Он, она и Троцкий

– А ну положила руки, чтобы я видел! – рявкнул на Евгению оперативник, севший справа от нее, и с силой ткнул ей пальцем в колено. Казарской пришлось подчиниться. С передних сидений на нее смотрели два других милиционера: тот самый в кепке и мордастый короткостриженый здоровяк с почти что юношеской щёточкой черных усов над верхней губой. Их вид стал расплываться от слез, потекшая тушь стала жечь глаза.

– Не ошиблись! – хмыкнул третий, сидевший рядом с арестованной, вытащив из ее сумки паспорт. – Казарская Евгения Александровна… это ведь ты!

– Да… я… – на выдохе выдавила из себя Евгения, хлюпая носом.

Мотор «Волги» заревел, машина крутанулась у пешеходного перехода, а затем понеслась по улицам города в неизвестном направлении.

– Зачем ты призывала к массовым беспорядкам? Ты ведь коммунистка: какого чёрта нужно было топтать могилы и поджигать патрульные машины? Или для тебя ничего святого нет? – начал допрос полноватый оперативник, сидевший рядом с девушкой.

– Вы сдурели? Это ложь! Наглая ложь! Оговор!

– Ложь?! – налилось багрянцем лицо толстяка. – Тринадцать мертвяков, трое сотрудников милиции в больнице в критическом состоянии! Хочешь сказать, что я все придумываю?

– Что?! Какие еще мертвяки? – навзрыд отвечала Евгения.

– Тринадцать трупов в морг с кладбища привезли. И не тех, кто там похоронен… это погибшие от давки и убитые в беспорядках. И все из-за тебя, сучка! Вот зачем тебе все это? Ты же женщина! Тебе домом нужно заниматься, мужем, детьми заниматься, а не той политической х*рнёй! Быстро говори, кто твои подельники и где они сейчас скрываются!

– Я ничего не знаю…

– Ну, всё! Готовься! Тринадцать человек на тот свет спровадила: теперь вышку получишь!

– За что?! Я ничего не делала! – заорала на весь салон Казарская, захлебываясь слезами. Она хотела вытереть нос, но тучный оперативник шлепнул ее по рукам.

– Положила руки обратно! Еще раз уберешь их с колена – надену наручники.

Здоровяк с усиками, сидевший на переднем пассажирском сидении, развернулся и шлепнул Казарскую по голове свернутой в трубку газетой.

– Евгения Арманд…– прочёл он псевдоним Казарской под одной и статей, где была ее фотография. – Так как твоя настоящая фамилия? Паспорт настоящий или липа?

– Настоящий…

– Что за Арманд? Это твоя девичья фамилия? Ты вообще кто по нации? Из Прибалтики что ли?

– Илюх! Она еще и фотографировала всё. – показал фотоаппарат здоровяку оперативник с заднего сиденья. – Ну, маньячка! Нравится смотреть, как люди гибнут?!

Здоровяк, которого, как выяснилось, звали Ильёй, снова развернулся и еще несколько раз отшлепал Евгению газетой по голове.

– Я же говорю: вышка этой очкастой дуре светит. Или пожизненное, как минимум. – продолжал толстяк.

– Я поняла: это политические репрессии! – многозначительно ответила девушка, смачно хлюпнув носом.

– Как? Репрессии? Сейчас тебе будут репрессии! Это тебе не Прибалтика, гражданка Арманд. – ответил опер, когда «Волга» притормозила у металлического забора, за которым виднелось невысокое здание, похожее на школу.

– Знаешь, что это такое? Это отделение милиции. Даю последний шанс вот тут во всем признаться: это облегчит твою участь. – милиционер продолжал копаться в сумке Казарской. – Тэээк! Кошелек, салфетки, помада, косметика какая-то, еще ключи… а это что? Фотопленка! Блокнот, пенал…

– Пенал? – переспросил тип в кожаной куртке и кепке.

– Пенал! Карандаши у нее тут, ручки, резинка. Обычный школьный пенал.

– Сразу видно: ё*нутая! – охарактеризовал девушку здоровяк Илья.

– Заморская жвачка! Чё? Коммунисты уже буржуйскую жвачку жуют? – расхохотался толстый оперативник. – И сигареты заморские! «Магна»… «Море»… а чё не «Беломорканал» или «Прима». Настоящий коммунист не должен же курить омуриканское.

– «Магна» – это вообще иранские сигареты. – ответила Казарская.

