Я провела ночь с Сантой

В.К. Косс

Я провела ночь с Сантой

Глава 1. Место у окна

В подтверждении бронирования было написано: «Один взрослый». Я прочитала это ещё раз, прежде чем убрать телефон. В обычной жизни мне редко требовалось доказывать, что я взрослая. Я подписывала отчёты, меняла зимнюю резину и знала, в какую сторону перекрывается вода под кухонной раковиной. Но эта гостиничная строка почему-то звучала как небольшое поручительство.

На парковке за вокзалом стоял микроавтобус с табличкой «Сосновый берег». Водитель проверял фамилии. Передо мной семейная пара никак не могла решить, куда положить пакет с мандаринами. Муж предлагал в багаж, жена объясняла, что там они помнутся. Я невольно приготовилась подсказать место под сиденьем и вовремя прикусила язык. Мандарины были чужие.

— Соколова, — сказала я.

Водитель нашёл меня в списке.

— Одна?

— Да.

Он взял мой чемодан без сочувственного выражения лица, которого я почему-то ждала. Закинул рядом с чужими лыжами и открыл дверь.

Я выбрала место у окна. Ни с кем не посоветовалась, не оставила более удобное сиденье человеку с длинными ногами, не проверила, хорошо ли видно дорогу с соседнего. Поставила на колени сумку. В ней лежала зелёная керамическая чашка, завёрнутая в футболку, и пакет самозатвердевающей глины. Остальным постояльцам, наверное, хватило бы купальника для бассейна. Мне хотелось иметь под рукой что-нибудь, из чего можно сделать вещь.

Чашку я слепила пять лет назад. У неё была слишком широкая ручка и пятнышко нерастёкшейся глазури возле донышка. Моя преподавательница называла такие пятнышки следами характера. Игорь называл браком. Мы оба могли быть правы в пределах своих занятий: он проектировал металлические конструкции, я училась делать посуду, которую хотелось брать в руки.

Телефон завибрировал.

Марина прислала фотографию праздничной шапочки на мониторе в ветеринарной клинике: «Наш главный врач вошёл в декабрь. Ты уже едешь?»

«Села».

«Куда?»

«В автобус. За что-нибудь другое пока не брали».

Подруга ответила смеющимся голосовым сообщением. Я не стала включать его на весь салон, приложила телефон к уху.

— Лена, отдыхай. Отчётность закрыта, кошка у тебя не заведена, цветы политы. Тебе разрешается не быть полезной хотя бы до завтра. И присылай вид из окна. Я хочу знать, за что мы заплатили.

Заплатила, конечно, я. Но Марина участвовала в выборе отеля с такой решительностью, будто покупала нам обеим путёвку в новую жизнь. Она же удержала меня от звонка с вопросом, нельзя ли вернуть деньги. За неделю до отъезда мне вдруг показалось, что сидеть одной в загородном отеле будет глупее, чем сидеть одной дома.

— Дома ты ещё и окна помоешь, — сказала она тогда. — Найдёшь у себя недостаточно декабрьского света. Езжай.

Мы выехали из Твери. За стеклом потянулись складские заборы, шиномонтаж, пустое поле. Город оставался позади без всякого торжественного чувства. Я успела вспомнить, что не вынесла мусор, и тут же проверила себя: вынесла. Это был очень маленький, но уже отпуск.

В апреле мы с Игорем получили свидетельства о разводе. К декабрю большая часть знакомых привыкла к этому раньше меня. Никто больше не делал осторожную паузу перед вопросом о выходных. На работе мне вернули девичью фамилию в документах. Новый пропуск получился почти таким же, как старый, только фотографию пришлось переснять: пятнадцать лет брака в пластиковую карточку не помещались.

Я не могла сказать, что все эти годы была несчастна. Мы ездили на море, вместе пережили его операцию на колене, смеялись над одними фильмами. Умели покупать продукты без списка. А потом в нашей квартире поселилось такое плотное удобство, что для разговоров перестало оставаться места. К моменту, когда я попросила его меня выслушать, мы уже спорили главным образом о том, кто лучше помнит предыдущий спор.

Я посмотрела на свои руки. На большом пальце оставалась узкая сухая полоска возле ногтя: вчера вечером я переделывала ручку маленького кувшина. Могла бы кремом намазать. Вместо этого убрала ладони в карманы куртки.

За соседним сиденьем мальчик спросил, когда начнётся лес. Мама предложила считать красные машины. Он отказался, потому что в автобусе его укачивало от счёта. Впервые слышала такую причину и немедленно прониклась уважением.

Лес начался через сорок минут. Ветки висели низко, снег на обочине был серым только возле самой дороги. Дальше всё становилось ровным и тихим. У въезда в отель автобус притормозил перед деревянной аркой. На ней мерцали маленькие лампочки. Одна гирлянда провисла, и сотрудник в серой шапке пытался поправить её длинной щёткой.

В холле пахло хвоей, кофе и мокрыми шарфами. Администратор Ольга выдала мне ключ-карту, показала на схеме столовую и корпус, объяснила, как записаться в бассейн. Я внимательно слушала: понимать правила было моим любимым способом успокоиться.

— Завтрак с восьми до одиннадцати. Сегодня в семь — знакомство с праздничной программой, музыка, небольшой фуршет. Приходите, если захотите.

Она подчеркнула на листке время. Я спросила, обязательна ли предварительная запись.

— Нет. Просто приходите.

У окна рядом с ёлкой раздался сердитый детский голос:

— Я не хочу другую. У моей ракета!

Мальчик лет шести стоял в расстёгнутом комбинезоне и держал одну варежку. Его отец перебирал содержимое рюкзака, мама зажимала под мышкой лыжный ботинок. Молодой сотрудник в тёмной толстовке присел перед мальчиком на корточки.

— Ракета с пассажирами или грузовая?

— С пассажирами.

— Тогда ей нужен зал ожидания. Давай проверим, не припарковалась ли она возле дивана.

Он не стал хватать ребёнка за руку, просто показал на диван. Мальчик пошёл рядом, всё ещё сердитый, но уже с делом. Через минуту варежка нашлась между подушками. Молодой человек отряхнул её, выслушал подробности полёта и только после этого выпрямился. На его рукаве белела полоска скотча. Он заметил её и попытался незаметно отлепить зубами.

Я отвела глаза, чтобы не смущать. Почему-то это усилие — сначала поговорить с ребёнком, потом заняться прилипшим скотчем — показалось мне гораздо убедительнее гостиничных улыбок.

Мой номер находился на втором этаже. Я положила чемодан на скамью, прошла к окну и отправила Марине фотографию сосен. В кадр попал край зелёного мусорного контейнера.

«Сосны красивые. Контейнер тоже будет отдыхать с тобой?»

Я передвинулась и сфотографировала снова.

Номер был обычный: широкая кровать, два стакана, стол, кресло, маленький электрический чайник. Я автоматически проверила дверцу шкафа и розетку возле кровати. Измерять удобство для двоих оказалось привычкой, которую никакое свидетельство сразу не отменяло.

Я достала чашку. Поставила её на стол и почувствовала себя немного нелепой: в гостинице, разумеется, имелась собственная посуда. Потом налила воду в чайник. Чашка была моей, и объяснять это здесь никому не требовалось.

Мама позвонила, пока я распаковывала свитер.

— Доехала? Номер тёплый? Там люди нормальные?

На первые два вопроса ответить было легко.

— На людей пока только посмотрела. Вроде ничего.

— Ты хотя бы на ужин сходи. Не сиди одна.

Я присела на край кровати. В её тревоге слышалась такая знакомая забота, что сразу стало труднее спокойно защищать своё право на семь ночей за городом.

— Схожу, мам. Я поэтому и приехала.

Мы поговорили о скользком дворе в Ржеве и о том, что сосед снова оставил машину у мусорных баков. Это было гораздо проще, чем обсуждать моё счастье. Перед прощанием мама попросила написать после ужина. Я пообещала.

До вечера оставалось два часа. Можно было лечь. Можно было включить телевизор и обнаружить, что в загородном номере показывают ровно те же передачи. Я надела ботинки, спустилась и пошла по дорожке между корпусами.

Лыжня уходила в лес. На береговой тропе висела табличка, запрещавшая выходить на лёд. Я дошла до неё, постояла, слушая, как снег ссыпается с ветки на капюшон, и повернула обратно. Никто не торопил меня, не спрашивал, зачем было идти всего на двадцать минут. В этом свободном времени поначалу было даже неуютно.

В номере я разложила одежду для вечера: джинсы, тёмную блузку, серьги. Серьги оказались слишком нарядными для ужина и недостаточно нарядными для решения изменить жизнь. Я всё-таки надела их. Потом долго не могла застегнуть левую.

На телефоне появилось сообщение от Игоря: «После праздников надо будет решить с коробками на антресоли. Там, кажется, твои формы».

Я набрала «хорошо», стёрла и написала: «Вернусь четвёртого. После этого договоримся».

В семь без десяти я взяла ключ-карту. Проверила, что дверь закрылась, и пошла по коридору на звук музыки. Внизу кто-то смеялся так громко и свободно, словно уже знал всех собравшихся. Я решила, что для начала вполне достаточно просто спуститься.

Глава 2. Неправильный адресат

У входа в зал мне предложили выбрать бумажный браслет. Синий означал участие в конкурсах, серебристый — только танцы, зелёный — «посмотрим по обстоятельствам». Я взяла зелёный. Сотрудница улыбнулась так, будто это был самый популярный ответ взрослых людей.

За небольшими столами сидели семьи, пары и компании. В углу официант наливал вино. Я взяла бокал белого и тарелку с рыбой, потому что ещё в автобусе пообещала себе не заменять ужин праздничным настроением.

— Здесь свободно? — спросила женщина в красном жакете.

Я убрала сумочку с соседнего стула.

Женщину звали Нина, её мужа — Борис. Они приехали на три дня, пока дочь с внуками отдыхала в другом месте. Борис сразу объяснил, что выбрал отель из-за бани, а Нина добавила, что в бане он уже был и теперь ему предстоит составить ей общество.

— Вы с кем? — спросила она.

— С собой.

Ответ вышел бодрее, чем я рассчитывала. Я приготовилась к обычному «и правильно», после которого часто начинались вопросы, но Нина только кивнула:

— Тогда хоть делить пульт не придётся. Мы вчера до половины первого выясняли, что интереснее — рыбалка или старый концерт.

— Рыбалка, — сказал Борис, не отрываясь от канапе.

— Видите? Спор продолжается.

Я рассмеялась и сделала первый глоток. Вино было прохладным и довольно кислым. После второго глотка кислота перестала мешать.

Ведущий Павел пригласил всех познакомиться с программой. Он говорил в микрофон с профессиональной уверенностью человека, умеющего вовремя прекратить собственную шутку. В центре зала появились две девушки с лентами, затем из боковой двери вышел Санта.

Его красный костюм был явно рассчитан на более объёмного человека. Из-под накладной бороды виднелись светлая кожа и губы, а на плече болталась серебристая бумажная звезда. Я узнала молодого сотрудника из холла по тому, как он слушал мальчика, который выбежал к нему со стула: слегка наклонив голову, не пытаясь сразу ответить за двоих.

— Докладываю, — произнёс Санта в микрофон, — с подарками ситуация рабочая. С обещаниями вести себя хорошо — сложнее. Особенно у взрослых.

Борис положил вилку. Нина взглянула на него с удовольствием.

Нас не заставляли немедленно изображать снежинки. Сначала предложили написать на карточках то, что хочется оставить в уходящем году. Карточки собирали в картонный чемодан. Я смотрела на чистый прямоугольник бумаги и думала, что список получится длиннее предусмотренного места.

В конце концов написала: «Привычку отвечать сразу».

Нина вывела крупными буквами «ремонт». Борис показал мне свою карточку: «Разговоры о ремонте». Они с явным удовольствием сложили обе в чемодан.

Потом музыка стала громче. Я сходила за горячим, вернулась и почти целый час чувствовала себя совершенно обычной участницей ужина. Никто не знал о моём разводе. Не спрашивал, как я держусь. У Нины запотели очки, у Бориса закончился хлеб. Всё это было понятно и не требовало внутренней подготовки.

