FIDELITAS

FIDELITAS

ОТ АВТОРА

В отличие от остальных романов и повестей цикла «Хроники змей и серпов», опубликованных на март 2026 года, «FIDELITAS» не является самостоятельной историей. Эта книга рассчитана на читателей и поклонников цикла, уже знакомых с миром Государства, некоторыми ключевыми персонажами и событиями, участником которых стал главный герой произведения.

ВНИМАНИЕ: «FIDELITAS» содержит спойлеры к следующим книгам:

– «Мёд горьких трав»;

– «Анцерб»;

– трилогия «Зарево».

«FIDELITAS» – это дань уважения одному из самых любимых автором и читателями героев – Роберту Сборту.

Пусть каждое принятое вами решение будет свободно от сомнений.

ПОСВЯЩЕНИЕ

Алле Артуровне..

.. и всем, кто любил Роберта Сборта и верил в него

FIDELITAS

Fides mea in aeternum

Есть вещи, к которым никогда нельзя подготовиться. В их число входит всякое происходящее в жизни дерьмо – оно всегда внезапно, и ты всегда оказываешься в моменте "слишком". Слишком молод. Слишком стар. Слишком счастлив. Слишком разочарован. Слишком одинок или слишком вовлечен в жизнь. Перемены обрушиваются на голову, выбивают землю из-под ног, накрывают лавиной, а ты барахтаешься в попытках перехватить управление судьбой, да только вожжи режут ладони и оставляют шрамы, даже если быстро успеваешь вернуть правление в свои руки. А порой и возвращать не хочешь. Просто покорно отдаешься привередливой Судьбе, не зная, не думая, к чему такое решение приведет. Впрочем, если и были в моей жизни моменты, когда я задумывался о будущем, явно не таким его представлял. Хотя сейчас кажется, будто иного и быть не могло.

А еще есть уйма вещей, о которых не принято говорить: в приличном обществе, на официальном приеме, в кругу незнакомцев, в кругу друзей. В Государстве или в собственных мыслях. На допросе у жнецов, во время свидания с симпатичной девушкой. По рации. По телефону. Под сводами храма. Во время пленарного совещания или за ужином с семьей. Список тем, фраз, обращений, тонов голоса – и ты крутишь из этих ниток паутину, пока сам в ней же не запутаешься. И тогда осознаешь, что лучше просто перемолчать. Не стоит лавировать среди острых скал, наверняка сулящих тебе погибель, если можно их просто оплыть. Понимание того, что молчать и слушать куда полезнее, чем доносить слова, пришло ко мне не сразу. Но одним моментом.

Увы, жизнь никогда не интересуется, какие из ее уроков мы хотели бы получить. И ей всё равно, желаем ли мы платить цену за тот путь, который она нам готовит. Это не хорошо и не плохо. Это просто Судьба. От нее нельзя бегать и на нее глупо злиться – хотя сердцу, конечно, от этого не легче.

Есть уйма вещей, о которых не принято говорить.

В "Горгоне" не принято говорить о прошлом.

ПОТУХШЕЕ

290 год ЭТМ

Как пахнет лето? Скошенной травой, палящим солнцем, плотной удушливой жарой, оставляющей на коже соль. Мокрой землей после ночного сильного ливня. Вишневым пирогом. Но лето 290 года эпохи Трех монархов для меня какое-то время пахло ничем – разве что кровью и пеплом – потому что жизнь оказалась перевернута в считанные дни. Они до сих пор являются мне в кошмарных снах.

Я плохо осознавал происходящее. Будто со стороны наблюдал за собой через мерклое стекло или толщу темной мутной воды. Кошмар вылился в коматоз. Единственный свет в плотном сужающемся вокруг меня мраке – отливающий серебром горгоновский жетон, легший на мою грудь. Он же стал и камнем на шее, когда командир группы – Дэниел Беннет – спустя четырнадцать дней после моего вступления в бойцы "Горгоны", вдруг назвал меня своим преемником и заставил принести клятву. А я не должен был становиться наследником командирского звания. Я вовсе не должен был быть горгоновцем.

Или должен?