– «Мадэ ин Иран» – прочёл оперативник надпись из крохотных буковок. – И правда! Иран! А зачем ты куришь? Ты же девушка, а пыхаешь как армейский прапорщик!

– Хочу и курю!

– Ух ты! Таблетки! – милиционер достал из сумки пузырек с маленькими желтыми таблетками и серебристый блистер – тоже с желтыми таблетками. – Наркотики употребляешь? Может ты «колёсами» закинулась и под кайфом речи свои произносила? Для чего тебе эти таблетки?

– Это «от живота»… «но-шпа»…

– Не замужем?

– Нет.

– Что молодому человеку своему скажешь, когда он узнает, что ты в тюрьме?

– Он меня вытащит отсюда…

– Ну, хорош! – толстый милиционер вышел из машины, вытащил куртки арестованной и ее сумку. – С моей стороны выходи!

Евгения выползла из салона «Волги», и девушку повели через проходную.

– Опять проститутка что ли? – спросила оперативников дежурная милиционерша, с неприязнью оглядев задержанную. По своему внешнему виду Евгения меньше всего походила на девицу лёгкого поведения.

– Не поверишь: саму Зою Космодемьянскую поймали! – ответил здоровяк Илья.

– Осторожно! – рявкнул толстяк, когда Казарская споткнулась о ступеньку крыльца отделения милиции. Далее оформление в дежурной части. На Евгению не надевали наручники: она закрыла лицо ладонями, уперевшись локтями в притолоку «дежурки». После процедуры арестованную повели по лестнице на третий этаж, где за металлическими дверями с толстыми стеклами и кодовым замком находилась оперчасть. Евгения пыталась подсмотреть комбинацию кнопок, открывавшую дверь, но заметившие это оперативники отодвинули девушку в сторону.

Оперчасть представляла собой длинный узкий коридор, стены которого обиты пластиковыми панелями, имитировавшими красное дерево. Справа и слева – многочисленные кабинеты. Из одной двери показалась фигура начальника отделения милиции.

– Это ту самую задержали? – спросил он сослуживцев.

– Да: Казарскую-Арманд. Выловили у метро «Чёрная речка» – вот чувствовали, что кто-то из их совковой братии после всего сунется к штабу.

– В кабинет для допросов ее! – приказал полковник.

Евгению завели в одну из комнат. Покрытый пылью, прокуренный потолок, стены, окрашенные бежевой краской, драный линолеум на полу, зарешеченное грязное окно, нижняя часть которого прикрыта куском фанеры. Из убранства прикрученный к полу стол из ДСП, на нем лампа и микрофон с магнитофоном. Рядом со столом два стула: один, видимо для допрашивающего, второй приставлен спинкой к стене – для арестованного. В углу у двери шкаф, банкетка, далее расшатанное крутящееся кресло, обитое красным кожзаменителем. Над ним две драные карты – Санкт-Петербурга и Ленинградской области.

Евгении приказали сесть в красное кресло у стены с картой города.

– А ну села прилично! – прикрикнул на Казарскую оперативник Илья, разместившийся на стуле у противоположной стены.

– Без тебя разберусь как мне сидеть! – дерзила задержанная.

– Село ровно! – злобно, раскатами солдафонского рыка, крикнул милиционер. Евгения не подчинялась: она продолжала сидеть, закинув ногу на ногу, оперев голову на кулак, и поставив локоть на подлокотник кресла. Казарская даже принялась издеваться над милиционерами: на требование сменить позу начала назло болтать ногой.

– Может, ты еще тут и раскорячишься?

– Может и раскорячусь. Как будто мне за это что-то будет! – ухмылялась сардонической улыбкой девушка. – Только не говорите, что за неугодную позу есть статья уголовного кодекса.

– Хамка. – констатировал Илья.

– Меня Женей зовут, если ты забыл.

– Не тыкай мне тут!

– Не ори на меня! – завопила на весь кабинет Казарская.

– Я последний раз предупреждаю тебя… потом не обижайся. Или тебе напомнить с какими органами имеешь дело? – вскочил с места Илья, подошел к Евгении, угрожающе нависая над ней. В подтверждение своих слов он пнут ее по ногам, заставив сесть ровно.

– Органы?! А ты мне своим органом не тряси, мент вонючий!

Здоровяк не выдержал и дал щелбан по переносице очков Евгении.

– Давай! Бей меня, скотина! Подонок! Бл*дина ты ё*аная… п*дор! Может, ты еще изнасилуешь меня? Давай! Смелее! Начинай, выродок полицайский!

Оперативник хотел было ударить Казарскую, но его товарищ в коричневой куртке и кепке вовремя оттащил.

– Оставь! Не трогай её!

Угомонив сослуживца, опер в кожанке крикнул на Казарскую:

– Пасть закрыла свою, шлюха! Интеллигенция бл*дь! Это типа так материться и вести себя на журфаке учат? Хороши же у нас журналисты!

Евгения хотела что-то сказать в ответ, но кожаный не унимался:

– Только возникни мне еще хоть раз или рот свой е*аный раскрой – прикую наручниками.

В комнату для допросов вошел начальник отдела внутренних дел – тот самый полковник. Бросив взгляд на Евгению, он тут же ей продемонстрировал прозрачный полиэтиленовый пакет, в котором был выкидной нож.

– Вот такие у нас дела! – многозначительно произнес он. – В твоей куртке, между прочим, нашли. Отпечатки уже сняли – будем отправлять на экспертизу. Попала ты, девочка!

– Что это все значит? – возмутилась Казарская. – Это какая-то глупая провокация. Я журналист, между прочим. Вам же не поздоровится.

– Удостоверение журналиста мы тоже изъяли, только из другой куртки. Только никак не пойму: зачем тебе сразу две куртки?

– В том все и дело, что моя куртка только одна – та, которая джинсовая. А с мехом я нашла на улице.

– Давай, начинай заливать мне! – угрюмо ответил полковник. – Садись сюда! – приказал он. Ткнув пальцем на стул, приставленный спинкой к стене. Сам же он сел за стол, включил лампу и раскрыл папку с бумагами. Девушка послушно заняла то место, на которое ей указали.

– Я начальник этого отделения – полковник Пчелинцев. На сегодня цирка хватит, поэтому приступим к допросу. Фамилия, имя, отчество, дата рождения и место рождения.

– У вас такая короткая память? Не запомнили три строчки из паспорта?

– Имя своё назови! – прикрикнул полковник. – Мне нужно, чтобы ты сама сказала.

– Казарская Евгения Александровна, 26 февраля 1965 года рождения… Ленинград…

– Санкт-Петербург теперь у нормальных людей, а не Ленинград. Учитесь называть объекты правильно. – записывал в протокол допроса полковник. – Пол женский… семейное положение, дети…

– Не замужем, детей нет.

– Национальность…

Услышав этот вопрос, Евгения несколько оробела.

– Национальность! – давил на нее полковник.

– Еврейка… в полголоса ответила девушка.

– Чё? Правда, что ли? – заинтересовался Пчелинцев, подняв глаза на Казарскую, вглядываясь в ее черты лица.

– Правда…

Полковник достал паспорт задержанной, открыл его и сверил данные с показаниями задержанной. – И действительно: еврейка по паспорту! Идем дальше: образование…

– Высшее.

– Место работы, должность.

– Ленинздат, корреспондент.

– Интеллигенция блин! Во какая пошла: с ножом в кармане интеллигенты уже ходят! Раньше такое в карманах было только у уголовников или у шпаны, теперь журналисты докатились до их уровня. Разложенцы! – бубнил полковник. – Адрес постоянной регистрации…

– Ленинград, проспект Суслова 10 дробь 7…

– Опять? И так: город Санкт-Петербург, проспект Суслова – это вроде снова сейчас Дачный проспект?

К карте города подошел оперативник Илья, нашел нужную улицу и подтвердил:

– Карта просто старая: тут как Проспект Суслова значится. А так это Дачный проспект. – Евгения назвала парадную и номер квартиры.

– Кто с тобой постоянно в квартире проживает?

– Мама.

– Как ее зовут и какого она года рождения?

– Казарская Татьяна Марковна 1935 года рождения.

– Инвалид?

– Нет. Ветеран труда, блокадница.

– Иностранное гражданство у тебя имеется?

– Нет.

– На воинском учете состоишь?

– Состою: военный билет имеется.

– Вот это да! Она еще и военнообязанная! Да это же п*пец армии тогда будет!

– Он с ней и без меня произошел. – парировала Евгения.

Полковник проигнорировал комментарий Казарской, но спросил:

– И по какой же ты воинской специальности в случае чего?

– В качестве военного корреспондента.

– А! Фронтовую газету якобы вести будешь: понятно. На учете в нарко- и психоневрологическом диспансере состоишь?

– В этих учреждениях не состою.

– А вот это зря: ты же ненормальная девица – в двух куртках в мае месяце ходишь, ножи носишь, хулиганишь. Тебе вообще голову у доктора нужно проверить.

– Судимости были?

– Не имею.

– Значит, будут. И так вернемся к делу. Евгения, ты понимаешь в какую историю ты вляпалась? Тринадцать трупов, поджег служебного милицейского транспорта, три милиционера в тяжелом состоянии в больнице, ещё двадцать пять человек получили увечья разной степени тяжести. А ведь нам достоверно известно, что вся эта заварушка на Пискаревском кладбище началась после того, как ты во время митинга призывала к насильственному свержению конституционного строя и неповиновению властям. А также именно ты публично высказывала идеи физической расправы над высшим руководством страны и представителями демократической общественности. А потом? Как по заказу началась неразбериха, потасовка. Ты заранее к этому подготовилась? С кем ты вместе планировала эту акцию?

– Я вообще не знаю, что произошло на митинге. Да, я выступала на трибуне, но ни к каким действиям насильственного характера не призывала. Более того: я сразу поняла, что что-то произошло – люди пришли в движение, были какие-то хлопки, похожие то ли на выстрелы, то ли на взрывы. Народ начал массово покидать территорию кладбища, и я тоже.

– Что вы имеете ввиду под фразой «действия насильственного характера»? Как по- вашему: что произошло сегодня утром на Пискарёвском кладбище?

– Я честно не знаю. Предполагаю, что были массовые беспорядки.

– Массовые беспорядки… это вы понимаете. А знаете ли вы, какая статья уголовного кодекса за это предусмотрена и сколько за нее дают?

– Я еще раз отвечаю: никакого отношения к массовым беспорядкам не имею – я была лишь сторонним наблюдателем.

– Так все же эти беспорядки были, судя по вашим словам?

– Почему вы меня передергиваете? Кажется, я понятным русским языком все изложила.

– А вот нам непонятно. Если не вы сами инициировали данную акцию, тогда кто? Какое отношение к этому имеет гражданин Снегирев?

– Вы его тоже арестовали?

– А вам не все ли равно? И вообще: кто ты такая, чтобы сейчас тут допрашивать представителя власти?! – гневался полковник Пчелинцев.

– Дайте мне бумагу, и я все изложу.

Милиционеры предоставили Казарской несколько листков типографской бумаги и авторучку. Девушка, как и обещала, подробно описала, что собственными глазами наблюдала утром на церемонии. Через некоторое время ее снова вызвал полковник Пчелинцев. Войдя в кабинет, стены которого выли обиты панелями из орехового дерева, в углу стоял российский триколор, а на стене портрет Ельцина, она увидела, что полковник с кем-то разговаривает по телефону. Дав знак сесть за Т-образный стол, он отвечал кому-то на другом конце провода: «Все понял…так точно… Эээ не представляет опасности, усиленный конвой не нужен». Затем он положил трубку и опять обратился к Казарской.

– То, что ты тут написала нам – это «липа». Ты нас за дураков держишь? Выходит так, что вы, коммунисты, все такие белые и пушистые. Вот только факты говорят об обратном: потому все вы задержаны.

– Что? Я же четко написала, что мы никакого отношения к беспорядкам не имеем. К нам на всем пути подбирались представители демократов и националистов, которые всячески нас провоцировали. Однако, мы во избежание эксцессов старались никак не реагировать…

– Плохо старались! В итоге тринадцать трупов! Вот так! Ваши оппоненты дают показания, что потасовку на кладбище затеяли именно коммуняки. Кого вы подговорили угнать строительный экскаватор?

– Да вы с ума сошли! Это бред: какой еще экскаватор?! – все больше злилась Казарская.

– С помощью которого была уничтожена патрульная машина милиции, а в салоне погибло три человека. У одного из погибших был обнаружен российский флаг, которым он обмотался: хотите сказать, что не коммунисты убили этого гражданина? Вы ведь так ненавидите тех, кто чтит новые символы России!

– Это милиционер был обмотан флагом?

– Рядовой гражданин!

– Тогда у меня закономерный вопрос: как так получилось, что ваши сотрудники никак не вмешивались в явно провокационные выходки? Может, трагедии удалось бы избежать, если бы милиция выполняла служебный долг, а не политический заказ?