Второй бокал я взяла после еды. С первым у меня ушло столько времени, что официант спросил, не заменить ли его холодным. Я отказалась: посчитала почему-то, что не заслужила дополнительных хлопот. По дороге к столу увидела свободное кресло возле окна и села там с бокалом. Нина ушла танцевать, Борис наблюдал за ней с видом театрального критика.

Санта появился рядом через несколько минут. Бороду он держал в руке. Без неё лицо оказалось совсем молодым, хотя и не мальчишеским. Я помнила его в холле и решила, что он такой же гость, просто участвовал в программе.

— Наконец-то сняли, — сказала я. — У меня от одного вида этой бороды нос зачесался.

— Она мстит всем по очереди.

Он прислонился к подоконнику, осторожно расправляя резинку. На красном рукаве виднелась нитка, зацепившаяся за липучку.

— Вас тоже уговорили выступать?

— Можно и так сказать.

— Меня пока только спрашивают, с кем я приехала. Если в следующем конкурсе будут семейные пары, планирую спрятаться за фикусом.

Он посмотрел в угол.

— За этим не выйдет. Его видно насквозь.

— Прекрасно. Значит, этот год всё-таки намерен добить меня отсутствием нормальной растительности.

Он засмеялся, и мне понравилось, что смех появился не сразу. Сначала он будто проверил, действительно ли я шучу.

— Тяжёлый год?

— Разнообразный. Развелась, переехала, купила шуруповёрт. В результате лучше всего понимаю шуруповёрт. У него хотя бы написано, куда нажимать.

Слова выскочили прежде, чем я успела оценить уместность признания незнакомому человеку. Вино создавало ощущение, будто откровенность весит меньше обычного. Я поставила бокал на подоконник и отодвинула от края.

— А вы? — спросила я. — Что у вас хорошего? Только не говорите, что четыре семейных путешествия и новая веранда. Я сегодня плохо переношу чужие веранды.

— Четырёх точно не было.

— И на том спасибо.

Мы улыбнулись друг другу, и тут девушка с лентами подошла к нему со стороны сцены.

— Артём, Павел просит ещё десять минут с малышами. Потом финальный выход, и свободен.

Я посмотрела на неё, затем на красный костюм. Вдруг стало ясно, что фраза «меня уговорили» имела вполне определённое служебное значение.

— Вы работаете, — сказала я.

— Бывает.

— А я тут…

Мне захотелось забрать обратно весь рассказ, аккуратно сложить его в картонный чемодан и вынести в коридор. Получалось, что я пожаловалась человеку, обязанному вежливо улыбаться постояльцам.

— Вы мне не помешали, — сказал он без поспешной любезности. — Лиза, я сейчас.

Девушка кивнула и вернулась к сцене.

Я попыталась сказать что-нибудь подходящее. Благодарность за работу прозвучала бы как завершение отзыва на сайте. Извинение — как просьба немедленно утешить меня. Поэтому я спросила:

— Скажите честно, фикус действительно ненадёжный или это способ удержать гостя в зале?

— Сейчас проверим.

Он шагнул за растение. Из-за редких листьев осталось видно всё: красная куртка, сапоги, колпак, собственная улыбка человека, отлично понимающего нелепость демонстрации. Я рассмеялась уже без осторожности.

— Ладно. Доказано.

Он вышел, надел бороду. Я увидела, что луч звезды на плече загнулся внутрь и царапает шею. Артём потянулся к нему, но неудобная застёжка не давалась.

— Можно? — спросила я, показывая на звезду.

Он наклонился чуть ближе.

Я поправила плотную бумагу. Она была тёплой возле воротника. Луч распрямился, но линия сгиба осталась.

— На сезон хватит, — сказала я.

— Очень профессиональное заключение.

— Я бухгалтер. У нас большинство заключений про то, насколько ещё хватит.

Он удержал мой взгляд на секунду дольше, чем требовалось для шутки, и тут же отступил.

— Спасибо. Я скоро закончу.

