FIDELITAS

“Пророка ранили, повторяю, Пророка ранили! Нам нужно прикрытие с востока!”

Если попытаться быть откровенным, то после смерти Беннета я пришел в себя далеко не сразу. Сидел на какой-то горячей амбразуре, растирая кровь с мазутом между пальцами. Тупо смотрел себе под ноги. Слушая, как птичьи перепевки идут вразнобой с продолжающим звучать внутри черепной коробки фантомным эхо от перестрелки. Я дышал. Рвано и сипло. Я не думал. Пустота. В голове, в груди, вокруг. Везде. Даже страха не было. Паники не было. Я просто не мог поверить, вот и всё. А раз не мог поверить, то и не мог реагировать.

“Хей, Роб, ты уж извини, я обещал дать тебе время освоиться и подготовиться. Обманул, походу. Я ведь помру здесь сегодня. Не-не, не пытайся переубедить, я еще умом не двинулся, адекватно расцениваю. В пекло всё, мы до конца поборемся. Это вопрос чести. Я горгоновец, я командир, и я не уйду с поля боя. “Горгона”, прием! Слушай мой приказ…”

Беннета серьезно ранили, но он до последнего оставался в строю. До последнего держал оборону и отдавал приказы, успевая грубо шутить. Можно ли было его спасти, если бы Дэниел дался врачам? Если бы его увезли в полевой лазарет? Горгоновский медик – тогда им была талантливая Вивьен Сормен (“Горгоне”, вообще-то, всегда до безумия везло на толковых медиков, вытягивающих своих нерадивых собратьев по оружию практически с того света) – ответила отрицательно. Она сказала, что Беннет держался последние мгновения на чистом адреналине, упрямости и злости. Тело отказывало. Дух упорствовал. И потому умер Дэниел даже для самого себя удивительно внезапно. Я помню, как он активировал пульт детонатора, отшвырнул его небрежно в сторону, пока в паре кварталов от нас прокатилась череда взрывов, и буро-черные шапки дыма и огня взметнулись над крышами. Обернулся, приказал Баллеру и Нилу пойти на перехват, махнул горгоновскому снайперу сменить позицию. Хлопнул, смеясь, Азалину по плечу, пытающуюся убедить его ехать в медпункт. Повернулся ко мне, подзывая, сделал шаг навстречу: “Роб, ты не видел мою сигару?”.

И рухнул замертво. Упал вперед.

“Дэн!”. Вскрик Азалины. Несколько горгоновцев, мгновенно подлетевших к телу Беннета. Замешкавшие остальные. Давящий пульс в моих ушах. “Мертв. Пророк мертв.” И поднятые на меня глаза. Такие же перепуганные, как и, уверен, мои собственные.

Прокручивал в голове первые отданные мной приказы. Не знаю, как голос не дрожал. Не знаю, как вообще тогда сориентировался. Я просто попытался думать так, как думал бы Дэниел. Пытался понять, что говорил бы он.

“Накройте его тело. Нил, Баллер, на перехват, бегом! Мэрибель, отправь в штаб сообщение о смене командования, пусть доложат Главнокомандующему. Хавьер, мне нужны данные камер видеонаблюдения на пересечении третьей и четвертой улиц. Карлос, посылай дронов, пора вывести из строя БТРки. Азалина… Прикрой меня”.

Садилось солнце. Я слишком долго просидел на той амбразуре, боясь идти к “Горгоне” и смотреть в их глаза. Но поднялся, потому что знал – они лишились Беннета, и в моих теперь обязанностях было не дать им рухнуть в болото горя. В моих. Самому с трудом в этом болоте не захлебывающемуся. Скорбь накатывала волнами, а я был должен держать ее в клетке, не позволяя расплескиваться.

Дэниел не многому успел меня обучить, но за те шестнадцать дней одно я усвоил точно: у горгоновцев нет времени оплакивать павших. С ними прощаются позже, когда битвы окончены.

Потому что мертвые слепы к нашим слезам, и тоска никого не возвращает к жизни. Потому что думать нужно о живых. Потому что самому нельзя оступиться из-за горя.

К горгоновцам я пришел, когда смог контролировать дрожь голоса, чтобы для других она не была заметна. Моей растерянности и страха им не следовало видеть.

