Печатник. Том 1. Двадцать копий

Дмитрий Усачёв

Печатник. Том 1. Двадцать копий

Печатник

Том первый. Двадцать копий

Глава 01. Вывод

Я умер в среду, в половине седьмого утра. С последней мыслью о незакрытой форточке.

Палата была на двоих, сосед храпел. С улицы тянуло мокрым снегом и почему-то подгоревшим маслом — внизу была столовая. Закрыть бы форточку. Придётся просить сестру, а она придёт в семь. До семи я как-нибудь дотерплю. Шестьдесят три года, из них сорок один — чужие смуты. Я знал наизусть, как они начинаются, чем платят и во что превращаются к концу. Про себя я знал меньше: что диссертация вышла тиражом в триста экземпляров и что форточку надо закрыть.

Не дотерпел.

Дальше был холод. Уличный, с ветром. Он забирался под воротник — и оказывалось, что воротника нет.

Я стоял.

Чужая рука вцепилась в мой рукав так крепко, что ткань натянулась и затрещала. От мостовой тянуло холодом. Мёрзли ноги, потом поясница. Я хотел поднять воротник — нечего было поднимать.

Первое, что я понял: у меня чужие руки. Молодые, с обкусанным заусенцем на большом пальце, красные от мороза. Второе: я на площади среди молчащих людей. Смотреть им страшно, уйти нельзя.

Третье я понял не сразу, потому что смотрел не туда.

Я и смотрел не туда: я смотрел на вывески.

Первым делом — датировать незнакомое место. За сорок один год это стало привычкой. Глаз уже выхватывал приметы; работал он хорошо. Ставни на лавках были дощатые, глухие, крашенные суриком; над одной висел жестяной сапог, над другой — крендель, и обе вывески были без единой буквы, а это значит, что покупатель по большей части неграмотен. Фонари стояли масляные, на столбах, с прокопчёнными стёклами. Шинели на солдатах — серые, с красной выпушкой; ружья с гранёными штыками.

Народу на площади было тысячи полторы. Я считал по-старому, по квадратам, как считают на площадях: прикидываешь, сколько человек в сажени по фронту, и множишь на глубину. Полторы тысячи при сотне с небольшим солдат.

В моём мире при таком соотношении толпа делает что хочет.

Эта не делала ничего, и вот это и следовало понять первым.

Площадь была не такая, как рисуют казни в книгах, — без эшафота, без всякой торжественности. Обыкновенная торговая площадь, с лавками по краю, наглухо закрытыми ставнями, будто сегодня воскресенье, хотя был четверг. Со стороны собора стояли солдаты, шеренгой, спиной к толпе, лицом к столбу, и это меня почему-то поразило больше всего: их поставили не сдерживать людей, а смотреть вместе с ними.

Посреди площади из мостовой поднимался бронзовый столб в полтора человеческих роста, с широким раструбом наверху — вывод. Возле него, на помосте, стоял человек в одной рубахе. Руки у него были заведены назад и прихвачены к столбу скобой. Рубаха была мокрая на спине, хотя дождя не было.

Ему было лет двадцать пять. Скулы, светлые волосы, коротко остриженные — стригли не в цирюльне, а в тюрьме. Он смотрел в толпу, и было видно, что он ищет.

Рядом со мной кто-то дышал часто и мелко, как дышат перед тем, как закричать.

Это была Ксения. Двенадцатилетняя девочка стояла по другую сторону матери. Я повернул голову. Видел её впервые, а тело уже узнало.

Она не плакала. Вцепившись обеими руками в материн салоп, она смотрела себе под ноги. Губы шевелились: она считала. Я спрашивал её об этом много лет спустя. Она не помнила ни площади, ни счёта.

Чиновник в шинели вышел вперёд и стал читать с листа. До меня долетали «умышление», «противу особы наместника», «состав снаряда». За словами я не успевал: в голове со скрежетом сходилось несовместимое.

Первая: это мой брат. Пётр. Тело знало это раньше меня, оно уже дрожало.

Вторая, и вот за неё мне до сих пор стыдно: я подумал — «казнь старшего брата, публичная, при семье; классический триггер».

Так я и стоял: одна половина меня умирала вместе с ним, а другая аккуратно ставила галочку в знакомом абзаце.

Чиновник дочитал и отступил.

