Он, она и Троцкий

– Теперь можно одеваться!

– А где мои шнурки? – удивилась девушка своим кроссовкам, внезапно сделавшимся подозрительно просторными.

– Шнурки, галстуки, ремни иметь здесь не положено!

Потом на запястьях Казарской вновь застегнулись браслеты наручников. Далее две девицы в камуфляже повели Евгению по очередным коридорам. Остановили возле одной из дверей, куда приказали пройти и взять матрац. Евгения неуклюже подхватила руками, скованными наручниками, более-менее не вонючий и не сильно грязный, свернутый в рулон матрац, после чего ее путь по тюремному коридору опять продолжился.

– Лицом к стене, ноги по швам! – рявкнули надзирательницы, прислонив Казарскую носом к обшарпанной стене и ударили по лодыжкам, чтобы та шире расставила ноги. Загремели ключи в замке. Тяжелая металлическая дверь в нише стены со скрипом открылась.

– Подняла матрац! Вперед! Встать спиной к двери.

Евгения шагнула за порог тюремной камеры, после чего металлическая дверь за спиной девушки захлопнулась. Опять залязгал замок, скрипнула «кормушка» – оконце в двери, через которое заключенным передают еду.

– Положила руки на полку!

Надзирательницы сняли наручники с Евгении. Затем «кормушка» захлопнулась. Новая арестантка стояла у порога камеры, держа подмышкой матрац и боясь пошелохнуться.

Глава 3

Адвокат Всеволод Лазаревич Богданович рано утром вышел из парадной своего дома на Новосмоленской набережной. Воздух был наполнен солоноватой морозной дымкой от морских ветров, надуваемых с Финского залива. Еще вчера, 9-го мая было солнечным, а утро понедельника уже одаривало город заморозками. Темно-серые тучи низко повисли мрачным полотном над Васильевским островом. Темные воды реки Смоленки рябились от надуваемых промозглых ветерков. Едва вылезшая майская травка на берегах реки покрылась инеем. В такую мерзкую погоду не то, что людям не хотелось выбираться из своих тёплых жилищ, но даже живность куда-то подевалась. Не слышно даже было привычного для Васильевского острова крика чаек.

Адвокат Богданович, кутаясь в длинный бежевый плащ, торопился быстрее шмыгнуть в метро. Примерно такие же мысли были и у других горожан, торопившихся в сторону вестибюля станции «Приморская». Втиснувшись в двери, пройдя турникеты, Богданович спустился на платформу. Из тоннеля выехал синий электропоезд, в двери которого прямо с конечной станции ломанулись пассажиры. Всеволод проехал один перегон, на следующей станции – Василеостровской – такая же картина. Оставалось добраться только до Гостиного двора, суметь выйти из вагона, перейти забитый до отказа переход и пересесть на платформу станции «Невский проспект». От него Богдановичу нужно было проехать только один перегон до «Горьковской». Тут адвокат вышел на улицу к Кронверкскому проспекту. В близлежащем киоске он хотел купить парочку газет, но, несмотря на девятый час утра, свежей прессы почему-то не было. Богдановичу не показалось это странным: вчера было 9-е мая, а этот праздник стоит костью в горле для властей новой России. В прошлом году майские праздники СМИ никак не освещали, вот и в этом тоже самое. Всеволод достал из кармана пальто пачку импортных сигарет «Монтана», прикурил, затянувшись хорошим крепким американским табаком, и направился в сторону Петровской набережной. Пройдя сквер, Богданович оказался на площади перед флигелем дома военморов Балтийского флота – там располагалась адвокатская контора, в которой он работал. Промозглый ветер продувал открытое пространство площади, качал могучие деревья садика, где находился домик Петра Первого. Хуже всего было то, что с стальных вод Невы веяло пробирающим до костей морозцем. Подняв воротник, и, нахлобучив шляпу на лоб, Всеволод решил полубегом проскочить площадь.

У парадной, где располагалась контора уже стояло два автомобиля: тёмно-синий «Опель Вектра» и белая «Мазда». Это означало, что двое его коллег уже приехали на работу, а отсутствие тёмно-серой «Вольво 940» говорило, что шеф конторы, как всегда, опаздывал. Богданович шагнул под металлическое крыльцо, дернул ручку железной двери, сплошь обклеенной объявлениями и наклейками с названиями организаций, расквартировавшихся в этом подъезде.