Беннет слишком много поставил на меня. Я не имел права его подвести.

Я никогда не любил лгать. И потому мне пришлось самому верить в то, что делаю.

СТОЛИЦА

290 год ЭТМ

Жизнь менялась слишком стремительно. Наверное, даже хорошо, что меня захватило в этот водоворот срочных дел, и я не оставался наедине с собой, менял людей и города, не успевая цепляться за ускользающее прошлое. Что Запад – любимый Запад – тоже остался в стороне, ибо в противном случае всё равно окружил бы воспоминаниями и перебрасывал назад.

Мне сложно было свыкнуться с тем, что жизнь началась сначала. Мне было сложно принять то, что отныне я горгоновец.

Что отныне я командир группы, ответственный за чужие жизни.

Я долго не мог привыкнуть к Мукро, но самым тяжелым периодом знакомства со столицей стал, конечно, переезд.

Хорошо помню свои чувства, когда впервые увидел столицу Государства. Да, дыхание от видов обрывалось и впрямь: эпохальный город, величественный и большой. Мукро. Я прибыл туда вместе с горгоновцами ночью, и даже в полночь столица была светла: миллионы огней на многих сотнях небоскребов. Шпили, мосты, набережные… И отражения в реках лишь множили свет. Забыться бы, потеряться в совершенстве линий и перспективах дорог. А я не мог. Даже в работе забыться не мог, рухнувшей мне на плечи новыми обязанностями и необходимостью в краткие сроки стать тем, кем мне надлежало быть.

Хорошо помню свои чувства, когда впервые вошел в темную пустую квартиру в центре, выделенную мне в качестве подарка от корон в честь назначения. Вошел в нее с одной сумкой, тактическим рюкзаком и огромным коробом бумаг, которые мне следовало изучить в течение недели. За большими окнами жил город, а в моем новом жилье, как и на душе, царил мрак.

Просторные комнаты. Высокие потолки. Свежий ремонт. Стерильная идеальность. В иные времена я даже мечтать не мог о таком современном жилье, но тогда, признаться откровенно, не чувствовал и толики счастья. Я вошел в эту квартиру один и знал, что однажды, когда придет время покинуть её навсегда, я тоже буду один.

Бросил вещи в угол, поставил коробок на стол. Даже свет не включал. Впрочем, я даже не знал, работал ли он. Просто прошел к окнам, на долгие минуты замирая перед панорамным видом. Достал новую пачку сигарет, но так и не распаковал. Откинул на подоконник и, глядя на ночные огни Мукро, принялся намурлыкивать себе под нос песни Матери. Попытка успокоиться – не столько в тот момент из веры, сколько из привычки. Сам не заметил, как начал перебирать между пальцами черные холодные бусины четок – последнее, что осталось от меня прошлого. От них просто не мог избавиться – это был подарок моей Лиоры. Последний подарок.

При мыслях о ней сжалось в груди до боли. Я сжал подоконник ладонями. Закрывая глаза и стискивая зубы. Буквально вопя внутри черепной коробки, чтобы воспоминания не замелькали перед глазами… Да видит Матерь, я так их боялся! Всех: хороших, плохих, ужасных. Они все рвали мне сердце.

Если бы я мог всё изменить. Если бы я мог повернуть время вспять.

Но Судьба сама ведет нас по уготованному пути.

Мне казалось, что не смогу найти новый смысл жить. Всё, конечно, потом сложилось. Несколько иначе, но… Сложилось ведь? Однако в тот вечер я особенно злился на Беннета, искренне злился, ведь он буквально поставил меня в условия, когда иного выбора, кроме как продолжать жить и бороться у меня не оставалось. А еще понял, что чертовски, смертельно устал. Месяц в пекле передовой давал о себе знать.

Сел на кровать, продолжая напевать стихи себе под нос, понимая, что с каждой секундой они приобретали всё более тоскливый тон.

Не знаю, почему сохранил в себе веру в Матерь. Я так отчаянно молился ей, с таким безумством от горя и страха, и остался неуслышанным. Остался один среди всех вознесенных молитв… Да, мою семью должна была спасать не Богиня. Это я был должен уберечь своих девочек. Но в момент ошибки, оставшись один на один с чудовищами Государства и воззвав о помощи, я не получил ответа.