Где грань между нашей личной ошибкой и случаем, написанным Провидением? Как среди закрывающей взор вины различить дорогу, которой суждено идти? Может, всякое мое действие вело к одному исходу, а случившиеся жертвы – расплата за попытки свернуть на другой путь? Слишком уж жестокая, в таком случае, воля Матери. Слишком уж циничное намерение Змееволосой Девы. А может, это лишь я сам пытался дать трактовку произошедшему и хотя бы как-то смириться.

Правда в том, что ничего нельзя переменить. Никогда и ничего. Ты можешь просто предпринять новые действия, базируясь на нынешних обстоятельствах. Но не вернуться и не переиграть точку отсчета.

"Горгона" забрала меня под свое крыло – не как странника или чужака, но как вернувшегося сына. Я оказался самым юным в тогдашнем горгоновском составе, и самым, мягко говоря, неопытным. Я не успел и пару дней свыкнуться со званием, как жизнь снова схватила за шкирку и бросила в пекло, и у того появился новый запах: напалма, пороха, гари, огня. Дэниел сказал тогда: "Если не умеешь плавать и тонешь, у тебя только два выхода: либо подыхай, либо оперативно учись держаться на воде".

И мне правда в какой-то момент казалось, что я барахтаюсь в океане, а подо мной – бесконечная глубина, и куда ни повернись – суши нет. Я упрямо старался плыть, почему-то не давая себе погибнуть; боролся со стихией, пытался покорить волны, то и дело накрывающие с головой и бьющие в нос льдом и солью… Но меня страховали. Может, я и тонул, торопливо обучаясь плыть, но за моей спиной были горгоновцы, вооруженные спасательными жилетами, кругами, моторной лодкой и переносным островом. Я им был обязан жизнью. И метафорически, и ментально, и вполне физически.

Я очутился с "Горгоной" на передовой. Уже натурально. Оказался втянут в боевой конфликт не сторонним наблюдателем или случайным участником, а активной единицей. И пролил кровь – не первую в действительности, но первую сознательно. Защитил Беннета, который приказал мне держаться рядом и следил за тем, чтобы я случайно не помер под перекрестным огнем. Я помню свой испуг, помню кровь на плече Дэниела, которого первая пущенная противником пуля зацепила по касательной. Помню стрелка, который пытался убить горгоновского командира. Второй выстрел он сделать не успел, потому что я вылетел перед Беннетом и вскинул пистолет,. Стрелок повис на подоконнике, роняя оружие на землю. Моя оторопь. Острое ощущение жизни – горячего ветра, запаха акации и машинного масла, слепящего солнца. А командир смеялся, хлопая меня по плечу: "Отличная реакция, Сборт! Мне казалось, что ты правша, хера с левой так отлично стреляешь?" Беннет не дал мне времени думать. Опять не дал. Будто, улыбаясь, держал за руку и тащил вверх из воды.

Вечером того дня, когда мы добрались на базу и смогли выдохнуть, я покинул горгоновцев, травящих байки и будто забывших о ледяном дыхании смерти; они оставили битву там, в ушедших часах и остывшем металле винтовок. Они не цеплялись за ускользающие воспоминания, не пытались воскресить в памяти затяжной бой и понять, всё ли сделали правильно, не слишком ли рисковали. Будто не ходили по краю. Будто и смертей не было, и крови не было.

Я вышел тогда на улицу – горгоновцы, конечно, увидели, что я выскользнул в дверь, но не стали тревожить и докучать вниманием – и скрылся в темноте. Почему-то на базе не горели фонари. Ночь стояла светлая, круглая желтая луна поднималась над горизонтом, пуская световые дорожки по воде Кровавого залива. Я видел его впервые в жизни и думал о том, что, наверное, именно он мне всегда снился. Кричали цикады. В траве вспыхивали точки светлячков. Я достал пачку сигарет и закурил – немного дрожали руки, в плечах гудело с непривычки от отдачи стрельбы. Всё напоминало странный сон.

Дешевый табак был на вкус, как жженая солома, но мне нравился этот привкус: он напоминал детство, когда стаскивал у отца сигареты и курил втихушку с двоюродным братом за конюшнями. Потом, конечно, мой обман раскрылся, и досталось мне по полной. Может, именно с тех пор я так отчаянно не переносил лжи? Не знаю. Но это явно был один из многих кирпичиков, сложивших фундамент неприязни к обману.