– Короче, всё ясно с тобой. Разговаривать бесполезно… Впрочем, с тобой будут беседовать в другом месте. Против вас возбуждено уголовное дело по статьям 70ой части 1ой, 70ой части 2ой и 79ой. А именно вы обвиняетесь в призывах к насильственному свержению конституционного строя, организации мероприятий, направленных на подрыв государственности и организации массовых беспорядков. Таким образом, в перспективе светит … аж до двадцати пяти лет.

– Что? – вскочила с места от ужаса Евгения.

– За вами, госпожа …

– Госпожой меня будешь называть, когда у меня между ног окажешься! Ко мне прошу обращаться «товарищ» или «гражданка»! И я требую сюда, прямо сейчас прокурора и адвоката! – оборвала на полуслове полковника Евгения.

– Не надо прокурора звать: он сам вас вызовет. – Полковник незаметно нажал тревожную кнопку, после чего тут же явилось несколько оперативников.

– Я имею право на звонок!

– А кофе тебе не подать? – напирал на Евгению оперативник Илья.

– Пусть звонит! – одернул коллегу полковник. – Кому будешь звонить?

– Маме.

– На… звони… – Пчелинцев любезно передал Казарской телефонный аппарат.

Евгения сняла трубку и уже хотела набирать номер, как оперативники вплотную подошли к ней.

– Вдруг ты в Северную Корею позвонишь или в Китайскую Народную Республику? Там ведь ваши: коммунисты всё еще сидят. Вот мы и беспокоимся. – прокомментировал действия милиционеров Пчелинцев.

– Не бойтесь: свой домашний номер телефона я помню хорошо. – Евгения начала крутить диск телефона. Далее пошли протяженные гудки.

– Сто пудово в посольство Израиля звонит: она же того… – усмехались оперативники.

Тем временем дома трубку никто не брал. Евгения все больше волновалась, но все еще надеялась, что мама подойдет к телефону. На другом конце провода засигналили частые гудки – время ожидания истекло.

– Сделали для тебя всё, чего могли! – развели руками оперативники, забирая телефонный аппарат у девушки.

– Я.. я…– пыталась что-то промолвить в ответ Евгения, но ее глаза опять наполнились слезами, а губы задрожали.

– Бедная мама! Теперь старуха будет тебе передачки в «Кресты» носить. – покачал головой полковник. – Скажи спасибо, что демократия и президент Ельцин даже тебе, коммунистке, дали право на последний звонок.

С портрета на стене Евгении действительно ухмылялся своей косоротой улыбкой президент Борис Ельцин. Разъяренная девушка окончательно вышла из себя и плюнула в сторону портрета главы государства. Далее она в отчаянии рванула вперед, пытаясь растолкать оперативников, но те удержали Евгению, скрутили и застегнули за спиной наручники. Буквально через несколько минут в кабинет полковника постучались. Гостями были трое конвоиров внутренних войск в пятнистых камуфляжах, высоких шнурованных берцах и с автоматами наперевес. Когда Казарскую выводили из кабинета начальника милиции, та, не дожидаясь, когда перед ней откроют дверь, с силой ее пнула ногой так, что хрустнул и зазвенел замок. Дверь распахнулась, ударившись о стену.

– И за ремонт еще вычту с тебя! – крикнул Евгении вдогонку полковник.

– Да пошёл ты, мудила! – напоследок бросила Пчелинцеву Казарская.

Во дворе отделения милиции Евгению уже ожидал грузовичок «ГАЗ». Девушку завели в кузов, втолкнули за решетку, затем напротив нее на скамейку сел один из конвоиров. Металлическая дверь автозака захлопнулась, загудел мотор, и грузовик поехал в сторону следственного изолятора №1 по городу Санкт-Петербург, в народе больше известному как «Кресты».

Когда автозак добрался до внутреннего двора СИЗО, дверь кузова опять открыли. Евгении приказали просунуть руки в проем решетки, после чего конвоир снял с нее наручники. Теперь приказали спрыгнуть из кузова вниз. Так Казарская впервые в своей жизни оказалась тут: мокрый разлинованный асфальт, десятки метров глухих кирпичных стен с крохотными зарешеченными оконцами, спирали колючей проволоки, глухой лай сторожевых собак, фигурки охранников на вышках. Девушка была окончательно сломлена: она уже не пыталась никуда бежать, она безропотно шла на заклание. Конвоиры накинули на плечи Евгении ее джинсовую куртку, а «эскимо» отдали в руки. Далее арестантку повели по просторной асфальтовой площадке в один из корпусов. Евгения последний раз втягивала носом свежий воздух и озоновый пар, исходивший от мокрого асфальта. Последний раз она видит небо родного города, последний раз она ступает прорезиненными подметками кроссовок асфальт. В эти минуты эти простые и совсем незначительные на первый взгляд вещи, показались ей так дороги: жаль только, что раньше она этой прелести не замечала.

