Полная версия:
Двадцать пятый год
Необозримые слова – лихая бездна!
Твоя экскурсия оплачена, иди,
Читатель крови разливанной, разлюбезный,
Ждёт увлекательная гибель впереди
Тебя, обычнейший, – седые строки бьются
В кровь об застенки глаз, среди слюней свиней.
Всем взлётом крыльев рухнули в седые блюдца
Озёр – вернулись журавли, всмотрись сильней!
Родина. Родинка.
Роща родная
Романс на мелодию русского романса «В лунном сиянии» Юрьева Евгения Дмитриевича
Стихли минуты. Умолкли закаты.
Жизнь почему-то исчезла куда-то.
Не найти той страны,
Все пути без огней.
Только искры слышны,
Только память больней.
Бродят по свету взрослые дети.
Взгляды к рассвету в слёзы оденьте!
Никого. Век – пустой,
Сирота, сын полка.
Ты побудь, ты постой,
Жизнь, помедли слегка!
В небе глубоком рыданий навалом.
«Скифами» Блока нас жизнь узнавала.
Мы под небом вдвоём.
Тихо падает ночь.
Грусть на сердце моём!
Ни пожить, ни помочь.
Слышен ночь напролёт,
Стук с цепочкой дверной.
Кто-то водки нальёт,
Кто-то ждёт за спиной.
Кто-то водки нальёт,
Кто-то ждёт за спиной.
Родина. Родинка. Роща родная.
Раненный. Родненький! Роту роняя —
В талый снег, пулемёт
Всё молотит огнём.
Может, кто-то поймёт
Как смертельно живём.
Мы одни в каждый час!
Мы все вместе – одни!
Только тени от нас.
Полустанков огни…
Только тени от нас,
Полустанков огни…
Аль-дэнтэ
1.
Здесь слова» – кегельбана раскатистый грохот круглый —
Не нуждающиеся в разуме – только в слухе,
Издают, то ли плач раскаченной на ручках куклы,
То ли грезятся, прикорнувшей в кресле старухе, —
Какофонией кинохроники с Unter den Linden.
Наливные яблочки – по заветным, кажется,
Блюдцам – бродят по кругу – остов капитана Флинта
Хранит тайну… Здесь солнца румяная кожица
Поглощается силой, надвигающейся, кроткой :
Громогласное погружение в шкурки шкварок,
Смачно ждущих едоков чугунной сковородкой.
От окольной речи – морока! Смысл её – марок!
Ураганный натиск – слово за слово – долговечно
Только вольное шараханье бумажной яхты
В створе моря. Только чайкой, взмывшей в Нине Заречной
И ещё, слетевшим с губ, восхищением: «Ах, ты!» —
Жизнь способна донести – исхлёстанность глаз и плети
По глазам – окровавленные лыбятся страсти!
А вы песенки мусолите, заржавев в куплете?
А вы встречному поэту под ноги: «Здрасте!»?
2.
Обустраивая, обусловливая, обволакивая
Какого-нибудь Ефремова, Енукидзе, Енакиева;
Обматерив, обожествив, облив, облагородив
Какого-то Молотова, Маленкова, Мавроди,
Языку, без костей,
до костей обглодать надобно —
С л а д о з в у ч и е – как проект атомный
С расщеплением ядер плутония…
Голословных чудес анатомия!
Шебуршание Норильлага :
Миски, тачки, продление сроков…
Венских сказок вальсирует влага.
Грудь пробита берёзовых соков —
Истекает в ладони по желобу…
Тон молитвы, похожий на жалобу,
Наполняет гортани шёпотом…
Назвалась немцам Таней, шла потом…
А пока…
преподнёс всем на ладони
краюху слова Хлебников…
И до сих пор далеки от сути,
Назову в лоб, не обессудьте, —
Придурки со стишками!
Стылые груди Поэзии —
груды нахлебников.
3.
Я слыву симфоническим поэтом в этом
Символическом блуждании по злым закоулкам мании
Величавости Слова в сравнении с летом
Господним и осенью жизни – вагоновожатый в мантии —
С лунным дребезгом шпарит, громыхает трамвай,
Лихо следует мимо московского приюта Цветаевой;
Мимо Дома Рождения моего, бывай,
В благоденствии, если знаешь обитания места его!
Я живу ожидающим своей очереди колокола.
И стихи – единственный мой приют отныне!
Ты, родная моя, поднимаешь меня волоком около
Кромки, всмятку вызволяющей из уныний!
И опять наступает солнечное утро, для глаз свежее,
Расстилающее даль под ноги идущим.
Улыбаюсь и утираю капли дождя с лица реже я,
Притворяясь: едящим, следу (ю) щим, «еду'щим»!
4.
Подрумянена личина, озабоченного суетою фасада пузатого!
Дыры глаз – славно зияют. Похоронные марши лестниц слышно.
Граммофоны и графоманы не знают пульса крови из вен лезвием изъятого.
Я застопорил ломом циферблат времён в два пополудни с лишним!
С легкомысленным таинством
чайки стихают крылами над каменным руслом, и далее
Разлеглась тишина, та, что стон предваряет над мёртвым и любящим.
Перелётная мысль замерла: над мундиром Эльзаса и над ботфортом Италии,
И над Красною площадью вместе с Василием, вставшим в рубище..
.
Век тетрадок растрёпанных, расстрелянных
и глубоких в слезах читателей – на круги своя —
Воротись ко мне, изы'ди современность глупцов толстобрюхая!
Пусть опять стынет крупная соль красных плах
и младенцев пупки варит, запахом кислая —
Дна ночлежка с трухой, – но пусть, жизнь оживёт!
свойски совой ухая,
Размахнёт свой полёт – всласть развяжет Язык —
моё Слово – полегшее и пологое!
Пусть восстанут мечтатели – заворожённым дорогу яркую!
Одолжи, Провидение, убиенных читателей, на час, взамен отдам многое!
Но дождит тишина, каплями обрамлена – под старой аркою…
5.
Приуготовлена поэтическая речь для вас – альдэнтэ.
Обернувшись флагом – застрелился президент Чили Альенде.
Облетела мир и мою душу – песня АBBA: Andante.
Сожгли тело Фанни Каплан – руками Кремля коменданта.
Рассказ о сущности поэзии —
начинается с «Разговора о Данте».
Дело поэзии продолжается – мною.
Российская Империя – принадлежала к тройственности, или к Антанте.
Тело Поэзии – похоронено в зное
Одна тысяча девятьсот какого-то года… под вечер,
Может быть, под злой вечер Тридцать восьмого?
Все, кто остались – догорающие против ветра свечи.
Я узнал вас, прожигатели дыр, снова :
По тысячевёрстной тишине, иль по погостам вдоль судеб,
По обнаглевшим в ярости гонениям.
И молотобойцами развенчана в прах, вечно в нас будет
Смертоубийственная тяга к гениям.
Голос вопиющего
1.
Тебе не угнаться за речью Замоскворечья в выдуманном апреле,
По обветшалым судьбам расселённых по ГУЛАГу коммуналок коего
Мы в рифму лязгали, как по брусчатке Праги гусеницы танков Конева;
Тебе не прожить – как на ру′ку экскурсовода в Бухенвальде смотрели —
На распространяющий ужас жест, приглашающей к осмотру ладони!
Мне не передать тебе – как стареет при этом мальчишка, слезы выпростав
На кромку ресниц девчачьих, дослушивая, как рельсом подвешенным долдонит
Лагерь построение… Мне б умерить реквием по умершим… Да вы′, просто,
Окунитесь в мускульную суть слова! В небо на плечах – устали атланты!
Мегалитический взгляд сквозь ресницы дремлет, отрекшегося от чувств Будды.
Из детства очередь с авоськой к выходу, крадучись в расход, быть будет…
На киноэкране: высадка войск в Архангельске – интервенты Антанты…
Тебе не восполнить пробел между шагами на костылях и боями,
В коих ты шинелью кровищу свою впитывал, угодив в заграждения.
Разве что: бессонница в спящей Ницце, бинт Каховки, потомки в Майями —
Взнают цену в сны: Провидение – су′дьбы, штабелями – на алтарь гения!
2.
Язык, заблудившись в «трёх сёстрах», с Ламарком под руку,
Блуждая, с «плетеньем словес», по угодьям Лескова,
Кнутом подзадоривал речь, был вальяжен, раскован,
Тапёром отстукивал в кадре влюблённость в подругу
Какого-то франта – весь в чёрном на белом, весть с фронта
Застала её в самом центре аккорда, дымила,
Над клавишами тень в рубашке, и плёнка, как фронда
Внутри королевства, вдруг, рвётся… Сквозь темень: Данила! —
Под гомон и свист, чья-то хлёсткая ругань, как залпы
Бутылок с шампанским… Вновь ожил экран, стихли в зале.
Отвергла его! Вот так взял бы, в глаза ей сказал бы…
Немые навзрыд речи в души смотрящих вонзали
Актёры – любовь каждой жизни, что вышла из дому
Когда-то и всё, не вернулась, исчезла навеки…
Свет в зале. Погасшие, медлят вставать человеки
Чего-то.. Фильм выронил пепел… Историй истому…
Язык развязать чёрной прорве померкшего взгляда —
Тапёра заслуга? Он выдымит семь папиросин
Над волнообразным потоком мелодий и клята
Немой речью – ночь в сердце, та, что из зала уносим…
3.
Зачем существует бульвар с Гоголем Опекушина? —
Чтоб Мандельштам сказал Ахматовой,
Так, мимоходом и глядя под ноги: «Я к смерти готов».
Зачем смертельная давка, за пряниками, в Тушино,
В честь коронации;
и шланги в трюмы заключённых ртов?
Какой путь! – от мучений «Дяди Вани» к лаю псин у траппов порта Ванино —
Прошла душа страны за тридцать с хвостиком лет.
И с оплывшей рожей у магазина – на ладонь рубли с мелочью: На! Вино,
Где-то на Бакунинской летом, и ветра нет
Утром, около одиннадцати, к откупориванию
портвейна – настежь вход с забулдыгами.
За что ты насмерть слёг у подножья Рейхсканцелярии?
Зачем полицейские потянулись в Техасе за «бульдогами»?
Много вопросов. Смолкни… Жизни смерть… У неё глаза карие…
Какой путь: от мальчика с конницей на полу до в мечтах измождённого!
Когда это случилось со страной – в ночь на Двадцать пятое?
Помню, поручиком высоко стою под топотом сабель Будённого.
И ещё село с колокольнею, во весь рост нами, на «ура» взятое…
А вот, когда народились эти… люди.. на людей похожие внешне?
Не могу сказать… Не знаю… Просто, вдохни ветер вешний!
Зачем мы живём в никуда?
Сколько стоит слезинка девочки Ивана Карамазова?
Там за горами – новая гряда,
Карабкайся, по лицу кровь размазывай,
Иди ввысь, к чёртовой матери, куда попало,
Только – витай в облаках, дурака валяй в лица,
только в дымчатые обводы окунай взгляд, в нутро
невообразимо непознаваемого вглубь,
опалённого небытиём
опала…
4.
Какая-либо точка, затерянная в бескрайних предложениях романа,
Травинка на окраине, захолонувшей круглый век, захолустной печали;
Какой-то Николай, взрезавший «Цусиму» форштевнями броненосцев, Романов —
Всё родное, далёкое, с журавлями – уходящее – в небе прокричали…
Как будто на руках невесту, относит ветер торжественно свежесть над поймой.
С широко расположенным сердцем молчит тишина покинутых лет из брёвен.
Как солнечные птицы, весела грусть души, колыбельную утра напой мне,
Голос слов, вопиющий в пустыне людей, остающийся равен снам и ровен!
Какою бы ни стала насыщенной хвоей память о беглом солнце средь веток,
Навечно остаются дороги мне: прощальные объятия с молодою
Душою, успевающей погибнуть под Вязьмой, узреть шинельки малолеток
С тусклым округлым блеском орденов и медалей, потонувшей вешней водою —
Вместе с весенней тенью плакучих ив, вдоль острой кромки забвения былого;
Вместе с шумом упавших дождей
и последним, царствующим средь нив, Николаем…
Какою-то немыслимой жаждою величать дым костров – мой путь избалован!
И злобу дней незнающим юродивым жизнь бредёт.