А еще этот дешевый табак напоминал о бессонных ночах в окружении бумаг и о пятнах типографской краски, которая буквально въедалась в кожу.

Я сидел на скамейке, смотрел в темноту ночи. Курил медленно, а сигарета сгорала быстро. В голове звучала канонада взрывов, отзвуки голосов, скрежет раций и автоматные очереди… А я думал о том, что нахожусь там, где мне не место. С другой стороны, мне было некого терять, и некуда было возвращаться. А значит, и места мне нигде не было. Может, так оно и нашлось для меня среди горгоновцев? Может, так оно находилось для каждого из нас?

Хлопнула дверь, и я обернулся, глядя на темный приближающийся силуэт.

– Не будешь против? – подошедший Беннет вальяжно сел рядом.

– Нет, с чего бы?

Он достал сигару, протягивая и мне угоститься. Я отрицательно покачал головой, указав на пачку сигарет. Командир усмехнулся:

– Не кури эту дрянь. Если уж хочешь убивать легкие, делай это более приятными вещами, – Дэниел ловко срезал кончик сигары раскладным ножом. – А лучше – не кури вовсе, – добавил с усмешкой и, подпалив газовой зажигалкой сигару, с наслаждением затянулся, прикрывая глаза. Помолчал. – Ты, наверное, надеялся, что будет время немного освоиться и свыкнуться, но… Всегда получается так, как получается, – он хмыкнул. – Знаешь, столько лет прошло, а я всё так и не стал мастаком в ободряющих речах, Роб.

– Они и не нужны.

Дэниел глянул на меня. Уголок его губ тоскливо дернулся вверх:

– Сумасшедший денек, да?

– Да, – не стал лукавить. – Сумасшедший.

– Но ты хорошо с ним справился. С другой стороны, у тебя особо-то и выбора не было, – пожал горгоновец плечом, изгибая брови.

Я не сдержал смешка. Он вырвался из груди – одновременно и истеричный, и облегченный; и с горечью, и с усталостью, и с той внутренней силой, которую я сам еще в себе не знал, но Беннет видел.

– Сомневаешься в том, что я взял тебя в "Горгону"?

Внезапный вопрос ударил наотмашь. Достаточно сильно, чтобы я вернул новую сигарету обратно в пачку и уставился на свои руки, на долгую минуту погружаясь в молчание.

Самое худшее в этом вопросе было даже не его неожиданность в моменте – он просто попадал на открытую рану, бил точно в цель по многим причинам.

– Да, – глухо повторил односложный ответ. – И боюсь.

Собрать в кучу, чего я конкретно боялся – непросто. Подвести доверие Дэниела, горгоновцев. Оказаться слишком слабым, непрофессиональным, никчемным. Ничему не научиться или, хуже, научиться слишком поздно. Единственное, что уж точно меня не страшило – смерть. Собственная, по крайней мере. А вот стать виновником в гибели прочих я не мог.

Я не мог опять им стать.

– Это правильно. Не боятся и не сомневаются только дураки. А ты не дурак, Роб.

– Ты так в этом уверен? – хмыкнул я невесело.

Беннет, глядя на меня испытующе и внимательно, попыхивал сигарой. В тот момент казалось, что тишина мне под кожу забирается и клубится, а серые глаза Дэниела виделись той ночью… Не пустыми, нет. Скорее поглощающими.

– Знаешь, – произнес он вдруг, отворачиваясь, – я собирался после того, как закончим со здешними делами, смотнуться в ставку командования в Северные земли, да и заехать в родной городок на недельку… Ты бывал когда-нибудь на Севере? – я покачал головой. – Поехали, составишь мне компанию. Посмотришь заодно, как обстоят дела внутри командования и поприсутствуешь на пленарном заседании. Скука смертная, но если приедет генерал таможенной службы Перешеечной области, то карнавал приобретет увлекательный сюжет. Офицерский состав всегда устраивает тотализатор на то, сколько раз за совещание он скажет "тупорылые утырки", "треклятые суки" и "бездарная пиздобратия", – мы оба глухо посмеялись. – А рядом с домом у меня растет лес. Там красиво и спокойно. Сможешь… Отдохнуть и восстановиться. Да и в курс дела я введу тебя без лишних ушей, глаз и свистящих пуль. Может, Нил тоже согласится нам компанию составить, – Беннет почесал нос, отгоняя следом мошку. – Я попросил его приглядывать за тобой, так что не ворчи на Коина за то, что глаз с тебя не спускает.