Так почему в моменты слабости я всё равно поднимал глаза к небу? Почему продолжал надеяться, что Златоволосая наблюдает за своими нерадивыми детьми? Наверное, оттого, что хотел сохранить веру в то, что смерть накрывает не тьмой, беспамятством, забытьем. Что после того, как мое сердце перестанет биться, я вновь увижу дочку. Увижу любимую женщину. Вновь обниму их…

Тогда я не знал о том, что каждого горгоновца буду провожать, как собственного ребенка. Что снова стану отцом – все таким же паршивым, все так же хоронящим детей.

Бросил взгляд в сторону коробки. Из кармана достал огрызок карандаша и маленький исписанный блокнот. В потемках нашел более-менее свободную от заметок страницу и набросал план на грядущий день. Сходить в магазин, проверить электрику, выучить регламент посещения Резиденции, изучить список документов, которые следовало готовить на горгоновцев перед боевым выездом; зайти на полигон, выделить часа три времени на тренировку, записаться на курсы пилотирования… Глядя на список, почти застонал. Это и не десятая доля, а по ощущениям, я уже не вписывался в рамки дня. Бессильно опустил лицо в ладони, а затем услышал стук в дверь.

Легкое волнение накатило внезапной паникой. Почему-то в ту секунду мне подумалось о жнецах, о том, что сейчас двери моей новой квартиры выломают, мне скрутят руки, затолкают в автозак и увезут туда, откуда никто не возвращается. Я был даже к этому готов.

Поднялся тяжело. Ноги точно свинцом налились, и путь до двери я преодолел с невероятным усилием. Даже в глазок не посмотрел. Лишь набрал в грудь воздуха, распахивая дверь, и в тот же миг, нахмурившись, отшатнулся.

На пороге, улыбаясь и наперебой меня поздравляя, стояли трое из горгоновцев: Нил “Носитель” Коин, Азалина “Бестия” Макензи и Баллер “Люкс” Дэсемон. Я не успел опомниться, как они завалили ко мне в квартиру.

– Роб, ну я понимаю аскетизм, но, клянусь, я сама куплю тебе люстры, если ты не исправишь это безобразие! – Азалина, включая бедром свет, по-хозяйски прошла на кухню, везде кивая в висящие с потолка лампочки. – Если бы знала, что тут такое увижу, вместо чайного сервиза подарила бы тебе на новоселье светильники! Ну или парочку торшеров…

– Бестия, помилуй, он только сегодня заехал! – гоготал Нил. – Какие люстры? Посмотри, он еще вещи не разбирал…

– И не переодевался, – поддакнул Коину Баллер, по-дружески поддевая меня плечом. В руках Дэсемон держал ящик светлого пива. – Ты уж прости за такое вторжение, ваше превосходительство, но леди настояла, что стоит поздравить себя с новосельем сегодня, – и чуть тише добавил. – Одним Небесам ведомо, как нам с Нилом удалось отговорить её обзванивать всех горгоновцев.

Я не сдержал короткого, но искреннего грудного смеха.

– Проходите, – сказал я. – Рад, что вы здесь. Но могли бы и предупредить, – слова адресовались преимущественно Азалине, открывшей пустой холодильник и сокрушенно цокнувшей, – я бы подготовился и хотя бы заказал доставку еды…

Но не успел я договорить, как Нил поставил на стол два больших бумажных пакета, которые, откровенно говоря, я поначалу из-за легкой озадаченности и не заметил. В пакетах загромыхало, зашуршало…

– Мы подготовились, – просто проговорил Нил, опираясь о столешницу. – Мы ведь прекрасно понимаем, что ты из огня в полымя прыгаешь, и ближайшие месяцы ритм твоей жизни будет оглушителен. Так что глупо было думать, что ты что-то успеешь купить, – добавил он сразу, деликатно опуская и факт того, что до первой выплаты моего жалования оставалось еще дней десять. Я вновь не успел заговорить, потому что Коин, выпрямившись, ответил за всех троих. – Мы приехали не только тебя с новосельем поздравить, но и помочь. Может, что-то в мелочах по дому, может… В чем-то помочь разобраться в регламенте, – и осторожнее добавил, – пару дней тебя точно по Резиденции затаскают, еще и к жнецам наведаться в любом случае придется…

– Если нужно, я могу завтра утром провести тебе экспресс-экскурсию по Мукро. Научу быстро ориентироваться, – предложил Баллер, поставив пиво в холодильник. – Не поверишь, но этот белый аттракцион роскоши и надменного величия – мой родной город. Я здесь родился и вырос.