И вместе с Колымой колымаем :
Куда-то прочь от всех, не плачущих над героями Чехова, над влажным, беглым
В глубины неба взглядом… И ничего не свято уже ни в церкви, ни в кабаке этом,
Который, по инерции, жизнью зовётся – обрушились в кегельбане кегли —
Какие-то точки, затеянные в бескрайней беспросветности звёзд, поэтом…
Если раньше поэзия в стол
Если раньше поэзия – в стол,То сейчас – со свободой наружу —Я швыряю горсть слов своих в стольБеспросветную тушу и стужу,Что берёт меня оторопь – сто,Сто процентов, без малого, мордыОбывателей! Знаете что :Зинки зенки в намереньях твёрды:Она пишет стишки, день за днём,Чтобы Светка в просвет угодила,Чтоб накрылась кастрюлевым дном,Раскачала в часах, как кадило,Медный маятник с боем об пол,С круговым помешательством стрелок…Головой Иоанна – в футбол!Смысл мелка на доске слишком мелок:«Все – в поэты!» И точка мелком.Мельком сняты с креста мои строки!Христа ради с судьбою знаком —Путь поэта… С любовью жестокиЭти добрые в снах упыри,Эти люди усердного склада!Ты им спой, кровь из вен повтори,Ты спляши им, поэт, если надо!И они на могилу – цветок,Они, чёртушки, жутко простые,Они – волки, нет, Волги приток.Закрома глазных яблок пустые…Если в стол раньше – было кому,То сейчас – просто некому, помни,Гражданин Обыватель, пойму,Что не зыркают зенки: как дровниУвозили Марину мою;Как умолк Мандельштам в стылой яме:Гумилёва в расстрельном строю,Маяковского, будто в Бедламе,В злой утопии с пулей в груди,Кровь в нутро, кровь внутри Англетера!Ливнем бешеным отгороди,Современник, себя от партераВ кинозале, где блажь наявуИ раз прав, ожидает расправа!Я вручную под солнцем живу —В центре гибели, слева и справа!Цену Слова, которое в стол,Я плачу – кровью сердца – и плачуВешним дождиком, радостно столь,Что похоже на звонкую сдачу.Ты пиши, соглядатай, твори,Не указ я тебе – ну, коне (ш) но!Жизнь снаружи со смертью внутри.И надрывно молчит ветер вешний…Любить по-русски
Обновлённый, сокращённый и дополненный, заново отредактированный мною цикл стихотворений получил путёвку в жизнь, надеюсь, в жизнь долгую, как и то состояние, о котором можно сказать: «любить по-русски».
1.
Прощай, Анастасия!*
Токмаков (его история любви и смерти)
Анастасия, Анаcтасия,
Мне приглянулась насмерть Россия!
Вынес её на руках из вагона:
– Кто вы? Откуда?
– Ссыльные… С Дона.
Анастасия, Анастасия,
Льнёт, чуть живая, к сердцу Россия!
Я загляделся..плачу, ликую…
– Тиф..Умирает..
– Мне бы такую…
Анастасия, Анастасия,
Радует грустью песен Россия!
Батюшка в церкви: «Дети, отныне..»
– Счастлива? – Очень!
– Ты? – И в помине!
Анастасия, Анастасия,
С песней в обнимку гибнет Россия!
С воем прижалась, словно бы зная..
– Гибну, Петруша!
– Что ты, родная?!
Анастасия, Анастасия,
С неба на землю льётся Россия!
Сыплет дождями: слёзы да плачи…
– Все мы погибнем?
– Как же иначе…
*Отрывок их поэмы «Антонов огонь» о Тамбовском восстании 1920 года
2.
О, сколько дней с котомками вдоль нищих поколений в нас сгорело :
Пропали пропадом и врассыпную сгинули в душистой прорве сна!
И тени памяти на выцветшие лица из альбомов, и красна
Весна застольем белизны нетронутых тарелок.
О, как надёжна и черна,
червлёным золотом сусальных капель куполов обрамлена,
перекрестивши троеперстием знамёна, времена;
От проливных дождей и слёз раскисшая, и в колеях,
уездных душ с рассветом под гармонь… – святая грязь.
Как навсегда в душе моей, как будто
вид заскорузлой под ногтями глины с кровью —
Печаль, под неслыханный звон,
неслыханно сквозь сердце запеклась!
Я материнский на руках плач возношу, стенаю горлом
В ночь пересохших горловин и перерубленных с рожденья пуповин —
взвываю волком в небо матерную связь :
Винтовок Мосина в расстрел поднаторелых
и крытый хлебом стопки, полной до краёв судьбой!
Дымок с натруженной цигарки – голубой…
Молчит набат души моей,
как плёс в закат, как штиль морей,
Опустошённо догадавшийся о чём-то —
продолговатым взглядом, вдруг, узревшим
Седого сердца – брезги, брызги, бреши
и белизну пустот нетронутых тарелок.
3.
Хрущёвка
Покорная стояла. Отселённая.