– Я паршиво себя чувствую в роли обузы, Дэниел.

– Ты не обуза. Не стоит приписывать мне излишнего благородства, Роб, – он взглянул на меня, став совсем серьезным. – Да, мне жаль твою жену и дочь. И тебя мне было жаль. Но не из жалости, не из благодарности, не за дружбу, не в отместку я никогда ни на кого не надевал горгоновского мундира. Сначала "Горгона". Потом мои собственные чувства. И если они идут вразрез – Змееволосая заберет свое. Не делай из меня героя. Я взял тебя под горгоновское крыло, не столько благородно спасая от жнецов, сколько эгоистично отдавая твою жизнь службе. И ты тоже так будешь делать, – Дэниел выпустил дым, замолкая на несколько мгновений, а я даже не злился. Я, в общем-то, вообще тогда ничего не чувствовал, хотя последние слова Беннета заставили в недоумении нахмуриться. – Помяни мое слово, Роберт Сборт, ты будешь командиром этой группы.

– Да пусть меня убережет от того Богиня Матерь.

– Не убережет, – хмыкнул Беннет, порывисто поднимаясь и отшвыривая сигару в песок, и, прежде чем уйти, скосил пренебрежительный взгляд на пачку в моих руках. – И правда, не кури больше эту дрянь, попортишь легкие. Там не табак, а сплошная пыль, – Дэниел, заложив руки в карманы, направился к дверям. Уже сделав шаг в штаб, обернулся, вновь принимая то безмятежное, почти насмехательское к жизни выражение лица, которое никогда не забуду. – Ну, Роб, чего ты уселся? Идем. Ребята сварили чай.

Единственный свет в плотном сужающемся вокруг меня мраке того рокового лета – отливающий серебром горгоновский жетон, легший на мою грудь. Он же стал и камнем на моей шее. Потому что спустя два дня после того, как Беннет назначил меня своим преемником, Дэниела убили. И я стал командиром "Горгоны".

Спустя гребанных шестнадцать дней после того, как надел горгоновские погоны.

Спустя гребанных шестнадцать дней после того, как в принципе впервые надел военные погоны.

Но в тот теплый вечер после моего первого официального боевого вылета, я, конечно, и подумать не мог о том, что судьба мне подобное готовит. Я ни о чем тогда не думал, а просто заново учился дышать.

ИМЯ ЕМУ – ПРОРОК

290 год ЭТМ

До моего назначения преемником оставалось девять дней, но, хвала Матери, я даже об этом не догадывался, и просто пытался не умереть. Сознание факта смерти не сильно тогда пугало, но организм рефлекторно пытался спастись.

“Курс молодого бойца” оказался не курсом вовсе, а выживанием на бегу, проходящим в условиях невозможности ошибки: на поле боя, где любое неверное движение имело весомые последствия. И не для одного меня. А когда наступало затишье, и мне казалось, что я могу немного перевести дух, горгоновцы не позволяли расслабиться ни на секунду, заставляя работать на импровизированных полигонах. Утро начиналось с двадцатикилометрового марша без права сбавить темп. К обеду – стрельбы: сначала стандартные упражнения, потом “городские” сценарии. Беннет ставил меня в пары и заставлял быть ведущим, отвечать за чужие просчеты – а горгоновцы делали их нарочно. В такие моменты паника трансформировалась в адреналиновую дозу, вытягивающую из меня решения и экспромт-исполнения. Вечером – зачистки зданий, раз за разом по одной и той же схеме, пока в голове не отложилось автоматически, где должен быть первый номер, а где второй. Ночью – теоретическая отработка: карты, схемы, сигналы, радиосвязь. Спать давали часа по четыре, и мозг закипал сильнее, чем мышцы. Наверное, я вполне мог вытянуть ноги от одних только физических нагрузок, но, к счастью или сожалению, я был в более-менее приемлемой форме.

