FIDELITAS

– Как ты ко мне обратилась?..

И я вновь потянул Азалину за свою спину.

– Не сердитесь, Ваше Высокопревосходительство, но будьте участливы. Девушку накрутили. Она не помышляла вас оскорблять.

– Будешь за нее говорить, Роберт?

– Я говорю за каждого горгоновца, Ваше Высокопревосходительство. И отвечаю за каждого из них сам, – в ту секунду в моих словах еще скользили прорываемые эмоции, хотя и сдерживаемые. – И, раз уж зашла речь, я хочу сразу сказать вам: если Уильям Лэйтер еще хотя бы раз подойдет к Макензи или к любому другому моему бойцу – я убью его на месте, и меня не испугает трибунал. Я не сторонник решать проблемы кровью, но, поверьте, если потребуется её пролить, я не стану медлить.

Это не было блефом, и не было ложью. И хмыкнувший Райан, слегка склонивший голову к плечу, это хорошо считал. Он смотрел мне в глаза несколько долгих мгновений, и я стиснул зубы и поднял выше голову, забывая, кажется, даже дышать.

– Отдыхайте, достопочтенные горгоновцы, – наконец негромко сказал Главнокомандующий. – У вас были тяжелые дни, – и, удостоив Азалину взглядом и поманив за собой помрачневшего Лэйтера, вновь принял бесстрастное выражение лица и сел в машину. Шофер, державший до этого дверь распахнутой, закрыл за Весселем и торопливо вернулся за руль. Так же спешно в автомобиль сел и Уильям.

***

Прошло два дня. Ночь опустилась на Мукро неслышно. Белокаменный город стал казаться еще более белоснежным: правительство не скупилось на освещение дорог и фасадов, и с наступлением ночи центр столицы вспыхивал зеркально небу миллионом огней.

Азалина моему ночному визиту немало удивилась, но безропотно собралась минут за десять и вышла на улицу. Я попросил её обойтись без вопросов: они бы повлекли за собой вереницу слов. Но я не хотел (и не имел права) копаться в чужих тайнах, а Азалина, полагал, не горела желанием ими делиться. Мне было достаточно одной детали, а Макензи должна была просто верить мне. Возможно, моё почти что требование слепого доверия следовало счесть чрезмерным – и ей, и мне самому – однако и той ночью, и все последующие годы моей службы в качестве горгоновского командира, я по-прежнему исходил из этого доверия, а бойцы “Горгоны” неизменно его проявляли.

Макензи уехала со мной в ночь.

Не стану лукавить: те тридцать минут молчаливой поездки, когда отсветы от магистрали скользили по окнам и приборной панели, дались нам обоим непросто. Азалина достаточно скоро поняла, куда мы едем. А я старался гнать от себя мысли о последствиях, если что-то пойдет не так.

Абсолютно рискованное, глупое, почти ребяческое решение, при этом – единственно правильное.

Столичная Церковь Слез выделялась среди застройки своим голубоватым цветом и золотой витиеватой лепниной, в которой угадывались переплетения цветов.

Я припарковал машину во внутреннем закрытом дворе, под раскидистой акацией, заглушил мотор. Азалина продолжала молчать, но боковым зрением замечал, что ее глаза стали более блестящими.

– Идем, – наконец сказал я сквозь сухость в горле и, не обернувшись к девушке, вышел из машины, сразу направляясь к багажнику.

Спустя долгое мгновение хлопнула дверь, и на улице показалась Азалина. Оглянулась, замечая одинокую тень охранника у черного входа.

Я не торопил её, хотя понимал, что время сильно ограничено.

– Как это понимать, Роберт?

– Можешь не придавать значения. Мы оба знаем, что никогда не станем об этом говорить, – я сжал зубы, почувствовал, как дернулись желваки. Открыл багажник, кивая в него Азалине. – Полагаю, тебе могут понадобиться цветы, – глаз на нее не поднял. – Тебя проводят по техническому коридору до крипты и оставят одну. У тебя будет минут пятнадцать, Азалина. Сожалею, но дольше просто невозможно. Мы должны уехать до смены караула. Я буду ждать тебя в машине, – и только тогда осмелился посмотреть на нее, и тут же вздрогнул от прошедшего по позвоночнику мороза. Из глаз Азалины катились слезы. На секунду я пожалел. Всего на секунду.

– Спасибо, Роб… – прошептала горгоновец неожиданно мягко. Она подошла, забрала из багажника скрытку мелких белых цветов покори, и, оправив распущенные волосы и опустив голову, быстрым шагом направилась к ожидающему её охраннику.

Я не думал ни о чем, пока ждал Макензи. Сидел, откинув голову на спинку кожаного кресла, и смотрел на бежевую обивку потолка. Изредка поглядывал на наручные часы.

Еще несколько месяцев назад я жил совершенно другой жизнью. Но сейчас казалось, что её вовсе никогда не было – сон, подсмотренное чужое воспоминание, от которого сжималось в звериной тоске мое сердце.

Может, круговорот и хорош. Я забудусь. Я отдам всего себя тому, что для меня уготовал Беннет.

Хотя еще долгое время его решение будет казаться мне странным. Но я пойму. Однажды я его пойму.