– “Сложно в это не поверить”? Бал, ты свое лицо видел? – хохотнул Нил, подавая Азалине продукты, которые та старательно расфасовывала по моему холодильнику. Я оперся о дверной косяк, скрестив руки на груди, и тоскливо улыбался. По ощущению, сцены, подобные этой, происходили со мной уже тысячу раз. – У тебя ведь в глазах написано: у меня не было золотой ложки, у меня был золотой сервиз.

Дэсемон зыркнул на Коина, и темные, почти черные его глаза блеснули бесноватым лукавым огоньком:

– Ну я зато горгоновцем стал точно не из-за размера жалования.

– Это на что это ты намекаешь, зараза?

– А ты сразу на свой счет принял? – и театрально всплеснул руками. – Матерь, даже это сразу пытаешься к рукам прибрать!

Под аккомпанемент взаимных беззлобных уколов Нила и Баллера мы переглянулись с Азалиной.

За недели знакомства с горгоновцами я уже точно знал, что нет более щедрого и идейного человека, чем Коин, и более душевного и компанейского, чем Дэсемон. К их перекидкам даже привыкать не приходилось, до того как-то по-родному они звучали… Макензи тем временем открыла пару пачек орешков и достала четыре бутылки пива.

– Ну всё, всё, хватит, потом закончите, – проворчала она в тоне сослуживцев. – Давайте выпьем за переезд Сборта и займемся уже делом. Мы вправду сюда приехали на помощь… – девушка протянула мне бутылку. – Давайте, ваше превосходительство, первый тост за вас, но ваше слово первое.

Я помедлил всего мгновение.

– Горгоновец однажды – горгоновец до конца! – возвестил, вскидывая пиво.

– До конца! – раздалось в унисон под звук ударяющегося стекла.

Моя паника сгорела в огне устремленных в мою сторону глаз.

КЛЫКИ

290 год ЭТМ

Прощание с Дэниелом Беннетом прошло в штабе группы спустя десять дней после моего переезда в столицу. Наверное, стоило провести церемонию позже – раны наши еще были слишком свежими, – но бойцов вынуждали вновь готовиться к перелету, перебрасывая "Горгону" в Перешеечную область на период выборов местного таможенного барона. В действительности, и я прекрасно это понимал, Главнокомандующий просто готовился убить двух птиц одним выстрелом.

Во-первых, ему требовалось “посмотреть” меня: Беннет не раскрыл ничего о моем прошлом, и я пришел в группу тенью, а теперь мне следовало показать всем, что безумная уверенность Дэниеля была оправдана. За мной будут следить пристально, оценивая каждый шаг и каждое слово, и никогда еще, пожалуй, мир под ногами не казался таким шатким. Мне не то что не хватало опыта, у меня его практически не было. Оставалось лишь притворяться. И настолько твердо и решительно, чтобы самому уверовать.

Во-вторых, но главное: Главнокомандующий стремился показать (себе в первую очередь), что после смены "горгоновской головы" змейки все равно остаются (сравнительно) послушны.

Наверное, именно поэтому Райан Вессель вызвал "Горгону" в Резиденцию на пустяковую планерку сразу после церемонии прощания. Выказать неуважение.

Мы могли отказаться, сослаться на церемонию, но… Но группа никогда не показывала своих ни ран, ни боли, ни тоски, ни отчаяния… Слабый боец – мертвый боец.

Нас продержали в Резиденции недолго. Признаться честно, я даже не различил её убранства: упрямо делал вид, что окружившие стены знакомы, и потому неинтересны. Лица держали и остальные горгоновцы. Одной только Азалине пребывание в Резиденции далось непросто; смерть Дэниеля сильно пошатнула состояние Макензи, и девушка с трудом держала себя в руках. Однако Резиденция Трех на нее действовала совсем гнетуще, а Райан – буквально давил своим присутствием. Чутье подсказывало, что дело не только в гибели Беннета.

И достаточно скоро я понял, что не обманулся.