На первом этаже находилось бюро по изготовлению ключей и замков, чуть подальше пункт обмена валюты, возле которого скучал пожилой охранник. Увидев адвоката, старик встал со своего места и приветственно кивнул. В этом охраннике было что-то интеллигентное, внутренне сдержанное. Говорили, что этот старик, ныне работавший охранником, раньше был офицером Балтийского флота. Нищета и развал вооруженных сил СССР сказался на Доме военморов: чтобы как-нибудь выжить и чем-то платить морякам, Балтфлоту пришлось сдать часть помещений в аренду коммерсантам. Новые хозяева куда щедрее платили, нежели командование военного флота. Так старый морской волк заделался в сторожа.

Богданович поднялся по лестнице на второй этаж. Вправо от лестницы был коридор, который вел к багетной мастерской и фотоателье. А тяжелая металлическая дверь с сигнализацией, налево от лестницы, имела табличку «Адвокаты». Всеволод позвонил в звонок. Дверь конторы отперла женщина лет сорока в клетчатой рубашке, вязаном жилете, черной юбке и туфлях на невысоком каблуке.

«Доброе утро, Ирина Ивановна!» – поздоровался с женщиной Всеволод, и затем прошел внутрь. Ирина Ивановна некогда была преподавателем марксистко-ленинской философии в университете. Драматические перемены в истории страны, безденежье вынудили кандидата наук наняться в адвокатскую контору в качестве секретаря и уборщицы.

В просторном холле конторы находился угловой кожаный диван, пару кресел, низенький журнальный столик из толстого стекла, на котором лежали какие-то глянцевые издания и брошюрки с кроссвордами и гороскопами. На стене вешалка для верхней одежды, под ней галошница. Имелись также несколько дешевых репродукций картин, кадка с тропическим цветком, большой цветной календарь. Богданович прошел по узкому коридору в просторную светлую комнату, где работали адвокаты. Повесив плащ и шляпу в шкаф, Всеволод сел в крутящееся кресло за своим рабочим местом, поставил под стол дипломат. За оконными жалюзи холодно и мрачно, ветер с Невы ломится в контору, отчего старое стекло легонько потрескивает. Зато тут хорошо: тепло, уютно и светло. Всеволод нажал кнопку питания на системном блоке. Компьютер, стоявший на его столе, загудел, завыла и засвистела вентиляция электронной машины. Черная линза маленького экрана ожила: на ней побежали маленькие мигающие строчки каких-то странных английских слов и множество цифр. Пока компьютер загружался, Всеволод открепил от поясного ремня кожаный чехол с пейджером и начал читать сообщения. Их было немного, и это была какая-то ерунда. Богданович отложил устройство в сторону, дождался, пока на экране появилось голубое небо с логотипом «Microsoft Windows 3.1» и отобразятся ярлыки «рабочего стола», затем поднялся со своего кресла, поправил подтяжки, размял спину и плечи – неправильно сросшиеся рёбра в его тридцать пять лет частенько ныли на непогоду. Затем Всеволод направился на кухню – самое время согреться и подкрепиться.

Помещение кухни представляло собой комнату, где находился кухонный комплекс из хорошего качественного дерева с баром и нишей для телевизора, угловой бархатный диван, кресло, полированный журнальный стол. Тут уже сидели двое коллег Богдановича. Филипп Артурович Терволяйнен – мужчина лет за тридцать, со светло-русыми волосами, среднего роста, белокожий, с мясистым широким лицом, курносым носом и толстыми губами хлопотал возле кофе-машины и микроволновки. Терволяйнен был финном по национальности, занимался уголовными делами. Это его «Опель Вектра» стоит возле парадной. Филипп Артурович нарочито старался быть импозантным, выдавал себя за представителя высшего света. Эта тяга у него отмечалась еще с институтских времен, когда они с Богдановичем сидели за одной скамьёй. И теперь Терволяйнен играл перед публикой, что собственно свойственно людям с профессией адвоката: белая рубашка, приталенная черная жилетка с хлястиком, галстук-бабочка, выглаженные широкие черные брюки, модные туфли с квадратным мысом.

Поздоровавшись с Всеволодом, он предложил ему кофе с молоком и купленного в переходе метро копченого цыпленка.

– Я хоть и не зацикливаюсь на кашруте, но как-то с детства не могу есть молочное вместе с мясным. «Не вари ягненка в молоке его матери» – гласит Тора. Спасибо, Филипп, сделай мне чашечку чёрного кофе с сахаром, но без молока. – ответил Всеволод.