Ровно через пятнадцать минут Азалина села в машину. Было видно, что она плакала, хотя и старательно вытерла глаза, и держала голос крепким и твердым. Я не стал акцентировать внимание. Макензи просто сказала “Спасибо”. Я просто кивнул.

Так было правильно.

Я вернул Азалину домой, но в свою квартиру возвращаться не стал. Вместо этого решил наматывать круги по городу – Баллер составил для меня список ключевых адресов и настроил персонализированную карту навигатора. В ночи Мукро казался куда более радушным. Мне нравился этот город с наступлением ночи – в нем бурлила жизнь, и забывалось о том, что все мы находились на коротком поводке у сильных мира сего.

Никогда, правда, не видел змей на поводке.

Проезжая мимо Резиденции Трех, мне подумалось, что рано или поздно жизнь каждого вынуждает показать клыки.

ПЕСНЯ ВОРОНА

291 год ЭТМ

Спустя примерно восемь месяцев после того, как я стал горгоновцем, жизнь столкнула меня с Вальтером Кроу – незаурядным военным, тогда еще майором-подполковником, служащим комендантом в ВГ/10-19-23-16-5. Райан Вессель приказал провести в городе совместные учения для ключевых спецназовских групп, которым следовало в дальнейшем располагаться в районе Старых Рубежей. “Горгона” там скорее отсвечивала лицом – нам было нужно посидеть, понаблюдать, дать Главнокомандующему свои замечания… Потому я без зазрения совести распустил половину горгоновцев в небольшой отпуск, а со второй прибыл на место. Девять человек – более чем достаточно, чтобы написать рекомендательные письма Весселю, которые он и читать не станет.

Я же с видом деланного знатока и умудренного опытом бойца вникал в особенности работы каждой из групп, запоминая стратегические ходы, принципы построения операций и форму ведения боя, а вечерами, вместе с Баллером и Нилом, разбирал увиденное по косточкам: где какие связки работают, кто как страхует напарника, какие решения можно перенять, а на какие лишь издалека полюбоваться. Парни делали вид, что я просто сверяю свои выводы с их опытом, а не учусь с нуля: деликатно подталкивали в нужную сторону, но ни разу не ткнули носом в мою неопытность. Всё время проведения учений в ВГ/10-19-23-16-5 я ходил между площадками, словно проверяя соответствие учебных сценариев приказам Весселя, а на деле впитывал всё, что мог: схемы заходов, логику командования, типичные ошибки, реакции командиров на нестандартные ситуации. Я учился. Торопливо, цепко, восполняя пробелы в знаниях. Тратил ночи, соединяя показавшиеся мне удачными разрозненные элементы в цельные планы. Выбирал темпы под операции, гипотетически распределял роли между горгоновцами, чтобы каждый сработал на лучший результат – за столько месяцев я неплохо стал понимать не только то, как они сами себя преподносят и расценивают, но и что скрывают внутри. Просчитывал действия на несколько шагов вперед, осваивая, как лавировать не только в боевой ситуации, но и среди теневых игрищ столицы и всего Государства…

Одной из тех пятнадцати ночей, проведенных в ВГ/10-19-23-16-5, изрядно доведя мозг до состояния кипения и уже плохо соображая, я оставил кипы документов и жужжащий компьютер с топографическими сводками, вышел на улицу в легкий, влажный морозец. Второй весенний месяц на Севере, пусть и у берегов Кровавого залива, дарил по-настоящему холодные ночи. На Западе таких не было. Над городом висела плотная дымка, лужи покрылись тонкой, растрескавшейся коркой льда. Изо рта шел пар. Пальцы мерзли. Налетающий ветер пронизывал одежду и пробирал до костей, покрывая легкие инеем.

Я закурил – впервые за пару месяцев – и с неудовлетворением отметил, что не испытываю того мнимого облегчения, которое раньше возникало после первой затяжки.

– Доброй ночи, Ваше превосходительство, – раздалось позади меня, и я обернулся.

Ко мне шел плотно сбитый мужчина. Старше меня лет на десять. Короткая стрижка, темные глаза. Форма плотная, но не слишком теплая – явно привыкший местный – без опознавательных знаков.

– Доброй ночи.

– Не спится?

– Не особо.

– Угостите огоньком?

В этот момент свет в уличных фонарях погас. Гарнизон погрузился в сон.

Военный без суеты взял сигарету двумя пальцами – длинными, крепкими, – и я поджег его сигарету. Он затянулся и сразу выдохнул вбок, под ветер, чтобы не дымить мне в лицо.

Подумав, я протянул ему зажигалку. Тот вопросительно вскинул бровь.

– Забирайте, – пожал я плечом. – Решил, что это моя последняя сигарета. Не хочу, чтобы потом что-то напоминало о потраченных на курение годах.

– Мне стоит проверять её на прослушку, жучков или какие-нибудь другие поисковые датчики? – хохотнул мужчина, но зажигалку забрал, кладя ее в нагрудный карман.

– Только если вам скучно и нужно чем-то бессмысленным занять свободное время.

Про то, что мы и без того под постоянным наблюдением, я шутить не стал. То ли оттого, что осторожничал, то ли оттого, что такие полушутки смешно не делали.