Дальше крыльцо, за ним разверзлись ворота ада. Евгения шагнула в сумрачные коридоры «Крестов». На нее тут же обрушилась вся их тяжелая энергетика: эти стены буквально «фонили» подобно стенам чернобыльского саркофага: вот только вместо радиации, здесь была иная злая сила – страдание, боль, тоска, смерть. За почти что столетнюю историю «Кресты» подобно монстру ломали жизни, пожирали жизни. Теперь огромные кирпичные вампиры завладели еще одной жертвой.

Тут на Евгению опять надели наручники, повели по бесчисленному количеству коридоров, перегороженных решетками и постами охраны. Наконец, она оказалась в женском крыле. У входа в этот флигель в просторном холле с вертикальными, похожими на церковные, окнами, располагался массивный стол. Тут дежурили две женщины-сотрудницы в милицейской форме, которым на стол положили какие-то документы, после чего мужчины-конвоиры удалились. Тюремщицы с неприязнью оглядели новенькую, что-то вписали в серенькие бланки.

– Полных лет? – с металлом в голосе спросила старшина.

– Двадцать восемь.

– Хронические заболевания имеются?

– Да: близорукость и плоскостопие.

– Хм! – ухмыльнулась старшина в пилотке.

– Инвалидность?

– Пока нет. – предвкушая издевательства в застенках, ответила Казарская.

– Беременность…

– Нет.

– Туберкулез, гепатит, гонорея, сифилис, ВИЧ – что-нибудь из перечисленного есть?

– Такими вещами не болею.

– В настоящее время простудные или какие-нибудь острые заболевания и состояния наблюдаются?

– Я здорова.

– Какие-нибудь лекарственные препараты принимаешь?

– Нет

– Аллергические реакции есть?

– Нет.

– На учете в наркодиспансере или в психоневрологическом диспансере состоишь?

– Не состою.

– Вредные привычки…

– Курю.

– Наркотики? Алкоголизм?

– Нет.

– Склонность к гомосексуальному поведению?

Этот вопрос больше всего напугал Евгению, страх перед этим явлением буквально парализовал ее так, что она не смогла и звука выдавить из горла.

– Ну! – торопила надзирательница. – Есть или нет?

– Я т-таким н-не за-зан-нимаюсь и-и не х-хочу! – заикаясь от ужаса, ответила Евгения. – Я д-дико и-извиняюсь – хотела было Казаркая уточнить надзирательниц про женский гомосексуализм в этих камерах, но тюремщицы ее грубо оборвали:

– Здесь вопросы задаем только мы! Снимай часы, серьги, бижутерию и раздевайся полностью.

Евгения выполнила приказ.

– Это что? – спросила старшина, увидев у Казарской на шее серебряную цепочку с шестиконечной звездой Давида – подарок мамы.

– Это религиозное…

– Национальность еврейская? Ты иудейка?

– Так точно…

– Тогда в камеру к азербайджанкам и узбечкам не сажать, а то… ЧП будет. – шепнула старшина двум тюремщицам в камуфляже – те сидели на банкетке, о чем-то болтали между собой и никакого внимания на досмотр не обращали.

Сержант, что помогала старшине, обыскала вещи Казарской, затем повернулась к арестантке и прикрикнула:

– Полностью раздевайся!

– Догола? – уточнила Евгения.

– Да: догола. Цепочку снимай тоже.

Казарская подчинилась, отдав и серебряную цепочку. Девушка не была набожной иудейкой, она вообще нередко критиковала религию и все, что с ней связано. Себя же публично называла атеисткой, хотя глубоко в душе допускала существование Бога. Теперь же: эта цепочка со звездой, которую ей подарила мать, стала символом прошлой, свободной жизни. Отдав Маген Давид тюремщицам, в сердце у Евгении даже защемило: жестокая судьба отняла то, чего девушка тяготилась, но как же это больно! Оборвалась последняя ниточка!

– И носки тоже снимай! – рычала сержант.

Пришлось сделать и это, оставшись стоять босиком на холодном кафельном полу, пока надзирательницы осматривали саму Евгению, и вытаскивали шнурки из ее кроссовок и брючный ремень из джинсов.