– И как вы едите такую дрянь? Воняет на весь переход. И кто это все готовит? Шаромыги с Кавказа. – морщил нос от запаха цыплёнка-гриль другой адвокат, работавший в этой конторе – Моргоев Георгий Казбекович. Он был возрастом постарше, чем Филипп и Всеволод – лет сорока пяти. По национальности осетин, занимался гражданскими и имущественными делами, на чем сделал неплохое состояние. Моргоев еще с советских времен считался одним из наиболее состоятельных адвокатов Ленинграда. Имея в наличии новенькую праворульную «Мазду», которая стояла у парадной, он уже ей тяготился и планировал приобрести «немца» – «Мерседес», «Ауди» или «БМВ».

– Наверное, осетины какие-то готовили грязными руками. Развелось тут их в Питере в последнее время немерено. – Саркастично ответил Моргоеву Терволяйнен. Тот вовсе не обиделся, а даже рассмеялся, посмотрев на свое отражение в зеркале: густые темно-седые волосы, большие глаза, выступающий нос, несколько золотых зубов во рту, пузико, на котором едва застегивалась кремовая рубашка в тонкую полоску.

– Вам просто обоим давно жениться пора. А то, что вы холостяки – сразу видно: питаетесь каким-то мусором из перехода метро. Были бы жены, то они готовили вам, как мне, например. – продолжал Моргоев, демонстративно развернув свой завтрак, приготовленный женой, в котором были горячие бутерброды, вареные яйца и плитка молочного шоколада.

– А я жду, когда у нас в Ленинграде «Макдональдс», наконец, откроют. Вот ей Богу, каждое утро буду заезжать в него и брать с собой завтрак: очень хорошая вещь, говорят – и хлеб, и мясо, и сыр, и соус, и овощи. Это же полноценная и сытная еда. Тем более, обещали, что первый такой ресторан откроют то ли у метро «Невский проспект», то ли на «Петроградской». – продолжал тему утренних завтраков Всеволод, заряжая ломтики хлеба для сэндвичей в тостер, и открывая банку импортного клубничного джема.

– Я бывал проездом в Москве. Там у них в центре есть свой «Макдональдс», который три года назад открыли. Вот как в 90-ом году туда очередь в три колеса стояла, так и сейчас стоит. Там плюнуть негде: некоторые по два часа в очередь на кассу стоят, а потом стоя же едят… как лошади. Те, кто успел занять столики в ресторане, тех официанты стараются побыстрее спровадить, постоянно торопят, чтобы прокрутка мест была. Так, что, Сева, встав утром в очередь «Макдоналдса», ты точно на работу не попадешь. – пересказывал Богдановичу свои впечатления от поездки в Москву Георгий Моргоев.

– Всё равно обидно. – грустно вздохнул Всеволод. – Все первое всегда им, москвичам, нас, ленинградцев, совсем забили и затоптали.

– Коммунист в буржуйский «Макдональдс» засобирался! И где это такое видано?! – иронично подметил Терволяйнен, зная, что его старинный друг с юности причислял себя к коммунистам, сохранив верность идеалам марксизма-ленинизма даже после событий Перестройки и 91-го года. – Тогда ты уже не ленинградец, Сева, а петербуржец!

– Всегда говорил «Ленинград» и, что бы ни говорили, свой родной город так и буду дальше называть. – возражал Богданович.

– Петербуржец! Петербуржец ты! – настаивал на своем Филипп. – Ведь не хочешь в «Олюшку», что на Гагаринской улице, за блинами: туда недолго добираться.

– А я и не имею ничего против «Олюшки»: хорошее заведение, оставшееся от советских времен. Как только держатся еще?! За счет иностранцев с валютой, которых туда обязательно привозят, когда те приезжают в наш город. Блины, там, кстати сказать, хорошие: с икрой мне не очень нравятся, а вот с повидлом, сгущенкой, шоколадом, семгой, ветчиной и сыром – самое то! Вот только иностранцы мешают: все места забили. Чтобы попасть в «Олюшку», нужно место бронировать за месяц, а то и полтора. Да и то не факт, что директор отдаст место за более крупную сумму чертовому японцу или турку! И ехать туда далеко: на Чернышевскую, а потом переулками топать. – возмущался Богданович.

– Почему долго? От нашей конторы до метро Финляндского вокзала рукой подать, а там в метро прыгнул и проехал одну остановку. Наконец, такси, можно взять. – говорил Терволяйнен, разрезая большим кухонным ножом купленного в переходе метро цыпленка.

– Не хочу я на такси кататься! – отнекивался Всеволод.

– Всё ясно с тобой, Сева: просто ты хочешь капиталистической жрачки отведать. Или будешь отрицать? Давай: какая у тебя там еще еврейская отмаза? – спорил Филипп. Тем временем тосты были готовы, Богданович выкладывал ломтики горячего хлеба на тарелку и намазывал их клубничным джемом.