К помосту поднялся молодой господин в тёмном, лет тридцати, с лицом человека, которому назначили присутствовать и который предпочёл бы завтракать. Он снял перчатку. На тыльной стороне ладони у него была печать — не оттиск, а вросший в кожу знак, тёмный, как старый ожог.

Он положил ладонь на бронзу.

Сначала ничего не произошло. Потом столб загудел — низко, на той ноте, от которой начинает ныть в зубах, — и я увидел, как под кожей у брата пошёл свет.

Он шёл снизу вверх, по рукам, толчками, как вода по сухому руслу. Кожа на предплечьях пожелтела, стала просвечивать. Под ней темнели веточки. Останки вен, как я потом узнал. Пётр выгнулся. Он не кричал. Он открыл рот и не смог, потому что воздуха в нём уже не было — его выдавило первой же волной.

Тогда он нашёл нас в толпе.

Я не знаю, что он увидел. Мать, наверное. Мать стояла слева от меня и держала меня за рукав так, что потом на руке остались следы. Я знаю, что он смотрел секунды две, а потом свет дошёл до горла, и лицо кончилось.

Пахло, как пахнет от утюга, когда забудешь его на рубахе.

Этот запах я потом узнавал с первой доли секунды и всегда раньше, чем успевал понять, что узнал.

Никто в толпе не отвернулся. Я заглядывал в лица сбоку. Эта привычка пережила мою смерть, переселилась со мной в чужое тело. Никто не отвернулся. Все смотрели, и смотрели до конца, и это было не любопытство и не жестокость. Так смотрят, когда знают, что после спросят, видел ли, и надо, чтобы можно было ответить «видел».

Из этого, между прочим, и следует всё остальное устройство: сила, которую можно вынуть из человека при свидетелях, требует свидетелей. Иначе её незачем вынимать посреди торговой площади в четверг.

Гул оборвался. Господин в тёмном снял ладонь с бронзы, оглядел перчатку, надел её и пошёл вниз по ступеням, аккуратно ставя ногу, чтобы не поскользнуться на мокром.

Толпа стояла ещё немного и начала расходиться — не сразу, а как расходится вода: сначала с краёв.

Расходились молча. Люди расступались, глядя мимо друг друга. На помост не оглядывались. Словно во встречном взгляде могли узнать своё лицо. Одна женщина в тёмном платке всё же обернулась на нас — на мать, державшую меня за рукав, — и тут же отвела глаза, торопливо, как отводят от чужой болезни.

У выхода на Мещанскую продавал пироги десятилетний мальчишка. Толпа двинулась — он поднял лоток и закричал. Никто не купил, и он покричал недолго и замолчал. Важно было не это, а то, что он вообще начал: он простоял тут всё время и ждал, когда кончится, потому что после схода всегда хорошо идёт торговля.

Лавочник на углу отворил один ставень, ближний, и стал протирать его тряпкой, не глядя на площадь.

Вот это я и записал бы первым, будь у меня бумага: не ужас, а то, до чего быстро вокруг ужаса заново заводится обыкновенная жизнь. Я читал об этом в сорока источниках и всякий раз считал фигурой речи.

К нам подошёл человек с папкой. Он был не злой, у него было усталое лицо и чернильное пятно на манжете.

— Кострины?

— Кострины, — сказала мать.

— Марья Гавриловна. Дети — Илья и Ксения.

Он произнёс это не спрашивая, а сверяя, и мать всё равно кивнула.

Так я в первый раз услышал, как меня зовут: чужой человек прочёл моё имя с листа, чтобы его оттуда убрать.

Он раскрыл папку, нашёл строку и провёл по ней пером — не вычеркнул размашисто, а именно провёл, тонко, аккуратно, как проводят черту под столбиком сложения.

— Из списков исключены, — сказал он. — Дом казённый, надо будет освободить. Сроку вам две недели, по-хорошему.

Мать спросила, что же им теперь.

— Припишетесь куда-нибудь, — сказал человек с папкой. — А покуда не приписались — третий разряд.

Он сказал это буднично, не пугая и не жалея, как говорят вещь, известную всякому.

Что такое третий разряд, я тогда не знал. Я запомнил только, что он произнёс это ровно тем же голосом, каким за минуту до того назвал наши имена.

И добавил, уже отходя:

— Соболезную.

Слово «разряд» я в ту минуту попробовал взять на слух, как берут незнакомый термин в чужой монографии. Есть третий — значит, есть первый и второй; значит, это лестница; по казённой лестнице вниз спустят охотно. Обратно пускают через силу, не всякого.

Это я угадал верно и целиком, и это было единственное, что я угадал в тот день.

Через полгода у Пахомова мне попался циркуляр о снятии с довольствия семейств осуждённых. Переписывая его, я нашёл второе слово. В конце статьи, в скобках, — указание чиновнику: «(объявить соболезнование)».

Он нам не сочувствовал. Он исполнял пункт.

Мать ничего не ответила. Она сжимала мой рукав. На помосте двое солдат отстёгивали скобу. Мы смотрели, как тело брата остаётся стоять: оно уже не сгибалось.

Только на Мещанской, через два квартала, пальцы её ослабли. Она не отпустила меня — усталая рука разжалась сама. На рукаве осталось четыре тёмных пятна, и держались они дня три.

А я стоял в чужом семнадцатилетнем теле, посреди чужого города, и понимал одну простую вещь, от которой у меня внутри сделалось очень тихо.

Я не знал, как называется этот город. Не знал ни года, ни царствования, ни того, есть ли у меня деньги. Не знал, что такое та бронза и отчего у господина в тёмном знак на руке вместо перчатки. Из сведений о себе у меня была одна фамилия. Её прочитали с листа. Остального, что человеку положено знать о своём положении, я не знал.

Зато другое я знал слишком хорошо.

Я знал, как это кончается.

Я читал это раз двести. Я встречал это в диссертациях, включая собственную. Потом читал мемуары выживших. О погибших приходилось узнавать из протоколов. Я мог назвать предателя, его жертву, год и цену. Знал все развилки этой дороги.

Я не знал только одного.

Я понятия не имел, как это делается.

Глава 02. Девять дней

Дом был казённый, при училище, и нам дали на выезд две недели. Мы уложились в девять дней, и не потому, что торопились. Просто оказалось, что у нас нечего укладывать.

Первое утро я не помню совсем. Помню второе.

Мать встала раньше всех, вытопила печь и поставила тесто. Тесто она ставила по средам, а была пятница. Я стоял в дверях и смотрел, как она месит, и понимал, что говорить об этом нельзя. Замесив, она накрыла тесто полотенцем и поставила к печи. Сама села рядом на табурет. Так и сидела, пока тесто не полезло через край; убирать пришлось мне.

— Ах ты, — сказала она. — Ушло.

И заплакала. Первый раз за два дня — не на площади, не ночью, а над тестом.

Разбирать начали с отцовского.

Отец умер за год до этого — учителем чистописания и русского языка, с формуляром, малым чином и пенсией в одиннадцать рублей. Пенсию нам платили за него, и она была всё, что у нас было. Её отняли вместе со списками: не отобрали, не взыскали, а просто перестали числить, что есть кому платить.

Бумаги его лежали в комоде, в трёх ящиках. Мать вынимала их по одному, раскладывала на столе и перебирала.

Она делала это каждый вечер девять дней подряд. К концу второго вечера я понял, что она ничего не выбрасывает: берёт стопку и просматривает лист за листом. На другой вечер берётся за ту же бумагу. Бумаги переезжали слева направо и справа налево. За девять дней не убыло ни листа.

На четвёртый вечер я сел рядом и стал помогать. Я думал, что помогаю разбирать.

— Вот это можно выбросить, — сказал я, взяв счёт из мелочной лавки за позапрошлый год.

Мать посмотрела на счёт.

— Это он писал.

— Мама, это счёт за керосин.

— Он писал, — сказала она.

Я положил счёт обратно.

Больше я не помогал. Я сидел рядом и подавал ей стопки, и это, кажется, было именно то, что требовалось.

Продавать пошли на пятый день.

Продавать было нечего, и в этом я убедился на собственном опыте: у семьи учителя нет имущества, у неё есть обстановка. Стол, шесть стульев, комод, кровати, посуда, самовар. За всю обстановку дали бы рублей сорок. Только на новом месте нам тоже надо было на чём-то сидеть.

Оставались книги.

Книг у отца было сто двенадцать. Я пересчитал. Половина — учебные, по русскому языку и словесности, потрёпанные, с закладками из газеты; половина — то, что он покупал для себя, по случаю, годами: история, путешествия, четыре тома энциклопедии из шести.

Букинист Мошкин пришёл сам, на второй день после площади. Это я потом оценил: он не ждал, пока позовут, — он пришёл первым, пока не пришли другие.

Он ходил вдоль полок, снимал, открывал, нюхал корешки. Он действительно их нюхал.

— Сырость была?

— В сенях стояли зимой.

— Значит, была. — Он поставил том обратно. — Учебные не возьму, их у меня своих три сундука. Энциклопедию взял бы, но она неполная, а неполная не идёт. Кому нужна энциклопедия без буквы «п».

— Там нет двух последних томов.

— Тем более.

Он торговался сорок минут и был вежлив всё сорок минут. Я торговался тоже. Я сорок один год торговался с редакциями за авторские листы и думал, что умею.

Он дал двадцать три рубля за сто двенадцать книг.

Когда он выносил их в двух мешках, мать не вышла из комнаты. А Ксения вышла и смотрела с крыльца, как он грузит мешки на санки, и потом спросила:

— А папины книги теперь чьи?

— Мошкина.

— А он их читать будет?

— Он их продаст.

Ксения подумала.

— Значит, они станут чужие, — сказала она.

Ей было двенадцать. Тут я впервые за эти дни вгляделся в сестру. Мы с матерью зря считали, что она мало понимает.

Про Петра в доме не говорили.

Это установилось само, без уговора, в первый же день. Мать не произносила его имени. Я не произносил, потому что не знал, каким голосом его произносить: у тела был свой голос для этого имени, а у меня своего не было.

На шестой день Ксения спросила.

Мы сидели за столом, ели картошку с постным маслом, и она вдруг подняла голову и спросила у матери, правда ли, что Петя хотел убить наместника.

Мать ударила её по губам.

При мне она детей не била. Похоже, и без меня тоже: удар получился неловкий, плоский, скорее шлепок, и она сама отдёрнула руку и уставилась на неё.

Ксения не заплакала. Она посидела, вытерла рот тыльной стороной ладони, посмотрела на масляное пятно на скатерти и сказала:

— Я больше не буду.

Мать вышла в сени.

Мы остались с сестрой вдвоём. Я молчал. За шестьдесят три года так и не выучился утешать детей после такого. Ксения доела картошку. Потом сказала:

— Илюш. А он не хотел, да?

— Хотел, — сказал я.

Она кивнула, будто ей стало легче. Может, ей и стало.

Соседи вели себя по-разному, и в этом не было ни подлости, ни благородства — была арифметика.

Учителя из училища перестали заходить все, кроме одного. Тот, кто заходил, был математик Курочкин, старик, бездетный, которому нечего было терять и не с кем терять. Он приходил, садился, полчаса молчал, потом уходил. Один раз принёс полфунта чаю и оставил на комоде, ничего не сказав.

Дьякон, крестивший Ксению, встретил меня на улице и перешёл на другую сторону. Он сделал это неловко: сначала пошёл навстречу, потом узнал, потом резко свернул, будто вспомнил что-то. Мне было почти смешно.

Жена смотрителя, Анна Львовна, которая при отце бывала у нас на именинах, послала кухарку с запиской, что просит извинить, а сама зайти не сможет. Кухарка стояла в дверях, мялась и потом сказала от себя:

— Вы не серчайте. У них сын на службу подаёт.

— Я не серчаю, — сказал я.

И действительно не серчал. Я слишком хорошо знал этот механизм, чтобы обижаться на его детали. В стране, где судьба человека решается движением пера по строке, знакомство с вычеркнутыми — это расход, а не подлость. Расход люди считают.

Считать я и сам к тому времени научился.

Полдома у вдовы Кулаковой мы нашли на седьмой день, на Мокрой улице, у самой воды.

Кулакова была маленькая, круглая и говорила очень быстро, будто боялась, что её перебьют. Сначала она заломила три рубля, испугалась собственной цены и сбавила до двух с полтиной. Дрова её, носить нам. Прежде жил студент, но женился и съехал. Жильцов она выбирает сама.

Она знала, кто мы такие. В Затонье это знали все.

— Я не смотрю, — сказала она, отпирая. — Мне что. Мне бы платили вовремя, а остальное меня не касается. Вот две комнаты, сени. Печь одна, тепло даёт сюда. Туда не идёт — сразу говорю. Чтоб после без споров.

Две комнаты и сени. В той, что теплее, поселили Ксению с матерью; вторую отдали под всё остальное.

— А ты где? — спросила мать.

— В сенях.

— В сенях холодно.

— В сенях сундук.

Переезжали на восьмой и девятый.

Восьмой ушёл на мелочи, девятый — на большое. Большого было три предмета: комод, кровать матери и дедов сундук.

Сундук стоял у нас в чулане сколько я — то есть сколько Илья — себя помнил. Он был отцова отца, инженера на казённых заводах, умершего задолго до нашего рождения. По углам — железо, по бокам — две ручки. Мужики взялись за них, попробовали поднять и переглянулись.

— Что там, кирпич?

— Бумага, — сказала мать.

— Бумага, — повторил тот, что постарше, с уважением.

Что там лежало, никто толком не знал. Мать говорила: чертежи и записки. Продать некому — кому нужны чужие чертежи; сжечь нельзя — дед. Раз в несколько лет его двигали при уборке и снова забывали.

В дверь он не прошёл. Дверь снимали с петель полчаса. Все продрогли. Мужик помоложе потребовал прибавки; мать дала ещё двугривенный. Лишних денег у нас не было.

В сенях у Кулаковой его поставили к стене, под окошком.

Я застелил его тюфяком.

Последним я снял с двери отцовскую дощечку.

Медная, с гравировкой, «Н. М. Костринъ», — её прибили, когда он получил место, и она провисела двадцать два года. Гвозди приржавели; я поддел стамеской, и она отошла вместе с краской, оставив на двери светлый прямоугольник и четыре тёмные точки.

Дощечку я сунул в карман. Потом отдал матери. Она убрала дощечку в комод, к тем бумагам, которые всё перекладывала.

Первую ночь на новом месте я не спал.

Не от горя. От холода: печь в сени не шла, а я этого до конца не понимал, пока не лёг. Я лежал на дедовом сундуке, подтянув колени. За стеной ходила Кулакова. Снизу, из-под окошка, доносился треск: вставала река.

И думал я не о брате и не об отце.

Пенсии больше нет. На двадцать три рубля по здешним ценам протянем месяца четыре. До марта.

Это был первый раз, когда я поймал себя на том, что считаю, а не горюю.

А потом я вспомнил человека с папкой и то, как он сказал: покуда не приписались — третий разряд.

Я лежал на дедовом сундуке и понимал, что не знаю, что это значит. И что спросить не у кого: мать не знает, Ксении двенадцать, а те, кто знает, с нами больше не здороваются.

Глава 03. Цена почерка

Двадцать три рубля я разложил на столе и посчитал при матери, чтобы она видела.

Угол у Кулаковой — два с полтиной в месяц. Дрова — сорок копеек в неделю, если топить через день, полтора рубля в месяц. Хлеб на троих — восемь фунтов в неделю, тридцать две копейки. Крупа, картошка, постное масло — рубль двадцать. Свечи — сорок. Керосин мы уже не жгли.

Получалось шесть рублей с копейками в месяц. Без болезней, починки обуви и вообще без покупок сверх еды.

— Четыре месяца, — сказал я.

Мать смотрела на бумажки.

— А потом?

— А потом я работаю.

— Ты учиться должен.

— Мама.

— Отец на тебя надеялся. — Она ушла в комнату. Больше споров не было. Дальше она просто перестала об этом говорить, и это оказалось хуже.

Искал я одиннадцать дней.

Я начал с типографии, потому что типография была единственным местом в Затонье, где нужны были грамотные руки. Казённая печатня стояла за собором, в низком здании с зарешёченными окнами, и печатала бланки, объявления, ведомости и «Затонские губернские ведомости» по субботам.

Меня пустили за порог и дальше порога не пустили.

Мастер вышел в фартуке, вытирая руки ветошью, выслушал и покачал головой.

— Наборщиков не берём. У меня три, и три лишних.

— Я не в наборщики. Хоть куда.

— Куда — куда?

— Мыть, носить, точить. Что угодно.

Он посмотрел на мои руки. Руки были семнадцатилетние, чистые, без единой мозоли — руки человека, который держал только перо.

— Ты чей?

Я сказал.

Он перестал вытирать ветошь.

— Иди, — сказал он не зло. — Иди, братец. Мы казённые.

Пахло оттуда так, что у меня потом две недели стояло в носу: краской, керосином, разогретым металлом и мокрой бумагой. Я тогда впервые почувствовал этот запах и не придал ему никакого значения.

Дальше было хуже, потому что дальше было однообразнее.

Мелочная лавка Свиридова — приказчик не нужен, есть племянник. Аптека — нужен человек, но с поручительством, а поручиться за меня было некому. Пристань — грузчиком; меня оглядели и засмеялись, и правильно сделали: в семнадцать лет и при таком сложении я поднял бы полмешка.

Уроки я оставил напоследок и напрасно.

Уроки были самым естественным делом: сын учителя, гимназию окончил, латынь, арифметика, чистописание — пятьдесят копеек за урок, четыре урока в неделю, восемь рублей в месяц, и всё было бы решено.

Я обошёл шесть домов.

В первых трёх сказали, что уже взяли. В четвёртом дочери якобы не требовался репетитор. Открывала мне сама дочь; у неё на столе лежал задачник. В пятом дверь не открыли вовсе, хотя за занавеской ходили.

В шестом жил купец Тарасов, и он один был честен.

Он вышел в халате, немолодой, с тяжёлым лицом, выслушал и спросил:

— Ты Костриных сын? Который брат-то?

— Младший.

— Младший, — повторил он. — Ты, парень, толковый, я по глазам вижу. И взял бы тебя, чего мне. Только у меня трое, и им с этой фамилией потом жить.

Он помолчал.

— Ты не ходи больше. Не потому что плохие люди, а потому что ноги побьёшь. Я тебе так скажу: тебе не в дома надо, тебе надо туда, где на фамилию не смотрят, а смотрят на работу. Такие места есть.

— Какие?

— А я почём знаю. Я купец. — Он подумал и добавил: — К стряпчим сходи. Стряпчие — они не гордые.

И закрыл дверь.

Тарасова я запомнил на всю жизнь. В четвёртом томе его сына привезут в Кронь по этапу; я вспомню тогда купеческий халат и тяжёлое лицо.

К одиннадцатому дню я стал считать шаги.

Это трудно объяснить человеку, который не голодал. Голод в семнадцать лет — это не боль в желудке, это сужение мысли. Идёшь, а в голове одни шаги. До угла двести, через двор сто сорок. Ищешь, на чём сэкономить. Что именно ты экономишь, ты сформулировать не можешь.

Ели мы к тому времени раз в день, вечером. Ксения — два, я следил.

На одиннадцатый день силы кончились. Я сел на тумбу у Приказной улицы и стал разглядывать медную табличку на двери: «Стряпчий М. О. Пахомовъ» и не заходил, потому что за одиннадцать дней у меня выработалась привычка не заходить.

Потом всё-таки зашёл.

В конторе было натоплено, и это я почувствовал раньше, чем увидел самого Пахомова.

Комната с двумя окнами. Стол, заваленный так, что столешницы не видно. Полка с четырнадцатью томами в одинаковых корешках. На подоконнике — герань в горшке, обмотанном газетой. Пахло сургучом, мокрой шерстью и кисло — от чернил.

Пахомов был толстый, одышливый, с добрыми испуганными глазами. Он писал, не поднимая головы.

— Чего тебе?

— Работы.

— Нет работы.

— Какой-нибудь.

Он поднял голову и посмотрел — не на лицо, а сразу на руки, как мастер в типографии. Только вывод сделал другой.

— Пишешь? — спросил он.

— Пишу.

— Покажи.

Он подвинул лист, снял с чернильницы крышку и кивнул на перо. Я сел, обмакнул и написал первую строчку из той бумаги, что лежала сверху.

Рука была чужая, семнадцатилетняя, и в первую секунду я испугался, что не выйдет. Зато учитель у неё был тот же, что когда-то у меня. Отец. Один на два мира. Другой доброй шутки судьба для меня не нашла.

Вышло чисто.

Пахомов посмотрел. Поднял брови. Посмотрел ещё раз, взял лист и поднёс к окну.

— Ты, братец, пишешь как писарь в казённой палате.

— У отца учился.

— Отец у тебя, значит, был человек.

И тут спохватился. Сказал «был» — про отца, про эту семью. Отвёл глаза и торопливо добавил:

— Ты не думай, я про списки не спрашиваю. Мне до списков дела нет. Мне до почерка дело есть.

Он положил лист.

— Двугривенный за двадцать копий. Бумага моя.

Я тогда ещё не научился считать здешними деньгами и кивнул сразу. Уже на улице посчитал: фунт хлеба — четыре копейки. Двадцать копий — это пять фунтов хлеба. Ночь работы — два дня еды на троих, если не есть больше ничего.