Я не знала, было ли это приглашением дождаться. Разбираться при полном освещении и громкой музыке оказалось бы слишком смело. Он пошёл к детям, а я вернулась за стол.

— Хороший мальчик, — заметила Нина, проследив за мной взглядом.

Меня неожиданно кольнуло это слово.

— Кажется, у него сегодня трудный вечер.

— Почему? Все довольны. Борис даже в конкурсе участвовал.

Борис показал шоколадную медаль.

Я сделала маленький глоток и больше бокал не трогала. В голове было легко, но не настолько, чтобы перестать понимать свои действия. Наоборот, я слишком хорошо замечала, как ищу глазами красный костюм в разных концах зала.

Артём успевал держать внимание сразу нескольких групп. Одному ребёнку позволил не выходить к ёлке, другой девочке нашёл место рядом с мамой. Когда двое гостей стали перекрикивать ведущего, он предложил им объявить следующий танец. Я видела работу там, где раньше заметила бы только обаяние.

К десяти часам я устала от музыки. Попрощалась с Ниной и Борисом, сняла зелёный браслет. На запястье осталась тонкая влажная полоска. Я пошла в сторону лестницы, но в холле остановилась. Подниматься в номер пока не хотелось.

За стеклянной дверью гостиной горел камин. Настоящий или электрический, с первого взгляда было не разобрать. Я вошла, выбрала кресло и положила ладони на подлокотники. В комнате сидела пожилая женщина с вязанием. На столике стоял чайник и корзинка с пакетиками чая. Снаружи снег летел косо, цепляясь за чёрные оконные рамы.

Женщина спросила, не мешает ли свет над её креслом. Я ответила, что нет. Минут через пятнадцать она свернула вязание и ушла, пожелав мне спокойной ночи.

Я достала телефон. От Марины было три сообщения: вопрос о еде, фотография сердитого такса и краткое «Ты там жива?».

«Жива. Познакомилась с Сантой».

Ответ пришёл почти сразу: «Документы проверила?»

Я фыркнула. Написала: «Он на работе». Потом стёрла следующую фразу: «Поэтому не считается». Мне не понравилось, как быстро я сама находила способ отменить хорошую часть вечера.

Дверь открылась. Артём стоял на пороге в тёмных брюках и обычном свитере. Красную куртку он перекинул через руку, колпак сунул в карман. Бороды больше не было. С лица исчезло выражение готовности развлекать зал, и он выглядел немного уставшим.

— Здесь можно сесть? — спросил он.

Я показала на соседнее кресло. Оно было пустым, и этого вполне хватало для ответа.

Глава 3. До первого автобуса

Он повесил куртку на спинку дальнего стула, сходил к столику с чайником и поднял пустую чашку.

— Вам принести?

— Я ещё не выбирала.

— Тогда можете выбирать долго. Тут девять сортов одного и того же чёрного чая. И чабрец.

— Чабрец.

Артём поставил чашку передо мной, устроился в соседнем кресле. Камин оказался настоящим: в глубине с тихим щелчком осело полено. За стеклом прошла сотрудница с лопатой, посмотрела на снег и ушла, видимо, за более серьёзным инструментом.

— У вас это тоже рабочее время? — спросила я.

Он поднял глаза от чая.

— Что именно?

— Сидеть с гостями. Вдруг вы обязаны.

— Нет. Смену закончил, микрофон сдал. Могу показать совершенно свободный карман.

Он вывернул карман свитера. Оттуда выпала бумажная звезда.

Я узнала погнутый луч.

— Значит, всё-таки пострадала.

— Липучка сдалась. Я решил не испытывать её перед следующим выходом.

Он разгладил звезду на колене и убрал обратно. Чашку держал левой рукой. На среднем пальце возле ногтя виднелась чёрная полоска краски.

— Я Елена, — сказала я. — На всякий случай. Вдруг вам запрещено запоминать гостей с зелёными браслетами.

— Артём. И браслеты мы снимаем с контроля после десяти.

— Какая удача.

Снова пришла женщина с лопатой, теперь вместе с мужчиной в оранжевом жилете. Они стали расчищать край дорожки. Я смотрела, как снег немедленно затягивает свежую тёмную полосу.

Артём заметил мой взгляд.

— До утра так обещают. Но к завтраку всё расчистят. У нас водитель любит рассказывать, что зима существует исключительно для проверки его машины.

— А вы до утра здесь?

— Я живу в служебном корпусе. До восьмого января. Потом домой, в Тверь.

Оказалось, что город у нас общий. Это немного изменило расстояние между креслами. До той минуты он принадлежал гостиничной программе, я — своей путёвке. Теперь у нас обнаружились одинаковые автобусные остановки и знакомая булочная возле площади.

Я рассказала про мебельную фирму, в которой работала. Он — про декабрьские заказы: детские праздники, один корпоратив со сломанной колонкой, два спектакля, в которых пришлось заменить заболевшего актёра. Ничего особенно героического. Во время рассказа он всё время помнил о тех, кто работал рядом: кто дал машину, кто выучил текст, кто целый вечер держал лампу, потому что стойка не выдержала.

— В костюмах не жарко? — спросила я.

— В некоторых ещё и холодно. Это особое театральное умение — вспотеть и замёрзнуть одновременно.

Я рассмеялась. Артём поставил чашку и потянул ворот свитера, будто проверяя, не осталось ли там бороды.

— Мне двадцать восемь, — вдруг сказал он. — Вы уже несколько раз посмотрели так, словно собираетесь попросить дневник.

Я почувствовала, как нагрелись уши.

— Правда? Простите. Не собиралась.

— Я понимаю. Меня на работе мама одного мальчика сегодня спросила, не мешает ли подработка сессии.

— А мешает?

— Уже шесть лет не мешает.

Мне пришлось улыбнуться и признаться:

— Мне тридцать девять.

Он кивнул без паузы и без утешительных комплиментов. Просто принял цифру к сведению.

— У вас получилось купить шуруповёрт раньше меня. Я свой всё ещё одалживаю у Дениса.

Я посмотрела на него внимательнее. В жёлтом свете у его глаз проступали мелкие складки, которых я не заметила в зале. Мне стало неловко за собственное желание быстро понять, к какой категории относится сидящий рядом человек.

В гостиную вошёл официант, собрал оставленные стаканы, спросил, не нужен ли кипяток. Артём попросил целый чайник. Я могла бы уйти вместе с официантом. Уже достаточно посидела, получила приятный вечер, даже немного выговорилась. Вместо этого сняла шарф, который зачем-то всё ещё держала на шее.

— Давайте без «вы», — предложила я.

— Давай.

Оно оказалось легче, чем я ожидала.

Мы поговорили о городе. О том, почему в маленьких кафе так часто слишком большие меню. О человеке, который всегда торгует носками на одном и том же углу. О том, что я люблю готовить суп, но не люблю потом есть его четыре дня подряд. Он сказал, что иногда покупает продукты по времени их приготовления: всё, что дольше двадцати минут, требует отдельного выходного.

В какой-то момент выяснилось, что я рассказываю, как выбирала новую съёмную квартиру. Тогда я обошла семь вариантов и остановилась на самом обыкновенном: светлая кухня, приличный кран, окно во двор.

— Почему именно она? — спросил он.

— Дверь в ванную закрывалась нормально.

Артём подождал, не засмеюсь ли я.

— В старой квартире она разбухла снизу. Игорь всё собирался исправить. Я привыкла приподнимать её, когда закрываешь. А тут взяла ручку — и готово. Такая глупость.

— Ты хотела, чтобы что-нибудь просто работало.

Я посмотрела на него. Он не пытался придать словам особую значительность, просто сидел, обхватив чашку ладонями.

— Наверное.

Рассказывать о разводе больше не хотелось. И не требовалось: Артём не задал ни одного вопроса о том, кто виноват. Я впервые заметила, как много времени обычно тратила на подготовку оправданий, даже когда никто их не просил.

Телефон показывал половину первого. Я отправила маме короткое сообщение: «Поужинала. Всё хорошо. Спокойной ночи». Марине писать не стала — она обязательно потребовала бы подробностей, а у меня пока не было для происходящего подходящего названия.