– Заметь, Филя, что он готов есть американские «гамбУргеры», делая ударения на «у», комментировал Моргоев, несмотря, что там мясная котлета вместе с сыром: не кошерно получается! А? Севка? А ты в «Олюшке» блины с ветчиной и сыром любишь, заказывал? Давай, признавайся!

– Я там давно уже не был… – ответил Богданович, понимая куда клонят его коллеги.

– Это как? Опять пошли еврейские штучки, Богданович?!

– Ну было дело! И не раз! Да: я ел ветчину из свинины, да еще с молочным продуктом – сыром! – не выдержал напора Всеволод.

– Бинго! Свинина с сыром! – воскликнул Терволяйнен.

– Я не настолько религиозен, чтобы все эти тонкости соблюдать. А кофе с молоком просто не люблю.

– Так бы и сказал, что не любишь, а то начал тут нам Талмуд зачитывать. – пояснил Моргоев.

– Я это так… к слову… – оправдывался Богданович.

– Типичный … хм… петербуржец! – заменив слово «еврей» на «петербуржец», язвил Терволяйнен.

– Это потому что Романова сняли с поста градоначальника. Без него город провинцией какой-то стал. Вот были бы сейчас коммунисты у власти, то в городе-герое Ленинграде была бы доступная для жителей «Олюшка» и «Макдональдс»… а может, и сразу два «Макдональдса». – подытожил Богданович.

Рабочий день понемногу начинался. У Всеволода работы толком не было, поэтому он мог позволить себе залипнуть на просмотре телевизора на кухне. Немного погодя в контору приехал шеф – Леонид Григорьевич Матвеев: мужчина лет за сорок, рослый, слегка полноватый, с вечно радушной улыбкой на лице. Несмотря на грузное телосложение в Матвееве было что-то парящее и летящее: энергия из него валила валом, он вечно шутил, балагурил, рассказывал анекдоты, а если коллеги от него уставали, то уходил в своей кабинет и трепался по телефону. Если увидеть Матвеева на улице, то вряд ли в нем можно заподозрить адвоката: он так же, как и Богданович совсем не беспокоился насчет своего имиджа, не страдал тем, чем часто страдают адвокаты – стремлением окружить себя канделябрами, завитушками в стиле барокко или антикварной коллекцией. Матвеев всегда выглядел в своей привычной манере: длинные волосы, собранные на затылке в косу, фланелевая ковбойская рубашка в клетку, рокерский джинсовый жилет с нашивками в виде логотипов любимых музыкальных групп, сапоги-казаки с массивными пряжками и металлическими вставками. Образ дополняла темно-зеленая куртка в стиле «Бундесвер», немецкое кепи, солнцезащитные очки с красным стеклом линз. Впрочем, сейчас в северной столице стояла середина мая, поэтому Матвеев пришел в контору без очков, а немецкое кепи заменила кожаная ковбойская шляпа.

После шефа на работу пришел еще один – пятый по счету адвокат конторы – Михайлов Александр Павлович. Вместе с Матвеевым они были единственными адвокатами в этой организации, которые являлись русскими по национальности. Михайлов, человек лет пятидесяти, считался в некоторой степени чудаком: немного классических костюмов эпохи застоя, по которым было заметно воздействие времени, полинявший портфель из кожзама, которому было лет не менее двадцати, набор перьевых ручек и промокашек – шариковыми Михайлов почему-то принципиально не пользовался. Он никогда не пользовался папками: все бумаги заворачивал в газеты или закладывал в развороты журналов, которые, к слову сказать, были тоже времен Брежнева. Работая с документацией, он любил использовать цветные карандаши, фломастеры или маркеры – Михайлов, казалось, этим злоупотреблял. Когда краска в фломастерах заканчивалась, он их не выбрасывал – разбавлял водой из-под крана или с помощью медицинской пипетки, накапывал в стержень спирт. В своем драном портфеле этот чудак носил еще одну странную вещь – раскладной нож «Белка», который любила городская шпана. Вот только Михайлов этот предмет использовал в сугубо мирных целях: точил карандаши – безопасные канцелярские точилки, также каки и шариковые ручки, адвокат не признавал. Были у Александра Павловича и другие «фишки»: автомобиля он принципиально не покупал – вообще не был автолюбителем. Вместе с Богдановичем, Михайлов был единственными адвокатами этой конторы, которые оставались «безлошадными». Достоверно известно, что у него была жена и даже двое детей, однако в глаза их никто никогда не видел.