Такой аттракцион на грани жизни был спасением. То, как я падал без сил и проваливался в густой, плотно-черный сон. Как просыпался не из-за солнечных лучей, кошмарного морока или ощущения бодрости, а от пинков мне под ребра и сухих приказов подняться и работать. Состояние перегрузки. Меня кидали из ситуации в ситуацию. Там, где навыков и подготовки не хватало, мне оставалось рассчитывать только на мышление и волю.

Я видел, что Беннета злили мои покорность и пассивность: он старался выбить из меня эмоции. Злость, противоборство, ярость. Облегчение, радость, усталость. Просьбы или ультиматумы – хотя бы что-то. Дэниел старался вытащить меня из болота шоковой терапией и, признать откровенно, ему это удавалось. По крайней мере, горе меня не топило еще глубже. Меня топил горгоновский командир, но, перехватив инициативу у отчаяния, в своем частном озере. Про себя я безрадостно раскручивал эту дрянную шутку, мол, Беннет старался поспособствовать тому, чтобы у меня проросли жабры. Извечные шутки про змей пришли чуть позже, но уже навсегда.

Когда Дэниел оставлял меня в покое, я сам начинал ходить за ним по пятам, временами доводя его до праведного гнева и почти рычащего требования дать ему немного личного пространства. Я говорил, что мне нужно учиться, и насмотренность мне поможет. Беннет говорил, что если я еще раз буду стоять у него за спиной, то он отправит меня на первый горгоновский больничный. Почему-то у меня ни разу не возникало сомнений в его словах.

А глядя на себя в зеркало, я продолжал видеть военкора, которого переодели в форму. Поэтому на какое-то время я и вовсе перестал смотреть в зеркала. Нужно было внутри срастись с новой ролью.

Думать нужно быстрее. Колебания стоят больше, чем просто время. Решать нужно сразу, и решать правильно. Привычка “наблюдать со стороны” больше не работала. Теперь я сам – в центре бури. Из шторма дорог нет.

Исписывал тетради – может, отчасти по привычке. Конспектировал. Делал короткие заметки.

После очередного проведенного на полигоне дня – до второго своего боевого вылета – я вышел из ангара посидеть на улице. Опускалась ночь. “Горгона” еще не покидала Запада, а я еще не мог смириться, что теперь это не мой дом, а просто перевалочный пункт между местами дислокации. Мне дали двадцать минут перерыва. Всё, чего хотел: успеть покурить и перевязать стертые в кровь ноги.

Беннет вышел из ангара минут через пять, поставил себе под ноги жестяную кружку горячего кофе и лениво раскурил сигару. Окинул округу скучающим взглядом, приглаживая короткую ухоженную бороду. Кофе Дэниел всегда пил нестерпимо крепкий, еще более – кислый, и искренне радовался, что больше никто из горгоновцев не пьет это невыносимое, сравнимое разве что с ядом нечто.

В группе у Беннета был позывной “Пророк”. И, если быть откровенным, никогда до него и никогда после я не встречал более прозорливого человека. Думаю, он даже смерть свою предчувствовал.

Я знал подспудно, что Дэниел вышел побеседовать со мной без посторонних глаз, потому что во время третьей отработки серьезно ошибся: повёл звено не тем маршрутом, и условная “мина” накрыла сразу половину группы. На полигоне отыграли как “все мертвы”. Слова оглушили, конечно – Беннет, наблюдая за учениями с рубки, комментировал, не стесняясь в выражениях и не сглаживая углов, – но я, почему-то, не остановился и не перестал “разыгрывать” сценарий: довел урок до конца и донес флажок в условленное место, миновав, как умел, преграды. Кто-то из наблюдающих с моих финтов посмеялся, конечно, но меня это не столько заботило, как восемь гипотетических трупов на моей совести.

Беннет, попыхивая сигарой, которую держал зубами, медленно подошел. Почти безынициативно, словно от безделья. Я не начинал разговора. Он тоже не торопился. Смотрел на меня и пускал дым, а затем вдруг снял со своего ремня складной армейский нож и протянул его мне:

– Считай это небольшим подарком, – сказал Беннет, не успел я и рта открыть. – И напоминанием.