Покинутая всеми навсегда.
На срубленных деревьях тень зелёная.
Нависала серой тучею беда —
Над плоской крышей. Выпорхнули голуби
Из настежь позабытого окна,
И, взвившись в серый облик неба проруби,
Исчезли в прорве пасмурного дна.
Последние мгновенья
до крушения…
– Держись, пятиэтажка, я с тобой!
Таился ужас в стёклах, птиц кружение.
На слом!
На снос!
На гибель!
На убой! —
Век новый вёл её, на бойню времени.
Она не понимала что к чему!
Удар!
Ещё..
Раскол: виска и темени…
Тяжёлый грохот глохнет. Дом в дыму.
Остановились, замерли прохожие,
Заплакала старушка. Ветер сник.
Смешались в кучу: «детские», «прихожие»
И «Полюшко..», и полочки для книг.
Нахмурив тучи, небо раскручинилось
Тонюсеньким убористым дождём.
Вдруг, взмыла, на обломках судеб, вымелась
Армада пыли! Сгинул даже дом —
Соседний – сносят нас теперь кварталами, —
Оставив три аршина на покой.
Страна моя, с глазищами усталыми,
Стареет в беспросветности такой,
Что страшно молвить – каждый год – Семнадцатый,
Меняют только вывески на нём!
Мне с влажным взглядом вдаль пора признаться-то :
Снесли давно нас всех, эх, подмигнём
В разлуку с жизнью молодости, с золотом
Небесных сфер, с любовью не удел…
Грохочущим обрушивали молотом
Стенанья стен, ишь, бригадир вспотел!
Стояли люди. Взглядами любовными
Прощались – с прежним… Прежде, одолей,
Жизнь, души наши! Выкатились бревнами —
Останки памяти остатков тополей.
4.
Любить по-русски, значит, в ноябре, второго —
Вдоль кромки Крыма ствол к виску, коню вдогонку,
Который – в волны, в кровь любить, не будет крова
Мне на чужбине! Тень от сна взошла в сторонку
По белоснежной безумолчной вертикали —
По сопряжениям исчадий и повадок:
На флангах с грохотом ручьи с небес стекали
И был денёк на счастье молодости падок…
Любить по-русски, знать, в шинели не по росту,
Приладив штык, под Вязьмой, к трёхлинейке старой,
Поднять над бруствером судьбу свою и просто
Бежать, бежать… И облака бредут отарой
Над головою, воют юнкерсы, знать, взрывы,
Вот-вот уже, как раскулаченные пятна
Большой семьи, но добровольцами смогли вы
Пойти, мальчишки! Как позёмка неприятна,
Стегает щёки, вдруг, затвор заклинил плотно;
Любить по-русски, знать, до смерти жить придётся!
Слёг, весь в крови, ещё живой мальчишка потный.
И очень жалобно скрипит журавль колодца…
Любить по-русски, значит, старость одинока,
Полвека ссылок, лагерей и строчки писем
Размыты ливнями, слезами, и в бинокль
Не разглядеть тот день и час, когда зависим
От уходящих навсегда шагов, и Анна
Уже предчувствует и знает, что к расстрелу
Её – уводят – адмирала… и с дивана —
Шёлк, шелест строчек, жизнь спустя, под стрёкот стрелок
На циферблате… С русским сердцем нет приюта
В стране родной осталось нам – любить по-русски —
В альбомах жизнь… Сухой остаток Брута, брюта
Заполонил собой хрусталь овальный, узкий…
Любить по-русски – Три сестры стоят в обнимку
На распоследней на обочине и видно
Как стихший вечер, будто шапку невидимку
Надев, вдоль Нерехты, а может, где в Видном,
Сгустил свечение романса в сердце каждом.
И грусть по-русски, вдруг, привиделась струною;
И, в благоденствии заснув, старик, однажды,
В кровь ощутил – как жизнь проходит стороною:
И то как птицы вознеслись, и то как шторы
На заколоченных окошках лет повисли…
Любить по-русски жизнь в последний день, в который
Обнять тебя – порыв души, чуть скомкав мысли…
5.
Был такой капитан Иванов
В Добровольческой* Армии нашей.
Не солдат вёл в атаку – «сынков»!
Расползалась заря жёлтой кашей
По бескрайней усталой степи —
Опалённого русского Юга.
Я, бывало, ему:
– Петь, поспи!
– Не, я к роте, свирепствует вьюга!
Всех солдат обойдёт, обнесёт
Своих деточек – «шуткой в улыбке»,
А «детишки» – шахтёрский народ,
Кто силком к нам, а кто «по ошибке».
В первый раз его встретили зло,
Мол, пришёл гнать на смерть «офицерка»!
А с боями…
– Эх, нам-то свезло!
– Он всей роте часовня иль церковь!
За душой – ни казны, ни земель,
Из вещей – гимнастёрка да крестик.
Роту выходил в зной и в метель
Их скуластый «расхристанный крестник»!
Разносили дождями «Ура»
Этой странной семейственной роты —
Боевые родные ветра,
Сапожищи трёхцветной пехоты.
Взрывы! Очереди! Нет пути!
Хватанули грязищу губами.
– Чёрта лысого, дайте пройти,
Эй, ребята, вы здесь или с нами!
И Четвёртая, все как один,
Расцветали, как свечки каштана!
…Солнца луч, сам себе господин,
Лёг, однажды, на лик капитана…
Подхватили, прижавши к груди,
Не стесняясь, рыдали, как дети.
Много всякого ждёт впереди,
Много горя случится на свете,
А запаянный гроб, день за днём,
Отступал вместе с Армией нашей.
Померанцевым ветхим огнём —
Расползалась заря на нём – кашей.
Так и шёл капитан Иванов —
На руках, хоронить не давали!
Над колонной бредущих сынков
Ветром бредили звёздные дали.
*Добровольческая Армия под командованием генерал-лейтенанта Антона Ивановича Деникина Вооружённых сил Юга России.
6.
У нас с руки прикормлены: тоска и смертный бой,
У нас для встреч с разлукой – пристань, простынь, сходня!
Нас миллионами рассредоточил чёрт рябой —
По Колыме судеб! Мы умерли сегодня
На всём пространстве жизни, вплоть до северных морей!
Как высока любовь паденьем в пропасть истин!
Остановись, вглядись в глаза России, поскорей,
Частим шажками по рассвету, щёткой чистим —
Мундир державы строгой – пусть они блеснут в ночи:
Пожары, свечи, сплав медали «За отвагу!»,
Глаза от голода… Давай, спокойно различи —
Свой силуэт в разгаре «Доктора Живаго»,
Чтобы познать как любят те, которых больше нет;
Чтобы с протяжным эшелоном породниться…
Остывший чай. Сорок второй. Вагона тусклый свет.
И с лязгом дверь на фронт рванула проводница.
Глаза в глаза с судьбою. Жизнь навзрыд. Всё позади.
Все переселены – кто в книги, а кто в плиты…
Побудь ещё, не угасай, весенний, погоди,
День, мы здесь все, с любовью, насмерть позабыты!
Мы на руках несём своих любимых – мёртвым, им
Уже не больно… Так что, крепче прижимая
Холодной плоти сгусток, лишь губами говорим…
И вслед кивает веточкой страна немая.
7.
Ещё одна Анастасия
Как призраки в порту Сиди-Абдаля
Останки – русских судеб – кораблей.
Их вместе с первым солнцем увидали
Эскадры поднебесных журавлей.
Застывшая в безмолвии армада:
«Кагул», «Алмаз», «Свобода»…плеск морей.
Скуластый строй последнего парада
И цепи потонувших якорей.
В тот день в Бизерте было слишком жарко.
Горела кровь, кружилась голова..
Дочь командира миноносца «Жаркий»
Расслышивала тяжкие слова:
– На флаг и гюйс!
Застыли – слёзы, люди.
– Флаг, гюйс – спустить!
Заплыли пеленой
Тумана синего глаза..
Нас всех – не будет,
Не будет больше!
Всхлипы за спиной..
Прошёлся русский гимн
Прощальным маршем
Над тихой бухтой солнечной страны.
– Мы с мамой..
Плачем, плачем,
Машем, машем —
На все четыре русских стороны.
Куда не глянь – лишь марево пустыни:
Колеблются пески под плеск воды.
Ужели сердце Родины остынет
И смоют волны русские следы?
Но нет, не властна над душой чужбина,
Горела гарь гарцующей зари —
Над миром: от Парижа до Харбина
Быть русским – счастье, что ни говори!
Она ждала – Андреевские стяги
Когда-нибудь взметнутся в синеву.
Нёс царский паспорт штамп – клеймо бродяги:
