заядлая,

Пересохшим хватать ветер ртом…

Нету удержу – сну с котлованами

Уже вырытых судеб навек!

Тьма в повалку, да Марьи с Иванами…

Гордо Горьким звучит человек —

В каждом дне и в «На дне», там за сценою,

Вслед актёрам – в ладоши хлопки.

И над жизнью, такою бесценную, —

Тонут звёзды в струеньях Оки..

Вышедший к дому. Песня

Подвиг свершается тихо – я, вышедший к дому,

Выпростал руки навстречу полёту – как плети

Крылья мои, волочу, не могу по-другому :

Кровью Монтекки забрызгана кровь Капулетти!

Ввысь отдаю каждый миг своей жизни за Слово —

Им возлюбила душа – небо, пропастью выше —

Всех колоколен с набатом, под скрежет засова,

Всех, у кого дерзновений —

короткая тень.

Полночь свершается тихо – последних относим, —

Тех, кто в лицо знал и помнил мечту – дальше бога

Выйти из дома и кануть без четверти восемь,

Так, чтоб кому-то когда-то осталась дорога!

Правда свершается ложью – вся жизнь наша тщетна! —

Эй, добросовестных лет каторжане, смотрите :

Как кратким выстрелом в сердце – прикинулась Этна.

Эй, режиссёр, в нараспашку —

массовку одень.

Подвиг свершаю в глаза – современников спящих,

В кровь тарабанят ладони в дома с тишиною!

Стул, табурет – из под ног там в сенях – или ящик

Вдруг, залюбуетесь тенью, оплаканной мною?

Полночь свершается звёздами – снам потакали!

Сыплется эхо камнями, костра искры кратки.

Ждёт Джомолунгма – кому в полный рост вертикали,

С шапкой лавин,

съехавшей набекрень.

Лежбище

Лежбище сплошного досуга, несметного словесного и духовного примитива, пустомели со стажем, миллионы стишков, аплодисментов другу другу и тотальное незнание, непонимание сути и сущности поэзии и поэтов, – вот реальность моей жизни в искусстве. Многие из состава лежбища разбираются в нотах и картинах, рифмах и правилах языка, но совсем и пожизненно не разбираются в Искусстве и в жизни в искусстве.

Не литературные сайты, не площадки для творческого роста и преобразования писателей в читатели, не форумы для слышания поэзии и поэтов, но лежбища для пустомелей со стажем, для отдыха от поэзии и совести искусства, для замены крови на вино, лежбища для людей со стишками и с восприятием размером со стишок – вот всё, что мы имеем на сегодня. Официально зарегистрированный миллион с хреном рифмующих в столбик желание быть поэтом и около 57 миллионов стишков! Атмосфера тотального незнания и неуважения к поэзии и поэтам – норма для всех нынешних лежбищ досуга, на которых слепые, как кроты, редакторы со стишками ведут в никуда добросовестных и добропорядочных в невменяемости своей людей со стишками. Беспросветность. Фальшь. Отбываловка. Массовое помешательство. Поэзия и граждане поэзии находятся на полуподпольном положении.

На деревянном дремлет лежбище профанов – вдрызг уныла —

Расположилась дичь густой опустошённости тоски!

С коротких шей и престарелых душ с душком обмылком, мило

Стирают грязь белья… Здесь люди не становятся близки —

На восхождениях, которых нет – лишь трёп и лепет грубый :

Придурков с проседью – строй – истеричек липких, как стишок.

Лоснятся клоунов досуга размалёванные губы

И самогонку творчества толпа, разлив на посошок,

По стопкам и пиалам раковин ушных – задорно хлещет!

Старухи, выжившие из… И тёток, умных позарез,

Деянья – бездари страны с лобзаньями смыкают клещи

Вокруг поэзии, и статус Неба до костей облез!

А за окном моим – ночь концертирует звездами, грея

Жизнь напролёт – всех зачитавшихся, всех, заглянувших в путь

Высвобожденья, наспех вами убиенных, Лорелея —

Глубоким шёпотом воды – покой пытается вернуть

Глазам и снам, из сил последних продолжающихся дальше —

Досуга злачного добра и простоты на цирлах вслед…

Пудовым топотом вбит в тлен, в угоду беспросветной фальши, —

Свет звёзд – хлебайте, сволочи, баланду лежбищ – свой обед!

Объята Небом боль моих сиротских строк – я крою матом

Весь сброд, не знающий, что брода для Искусства нет в огне!

На пиджаке чту пепел папиросы Мандельштама мятом.

Вдыхаю дым, оставленный на миг распахнутым, в окне.

Провозглашаю ввысь, как заведённый, те слова отныне,

Которых званным – ни понять, ни обнимать, ни обойти :

На беспробудном лежбище созвездий – холод, как в пустыне

Извечной ночи одиночеств беспросветного пути!

На загляденье вам роняет кровь душа поэта, гляньте,

Как умирают хорошо стихи мои, как далеко

Относит всклик; как вещь в себе, с напоминанием о Канте,

Непознаваема поэзия – не кровь, а молоко —

Напропалую смутного во всём тумана с отголоском,

С гудков прощанием, с походкой силуэтов городских,

Звучит строка моя объёмным стоном в мире вашем плоском!

На низком лежбище чтут волоком мой высоченный стих.

Ау, люди!

Среди каменных лиц и бетонных кварталов —

Волочу вашу пустошь, как крылья стиха!

Достоверность весны ртами воздух глотала,

Баснословно грядущей проснулась ольха,

Раскачав прутья – вширь – теребила округу,

Волновался, вздымал дрёму – взор – на ветру.

Я строку возложил, обращённую к другу,

На букеты цветов… Напишу и сотру —

Белым мелом в руке – во всю грудь чёрных досок :

«Так нельзя жить, как мы… Фирс… Вишнёвый… Сад… Сник..».

В кровь покинул висок, грохотнул отголосок —

Расстреляла душа свою жизнь и старик —

Повалился на снег, молодым и в шинели,

В элегантном пальто, со штыком за плечом.

И смеялись в слезах, и сказать не сумели

Мои строки о том, что никто ни при чём!

Среди канувших ниц, посреди ржавой рожи :

– Обыватель, привет, не устал пустовать?

Миллионы вас! Вдрызг друг на друга похожи!

Век ночует диван, сон пружинит кровать.

А бессонница льнёт: к окровавленным, с песней,

Уходящим шагам, полегли, полегли…

Жизнь становится проще – всё шире, чудесней

Лиц зиянья – в альбомах свершают угли.

– Где вы, люди, ау, отзовитесь руками —

Поперёк плоских дней! – я кричу в пустоту.

Тишина. Взведены даты смерти курками.

Чёрной речки рассвет. Со штыком на посту —

Сторожит каждый век – окровавленных деток,

Так похожих на всех, только страшно других.

Дочитает в упор, равнодушен и меток,

В двух шагах от гортани, озвучившей стих,

Соглядатай моих, расшатавшихся с гулом,

Обезумивших с горя, в набат, как в галоп,

Окунувшихся в бег, в безрассудном и в голом

Обрамлении сна, догоняй, остолоп,

Моих сложенных крыльев взмыванья об землю,

Выйди в поле чудес на краю дураков;

Обойму, обниму, звёздным небом объемлю

Абрис, адрес души на конверте веков!

Необозримые слова, седые

Необозримое пространство – поглотило

Тринадцатитысячегранник чувства с хной :

Огненно-ржавый смерч на Рим навлёк Атилла,

Встрял в небо в страхе – руки детские Ханой!

Взметнусь навстречу ниспадающему вою —

Слова бредут во сне по кромке злых эпох.

Здесь одинокий путь – полоской заревою,

Здесь со стола ладонью в рот пять хлебных крох.

Летят слова – в лицо – предсмертного покроя,

Ввысь окровавлена поэзия строки!

Будьте вы прокляты! – расстреляны по трое —

слова, перечащие, вскормлены с руки…

Слова с протянутой рукою – Всё возьмите!

Бегущий голос: «Маменька!» во весь экран

Немого зала – развалился в креслах зритель.

Под гнётом сгорблен орденов, ждёт ветеран

Приход рассвета… В рост в атаку, кровь роняя,

Слова восходят по ступеням, день за днём,

В утробу будней, эх, прости-прощай, родная:

– Вперёд, славяне, богу сходу подмигнём!

Слова влекут, в обнимку с молодостью, в выси;

Слова стекают с плах. Слезятся красотой.

Словами – оторопь садов крадётся рысью

И тень убитых полдень ставит на постой.

Слова бессильны вдоль состава, пред объятьем.

Крик: «По вагонам!» и глаза в глаза, родней

Мгновенья нет, и беспощадней, синим платьем

Дрожит вдогонку эшелону счастье дней…

Слова становятся поэзией – расстрела,

Когда в глухой застенок, метр на метр, упасть;

Под смерть в затылок память века постарела,

Но не сдалась! Когда не сможешь больше всласть

Начать обычный день, вертайся взглядом к этим

Седым, как люди, залпам вечных лагерей, —

И мы расстрелянной поэзией приветим

Сердцебиение огней, всмотрись скорей —

В горсть слов, развеянных по ветру вдоль дороги,

Давно калужской, воладимирской, ночной.

Там брызжут звёзды, шелест ветра и убоги

Молитвы рук и тени, вставшие стеной.

Необозримое пространство Слова – в створе

Свершённой жизни, что приснилась мне, вполне

Правдоподобно… Там искрится солнцем горе,

Белеет море неба чайкой на волне.