Райан распустил горгоновцев, попросив меня задержаться, и еще минут пятнадцать я односложно отвечал на витиеватые вопросы монарха, пытающегося прощупать, что я из себя представляю. Мне даже не пришлось стараться, чтобы не выдать лишнего – все еще находящийся в прострации и немало взволнованный происходящим, я просто отстраненно смотрел за спину Райана, пытаясь сконцентрироваться на расплывающихся огнях Мукро, вместо пронизывающего взгляда Главнокомандующего. Иначе бы ощутил, как по моей спине от загривка катился холодный пот. Райан держал такую дистанцию, словно накинул мне на шею острый ошейник и водил по кругу на железной балке – ни назад не отступить, ни шаг вперед сделать.

Наверное, мой финальный выверенный поклон Вессель даже счел издевкой, которой он не являлся. Старательность случилась не из пренебрежения, которое я тогда еще не мог себе позволить, но из стремления не забыть движения и положения рук. Я смог спокойно выдохнуть не когда двери за моей спиной в кабинет монарха закрылись, а когда позади осталась и парадная лестница, и длинный коридор, на стенах которого были вывешены парадные портреты предыдущих правителей. Только тогда я заметил и то, что сжимал кулаки до такой степени, что на ладонях выступили легкие следы сукровицы от впившихся в кожу коротко стриженых ногтей.

На парковке меня ждала Азалина. Ждала, несмотря на то, что и я планировал добираться домой пешком – свежий воздух, пустая набережная у застраивающегося квартала, попытки распутать тугой моток мыслей, – о чем ее предупреждал, и она прибыла в Резиденцию самостоятельно на мотоцикле. Рядом с ним же, черным и блестящим, она сидела на бордюре, крутя на среднем пальце перстень с розовым овальным камнем.

Но раньше, чем я, к ней направился выскочивший со стороны черного входа мужчина.

С ним мое знакомство уже случилось. Когда Главнокомандующий узнал о смерти Беннета, он послал своего представителя к горгоновцам – удостовериться, в каком состоянии находится группа. Представителем был глава Столичной жандармерии и бывший жнец-дознаватель Уильям Билл Лэйтер. О нем мне уже рассказывал Дэниел, прося остерегаться “этого ублюдочного беспринципного гондона, прокладывающего свой путь по крови”. Первую встречу с Уильямом, конечно, затерло мое состояние. Я не оправдывал ни тогда, ни после свою слабость в те минуты внезапной ответственностью и ролью, к которой я не был готов, но хотя бы мог перед собой объясниться за мое молчание перед жнецом, откровенно упивающимся смертью Беннета.

Объясниться, но не простить себе того первого взаимодействия.

Я больше никогда и никому не позволял уколов в сторону “Горгоны” и горгоновцев. Никогда и никому.

Вторая встреча с Уильямом случилась прямо перед дверьми в кабинет Райана. Лэйтер вновь попытался съязвить, но мне уже достало сил деликатно его заткнуть. Он не ожидал. Я, хотя не показал того внешне, был поражен своей быстрой реакции не меньше. Хотя внутри остро ощутил довольство и умиротворение.

А теперь Лэйтер, как хищная тварь, крался темной тенью к уронившей лицо в ладони Азалине. Мое сердце зашлось до болезненного жара, этот же жар ударил в нос и голову; я заторопился вперед, и липкое ощущение холодной тревоги после беседы с Главнокомандующим сгорело.

Не знаю, что Уильям пытался сказать Азалине. Я не слышал начала их диалога и не расслышал всех фраз, сказанных жнецом, из-за которых девушка подскочила на ноги. Лишь обрывок: “…ты ведь давно уже должна привыкнуть хоронить, леди Макензи, – обращение, из-за которого Азалина побледнела, Уильям произнес нарочито акцентно. – И уж тем более не должна лить слез из-за очередного горгоновского мертвеца”.

Клянусь, она бы ударила его. Ножом. В грудную клетку. Но я вылетел между ними, закрывая Азалину собой и, глядя в лицо жнецу, вскидывая подбородок:

– Доброй ночи, Уильям. Я могу вам чем-то помочь?

– Достопочтенный горго…

– “Ваше превосходительство”, – грубо оборвала его, поправляя, Азалина. Лэйтер, продолжая усмехаться, бросил на нее взгляд через мое плечо.