– О чем? – неуверенно забрал протянутый нож, следом открывая его и ловя отражение собственных глаз в педантично отполированной стали. На пяте под насечками были выгравированы две буквы: “Д.Б.”

– Иногда что бы ты ни делал и как бы ни старался, исход получается дерьмовым. Но это не значит, что ты сам дерьмо.

– Я могу спросить: речь идет про мою подготовку или про твое решение взять меня в “Горгону”?

Только после того, как договорил, осознал, насколько дерзновенно и оскорбительно-обвинительно могли прозвучать слова. Но не успел ни извиниться, ни объясниться, потому что вместо ответа Дэниел, не повышая голоса и не меняя интонации, спросил:

– Понял, где проебался на полигоне?

– Да, – спустя паузу.

– Уложил мне половину группы, Роб, – продолжил издевательски-деликатно давить Беннет.

– Да.

– И при этом даже не остановился рядом с “павшими”, а попер дальше тащить флажок… – я обернулся на усмехающегося горгоновца, возвышающегося надо мной, сидящим на земле. Тот сделал глоток кофе и, придирчиво осмотрев пепел на сигаре, будто не к слову продолжил. – Первая часть отработки, тут и говорить нечего, говно какое-то: где-то на грани между “капитально облажаться” и “запороть всё к хренам”. Но что до финиша дошел – молодец. Так и надо. Даже если все полягут, до конца дойти долг велит, – и вновь Беннет перевел взгляд на меня. – Тебе может показаться, что ты потерян, но от рефлексов так просто не избавиться. Ты привык к хаосу. И привык в хаосе работать, оставаясь собранным. А еще ты просто не обращаешь внимания на то, как замечаешь мелочи: жесты, интонации, странные детали на местности. Но со стороны это, поверь мне, заметно. Как и то, как в дальнейшем свои наблюдения неосознанно используешь. Стрелять, штурмовать и держать оборону научить можно, но вот умение улавливать тонкости, проницательность к микросигналам просто так не поднатаскаешь, тут важно чутье, которое у тебя, Роберт, есть. Сколько ты проработал военным корреспондентом, гм?

– Чуть больше пяти лет.

– Неплохое подспорье.

– Пытаешься меня подбодрить?

– Я уже говорил, что ты слишком высокого обо мне мнения, – усмехнулся он, пуская дым густым облаком. – Не приписывай мне излишней душевности, – помолчал мгновение, въедливо смотря в мои глаза. – Ты быстро учишься. Но нужно быстрее. Ошибка, если её не исправлять, превращается в привычку. А привычку потом приходится выбивать силой. Цена ошибок – кровь, а возможность того, что жизнь даст шанс на вторую ошибку – роскошь. Принимай решения из расчета единственной попытки. Осторожно, но не ссыкливо.

– Хорошая мотивация.

– Нахер мотивацию, Роб! Это злобная сука, которая может тебя неплохо поиметь, кинув в самый неподходящий момент. Дис-цип-ли-на, – и каждый слог Беннет отмерил ударом ребра ладони о ладонь. – Только дисциплина. Ты можешь подпитывать ее “мотивацией”, “хорошим настроением” и прочим дерьмом. Но костяк должен держаться на постоянстве и всём сопутствующем. Только так сможешь играть в долгую. Только так сможешь оставаться на ходу, когда силы иссякнут, а жизнь подбросит выбивающего почву из-под ног говна.

Я тяжело выдохнул, опираясь локтями о колени.

– Ну, да, на “подбодрить” не сильно тянет, – проговорил размеренно, с различимой иронией, и закашлялся, пытаясь выбить из себя песок, которого вдоволь за сегодня наглотался на полигоне. А Беннет довольно хмыкнул.

Он дождался от меня хотя бы какой-то эмоции.

ПРОБУЖДЕНИЕ

290 год ЭТМ

Бесконечное падение. Да, примерно так это ощущалось. Внутри рушилось, летело ниже и ниже, давило к земле, а из-за того, что упорно старался удержаться на ногах, качало из стороны в сторону. В ушах продолжал стоять звон. На губах металлический вкус крови мешался с землистым – от пыли, копоти. Прогоркло во рту. Разбитый нос не различал других запахов, кроме тяжелого железистого…