– Отойдите, Роберт, – жнец вновь вернул взгляд к моему лицу. – Я беседую со старой приятельницей. Нас объединяет долгая история, в которой вас, представьте себе, не было, – я сжал зубы, пропуская слова Лэйтера мимо, но делая вслед за ним шаг влево, не подпуская его ни на шаг ближе к положившей мне ладонь на плечо Макензи. Я чувствовал, как она дрожит. – Ваше превосходительство, оставьте ребячество.

– Она потеряла не только сослуживца, но и друга, – процедил, продолжая стоять перед Уильямом и держать руки сцепленными за спиной. Сжимал запястье с такой силой, что пальцы немели. – Проявите уважение к ее утрате и горю.

– Ты молод, Роберт Сборт, и еще не опытен. Я прощу тебе, что ты пока не освоился в столице и не осознаешь детали субординации.

– Я их осознаю. Вы не можете мне указывать и отдавать приказы. А всё, что касается группы "Горгона" и её бойцов, решается лично мной или через меня, – и хоть говорил твердо и спокойно, но внутри буквально тряслось. – И если я сказал вам, что вы не смеете подойти к моему бойцу, значит, вы не подойдете.

– Не показывай мне клыки, змеюка, – буквально прошипел Лэйтер, делая шаг на меня.

Я не дернулся, лишь приподнял подбородок:

– Знайте свое место, Уильям.

Тот обмер. Взгляд его метался по моему лицу. А затем Уильям попытался обогнуть меня, шагнув к Азалине, но я с силой перехватил его за плечо, буквально отталкивая прочь.

– Что ты себе позволяешь?! – рявкнул Лэйтер.

– Я повторю всего один раз: знай свое место, жнец, – перебил его, уже грубее. – Попробуешь еще раз подойти к ней, и я нашпигую твое тело пулями до самой глотки.

– Кишка не тонка?

– Давай проверим, – практически сквозь стиснутые зубы, оттерев Лэйтера плечом. Я услышал краем уха, как меня окликнула Азалина, а еще через мгновение заметил боковым зрением вышедшего из дверей Райана Весселя. Тот, с интересом наблюдающий, замер на лестнице, одернув полы легкого белого пальто и заложив руки в карманы брюк. В мутном освещении парковки богато расшитые лацканы переливались сверкающим золотом.

Мы со жнецом одновременно отступили друг от друга. Райан, кажется, не моргающий, оставался неподвижен. Лэйтер торопливо склонил голову.

– Даже в таких деталях Государство сохраняет непоколебимую стабильность, – криво усмехнулся Главнокомандующий.

– Как и во всем прочем, Ваше Высокопревосходительство, – лилейно отозвался Уильям, за что, внезапно, был удостоен не самого радушного взгляда своего хозяина.

– Да. Как и во всём прочем, – хмыкнул монарх, лениво спускаясь. Движения небрежные, но в них – опасность и твердость, и хищная воля, способная перемолоть. Он не вызывал во мне страха, но вызывал настороженность.

К тому же нужно было быть круглым идиотом, чтобы не понять, что смерть Дэниела Беннета – дело рук Главнокомандующего. Не напрямую, конечно, но его волей и парой поддетых нитей.

И, самое плохое и опасное, он знал, что я это понимал.

Лэйтер тем временем еще раз посмотрел за мою спину, на Азалину, и вдруг, растянув губы в гадкой улыбке, громко сказал:

– Ваше высокопревосходительство, достопочтенная Азалина Макензи подавала в жандармерию прошение о посещении семейного склепа семьи Вессель, – Райан, уже направляющийся к своему автомобилю, где его покорно ждал водитель, вновь остановился. Не обернулся, но слегка повернул голову. – В этом ей, конечно, было отказано. За моей личной подписью. Полагаю, я не ошибся, что не стал тревожить вас уточнением ответа на данное письмо.

– Горгоновцам нечего делать среди моей погребенной семьи, – глухо ответил Вессель.

– Райан, я не была там четыре года! – внезапно воскликнула Азалина, буквально вылетая вперед меня, и в голосе её – столько обиды, обвинения, упрёка, что и я, и Лэйтер лишь вздрогнули.

Но вот побагровевший Главнокомандующий круто обернулся на каблуках, разве что огнем не брызжа: