Он, она и Троцкий

– «Ждут перемен» они… черти! – со злобой процедила сквозь зубы Евгения, услышав, как из-за ёлок доносится песня Виктора Цоя. Она ждала своей очереди, чтобы выйти к трибуне, а пока что наблюдала за происходящим.

– Так кто им мешает теперь? Два года прошло, а мертворождённый младенец «новая Россия» так и не задышал. – поддерживал Евгению ее друг Александр Блохин. – Помнится, что через два года после Победы советская власть карточки отменила, а чего добились демократы за тот же календарный период? И это при том, что им повезло: не нужно справляться с последствиями войны.

– Ты не понимаешь: к 1994-му году они обещали уровень жизни как в Канаде и Швейцарии. Ага: мы видим, как страна несется в эти райские кущи. У демократов остался один год: сроки поджимают! – иронизировала Евгения.

– Уверен, что ничего хорошего через год нас не ждет. Мы уже привыкли к тому, что каждый год хуже предыдущего. Ну, тогда нам-коммунистам, придется проще: демократы вместе с Ельциным обещали, что лягут на рельсы, если народ обнищает. – поддакивал Александр, надвигая козырек будёновки, спасаясь от яркого майского солнца.

– А мы и не против: рельсы, если что, готовы… начищены до блеска! – расхохоталась Казарская.

В это время ситуация накалялась. На дальних аллейках Пискаревского кладбища демократы и националисты пошли вразнос. Все началось с того, как один высокий, статный демократ в кожаном пиджаке подошел к пожилому ветерану в форме полковника вооруженных сил и очень вежливо попросил отдать ему красный флаг с серпом и молотом. Старого офицера было трудно смутить: он, пользуясь моментом, высказал хлыщу в кожанке всё, что о нем думал. В ответ на это демократ залил старику лицо перцовкой из баллончика. Полковник упал на землю, взвыв от рези в глазах, а ликующий демократ тут же выхватил у него из рук красный флаг, и, вознеся его над головой, как трофей, понеся к своим.

Творились и другие бесчинства: демократы, одетые в рокерские сапоги и нарукавники, тушили сигареты об обелиски, хлебали пиво, а недопитые остатки алкоголя выливали прямо на обелиски. Другие разбрасывали цветы, лежавшие на могилах, рвали и топтали венки. Вездесущие скинхэды разрисовывали надгробия краской из пульверизаторов. Это даже не всегда были нацистские свастики: зачастую они изображали пятиконечные звезды, серпы и молоты и надписи «СССР», стараясь выдать акты вандализма за деятельность левых активистов. Не отставали от своих русских единомышленников и украинцы: те прыгали на могилах, распевая кричалку «Кто не скачет, тот москаль». Некоторые гости из славянской республики воинственно маршировали по аллеям Пискаревского кладбища, выкрикивая «Слава Украине», стуча в грудь кулаком, пиная ногами надгробия. Их русские собратья подхватывали бандеровское приветствие, отвечая «Героям слава». Это не могло не вызвать ответную реакцию коммунистов: так группки противников толкались, ударяли друг друга кулаками в плечо, срывались на нецензурную брань, но тут же сбавляли градус – рядом были наблюдавшие за всем, но не вмешивающиеся милиционеры. Самые напряженные стычки происходили между мотоциклистами: это напоминало какой-то странный рыцарский турнир. Конями, закованными в латы, служили двухколесные машины. Коммунисты и неофашисты разработали для себя некоторое подобие униформы, чтобы мгновенно отличать своих от чужих: скинхэды одевались в кожаные укороченные куртки со стоячим воротником или без воротника, на голове армейские шлемы, у которых иногда поля были заломаны на манер немецких «щтальхельмов», сами шлемы нередко украшались двойными молниями СС, черепами или наклейками в виде андреевского флага; коммунисты выбрали для опознавания куртки-«эскимо», на голове обычный мотоциклетный или хоккейный шлем, в отличие от нацистов, коммунисты шлемы ничем не украшали. Так «рыцари» на двухколесных конях гонялись друг за другом, размахивая цепями, утяжеленными амбарными замками или самодельными палицами, иногда мотоциклисты сходились в поединке, норовя порезать друг друга раскладными ножами.

Пока на дальних аллеях Пискаревского кладбища шли «бои местного» значения, в которые все больше и больше вовлекалось людей, митинг у обелиска Мать-Родина продолжался. Пришел черед Евгении Казарской. Появление известной в левых кругах агитаторши и журналистки, вызвали аплодисменты у собравшихся. Девушка поднялась на трибуну, поправила стойку микрофона и принялась произносить речь. Она говорила без бумажки, по памяти. Ее выступление практически подошло к концу, когда она произнесла: «Демократы! Вы обещали лечь на рельсы, если народ обнищает? Мы обнищали… а рельсы давно начищены до блеска!»

В это время прозвучало несколько хлопков. Люди стали оглядываться, галдеть. К трибуне подошли несколько милиционеров и приказали завершать митинг. Делать было нечего: пришлось подчиниться стражам порядка и спуститься с трибуны, так и не закончив речь. Снегиреву, еще нескольким организаторам мероприятия и самой Евгении было приказано отойти в сторонку для проверки документов. Казарской это хоть и показалось подозрительным, но она все равно направилась к группе стоявших поодаль милиционеров. Вот тут все и началось: вдали послышались крики, звон бьющегося стекла, рев мотоциклетных моторов. Митингующие, которые по приказу милиции, организованно и мирно покидали Пискаревское кладбище, в одну секунду превратились в неуправляемую толпу.

Евгения не могла понять, что толком произошло, так как находилась вдали от эпицентра происшествия, но догадывалась, что это или потасовка с демократами и националистами или ОМОН начал колотить коммунистов. Девушка двигалась в потоке толпы, едва успевая переставлять ноги, чтобы не быть затоптанной.

А в это время ситуация на кладбище приняла опасные обороты. Дошедшие до высшей степени алкогольной кондиции бритоголовые и активисты «С.С.С.Р» от локальных столкновений перешли в откровенную рукопашную. Милиционеры патрульно-постовой службы, кроме дубинок, больше ничем не вооруженные, бросились в бегство первыми с территории кладбища. ОМОНовцы держались чуть дольше, они даже сделали несколько предупредительных выстрелов из автоматов Калашникова, но большинство, так же, как и патрульные не были вооружены, а дюралевые щиты и дубинки не смогли остановить превратившуюся в чудовище толпу. Закидываемые дымовыми шашками и взрывпакетами ОМОНовцы таже обратились в бегство, побросав элементы экипировки, которые тут же стали трофеями дерущихся.

Толпа левых и правых стояли друг напротив друга, ожидая команды от своих вожаков вцепиться друг другу в глотки. Неонацисты и демократы мяли руками жестяные банки из-под пива и бросали их в коммунистов. Те, закатывали рукава, наматывали цепи на кулаки, доставали из карманов кастеты и раскладные ножи. Затем под всеобщий вой боевых кличей, две стихии ринулись друг на друга. Прыткие, натасканные в уличных потасовках скинхэды быстро взяли боевую инициативу в руки и начали теснить силы социалистов. Последним даже не помогали отнятые у ОМОНа щиты. Оттаскивая своих раненых, левые отступали под победный рокот ультраправых. Теперь толпа двинула назад, и Евгении, которая не видела, что происходит, теперь отступала в противоположном направлении – к обелиску Мать-Родина.

Ситуация изменилась, когда коммунисты добрались до брошенных милицией металлических заграждений и решетчатого забора. Участники боя вырвали его из земли, и, прикрывая свои ряды таким вот щитом, пошли в контратаку на неофашистов и демократов. Те, приободренные отступлением коммунистов, нарушили свои ряды, за что вскоре поплатились: левые оттеснили правых решетками, а затем принялись давить противников. Демократы и неофашисты падали на землю, коммунисты наваливали на них тяжёлые чугунные прутья и шли по ним в бой, как по мосту. Под металлическими решетками, давившими внутренние органы, ломавшими кости раздавались крики, стоны, хрипы, мольбы о помощи. А коммунисты продолжали идти вперед, выдавливая противника с территории. Чтобы спасти ситуацию, правые выпустили вперед свою «кавалерию» – мотоциклистов. В ответ на это коммунисты наставили вырванные из земли заборы заостренными верхушками вверх. Напарываясь на импровизированные «копья», бритоголовые байкеры штабелями летели на землю. Наступавшие коммунисты тут же принимались топтать и пинать неонацистов ногами. Добрались также и до участников «музыкального митинга»: поклонников Цоя и Талькова били по чём зря, нередко обрушивая им на головы их же гитары.

Победа у левых была почти что в кармане, если бы в дело не вступила едва пришедшая в себя милиция. Под вой сирен и хриплые крики в мегафоны, установленные на бортах, на центральную аллею Пискарёвского кладбища ворвались два автомобиля: сине-желтый микроавтобус РАФ с надписью «дежурная часть» и патрульные «Жигули». Предупреждений милиционеров уже никто не слушал, да и не собирался. Первым на себя принял удар «РАФик» дежурной части. Отступающие неофашисты и демократы тут же прострелили ему колеса и лобовое стекло. Милиционеры принялись вытаскивать из-за руля товарища, у которого вся голова и рубашка были залиты кровью. Это и спасло им жизни: одна из шашек влетела в салон микроавтобуса, после чего тот вспыхнул. Брызнули в стороны осколки плавящегося стекла, из бензобака прыснул искрами бензин, который тут же смешался с вытекшим под днище маслом, отчего произошел еще один взрыв. От яркой вспышки и оглушительного хлопка задние ряды отступающих правых молодчиков попадали на землю, получив ожоги кожи и разрывы барабанных перепонок. Энергией взрыва с петель сорвало водительскую дверь микроавтобуса – ее приподняло вверх, а затем она, кувыркаясь и горя в воздухе, словно древесный лист, рухнула на одну из могил, сбив красную пятиконечную звезду и расколов надгробие.

Милиционеры, ехавшие в «Жигулях» растерялись, будучи окруженные несущейся на них толпой и отступающими товарищами, тащившими раненого водителя «РАФика». Кто-то из бритоголовых вскочил на капот милицейского автомобиля. Под его тяжелыми сапогами с металлическими набойками и белыми шнурками крышка капота тут же прогнулась. Этот громила, с оголенным мускулистым торсом, и обвязанный бело-сине-красным триколором, на манер казацкого кушака, был вооружен монтировкой, которую и пустил в ход, кроша вдребезги лобовое стекло автомобиля. Его подельники буквально выволокли милиционеров из окруженной машины, сбили с головы фуражки, начали срывать со стражей порядка погоны, выхватили из кобуры табельные пистолеты. Потом патрульных повалили на землю и стали бить. Когда милиционеры полностью обессилили, то неонацисты принялись прыгать на их телах в знак победы.

«Жигули» патрульно-постовой службы теперь оказались в руках правых. На их счастье милиционеры оставили ключи в зажигании. Теперь воодушевленные демократы и неофашисты получили настоящий таран: они расступились, чтобы сделать коридор, а затем на большой скорости врезались на захваченной милицейской машине в толпу наступавших коммунистов. Несколько человек отлетело в стороны, другие же попали под колеса и были раздавлены. Правые молодчики быстро переключали коробку передач, сдавали задним ходом и снова таранили автомобилем толпу. Делу не помогли и подоспевшие на помощь мотоциклисты с куртках-«эскимо» и в хоккейных шлемах. Так несколько байкеров были сбыты «Жигулями».

Коммунисты остановили свое наступление. Теперь они решили атаковать правых с флангов, рассосредотачиваясь по аллейкам и еловым посадкам кладбища. Задние ряды, в которых была и Евгения, все еще не видели всех подробностей происходящего. Единственное, что они догадались о массовых беспорядках, когда вдали послышались милицейские сирены, а затем прогремело два хлопка взрыва. Когда же левые ринулись влево и вправо от центральной аллеи, стадному чувству поддалась и Евгения. Она бежала, перескакивая через могилы, лишь с одной мыслью: лишь бы вырваться с территории кладбища и не попасться милиции… вот это материал для репортажа!

Как выяснилось, так думала не только она одна. Многие коммунисты разбегались, зная, что милицейское подкрепление в конечном счете разгонит беспорядки. А чтобы тебя в них не уличили, то нужно ничем не выдавать себя в толпе и выбросить все, что хоть как-то идентифицирует тебя как активиста какой-либо политической организации. Некоторые выбросили по дороге к забору кладбища буденовки, красные шарфы, флаги, значки. Кто-то скинул с себя куртку-«эскимо». Евгения подняла ее – она оказалась мужской и несколько для нее великоватой. Но девушка боялась, что она фигура довольно известная в левых кругах, а милиция, которая решила проверить у нее документы, точно «срисовала» ее приметы и в чем она была одета. Пришлось поверх джинсовой куртки накинуть и «эскимо». Перед Евгенией несколько человек ловко перемахнули через забор кладбища. Но для несколько неуклюжей Казарской эта задача показалась не из простых. Девушка кое-как вскарабкалась по кирпичным выступам, цепляясь за прутья. Несколько раз ее кроссовки предательски срывались, но Евгения изловчилась добраться до верхушки забора. Теперь нужно как-то перемахнуть на другую сторону. Для этого необходимо перекинуть хотя бы одну ногу. Евгения развалилась на прутьях забора, словно сарделька, наколотая на вилку. Немалых сил стоило задрать ногу и не порвать джинсы. В это время мимо забора по тротуару проходил какой-то гражданин, который с ужасом посмотрел на раскорячившуюся на заборе девицу в двух куртках и в запотевших очках.

Шов джинсов все же треснул, да с таким звуком, что это гражданин испугался и забежал вперед, ускорив шаг. Евгения, повиснув на прутьях забора, в тот момент напоминала ленивца. Сходство с этим животным ей добавляло то, что она так же медленно и осторожно щупала ногами перекладины забора. И всё-таки получилось: девушка прыгнула на асфальт тротуара. Ее найденное на кладбище «эскимо» было перепачкано чем-то черным. Ладони тоже окрасились в черный цвет от прутьев забора, за которые она хваталась. Но это все ерунда: главное, что она смогла вырваться. Евгения отряхнула руки и ринулась к близлежащей зебре пешеходного перехода.

Пока Казарская отрывалась от возможной погони, произошла развязка событий, развернувшихся на центральной аллее Пискарёвского кладбища. У самого входа возле Проспекта Непокоренных находился пруд, рядом с которым проходили какие-то ремонтные работы. В выходные тут рабочих не было, зато имелась сложенная брусчаточная плитка и экскаватор. Неонацисты и демократы тут же бросились разбирать плитку, чтобы использовать ее как метательные снаряды. Но и коммунисты не отступали. У последних был важный козырь, который и предрешил исход битвы: рабочие. Ультраправые бритоголовые молодчики, футбольные фанаты и пьяные интеллигенты с гитарами не знали, что делать с экскаватором. Зато работяги, пришедшие на мероприятия в честь 9-го мая, сразу смекнули. Один пролетарий ловко вскочил на гусеничные тракты экскаватора, разбил окно кабины, открыл изнутри дверь. Напрасно неонацисты и демократы бросились к машине, чтобы вытащить оттуда рабочего: тот хорошо знал свое дело. Лихой пролетарий чувствовал себя в кабине этой машины словно рыба в воде. Он мог переключать рычаги и жать педали едва ли не с закрытыми глазами.

Зато в широко открытых глазах праваков был ужас, когда монструозная желто-оранжевая машина, вооруженная ковшом, ринулась на них. Демократы и неофашисты разбегались кто куда, спасаясь от гусениц экскаватора. Тем временем рабочий переключал рычали, размахивал ковшом, круша ряды врагов рабочего класса и государства. Не помог им и трофейный милицейский автомобиль: те слишком поздно заметили прущую напролом строительную машину. Молодчики попытались сдать задним ходом, но над «Жигулями» уже навис ковш. Лишь одному из неофашистов удалось выскочить из салона. Его же подельники только успели вскрикнуть, когда ковш опустился вниз, разрывая крышу «Жигулей» металлическими зубьями, а тяжелые гусеничные тракты стали подминать под себя хлипкий кузов.

Глава 2

Евгения Казарская забежала на территорию одной из школ, расположенных в кварталах вдоль Меншиковского проспекта. Она была в растерянности, так и не успев понять, что толком произошло. Девушка села на скамейку близ школьного стадиона, достала из сумки фотоаппарат, на который она успела сделать несколько снимков. Евгения извлекла пленку и просмотрела ее на свет: ничего интересного или сколько-нибудь проясняющего. Проявленная пленка не принесла бы ничего полезного для репортажа. Как бы то ни было, но сейчас нужно решить куда направиться дальше. Казарская не могла с этим окончательно определиться: или домой, или в штаб МОК.

Никакой погони не было, поэтому девушка спокойным шагом направилась к проспекту Руставели. Погруженная в свои размышления, она не заметила, как у подземного перехода к железнодорожной станции появился пеший милицейский патруль. Казарская спешным шагом сбежала по лестнице вниз и затаилась за углом. Тем временем, милиционеры остановились возле перехода, уселись на парапет, о чем-то болтали, смеялись. Евгения решила отсидеться внизу, несмотря, что тут было довольно мерзко и темно: плафоны фонарей разбиты, сам переход залит мерзкой слякотью, лужами мочи, повсюду битые стекла, бутылки, обрывки газет, окурки. У противоположного выхода на картонке, поджав ноги к животу, спит то ли бомж, то ли алкоголик. Чтобы не так сильно ощущать смрад, Евгения достала из кармана пачку ментоловых сигарет, чиркнула зажигалкой. Крошечный султанчик света вспорхнул во тьме. Вдоль противоположной стены поскакали темные меховые шарики – крысы, напуганные огнем. Казарская щелкнула крышечкой зажигалки, и подземный переход вновь погрузился во тьму. В конце тоннеля храпел бомж, в лужу мочи радостно повизгивая, шлепнулись крысы, оказавшись в столь ими любимой темноте. Евгения продолжала стоять за углом, затянулась табачным дымком «Моря» с мятными нотками.

Вдруг о ступеньки перехода что-то со звоном ударилось. Послышался звук бьющегося стекла. Затем Евгения услышала, как постепенно глуше становился стук башмачных каблуков, вскоре уже болтовня и смех милиционеров стих. Они ушли. Казарская начала выбираться из перехода. Поднимаясь по ступенькам, она увидела рассыпанные осколки прозрачного стекла и этикетку – это милиционеры, которые тут были, пили водку, а затем разбили пустую бутылку о ступени.

Евгения направилась в сторону Проспекта Науки, норовя добраться до станции метро Академическая. По улице ходили трамваи, но девушка не рискнула ими воспользоваться: вдруг патрульные начнут облаву на транспорте. Погода была солнечная, майское небесное светило все больше разогревало воздух – заодно можно неплохо прогуляться пешком. По проспекту пронеслось автомобилей несколько передвижных милицейских групп с включенными сиренами. На подходе к вестибюлю станции метро тоже были патрули, стоял микроавтобус дежурной части. Патрульно-постовая служба милиции проводила выборочную проверку документов, проводила досмотр. Пассажиры, выходившие из трамваев у станции, тут же попадали в руки милиции, которая требовала показать документы. Было ясно, что на Пискаревском кладбище что-то произошло. Вполне вероятно, это могли быть массовые беспорядки. Евгения мысленно похвалила себя, что не купилась на поездку на трамвае – иначе ее уже бы сажали в желто-синий микроавтобус. Девушка развернулась, и побрела в обратную сторону. У одного из переулков ее окликнули таксисты, скучавшие без клиентов. Ехать домой на Дачный проспект через весь город – дорого, в штаб партии до Старой Деревни – рукой подать. Евгения отвергла навязчивые зазывания, и решила пройти кварталами до следующей станции метро – Гражданский проспект. Конечно, никто не гарантировал, что и там может быть милицейская засада. Казарская решила, что если оно будет так, то плюнет и раскошелится на такси.

Еще немного, и Евгения добралась до очередной станции. Рядом с вестибюлем находился автовокзал, загруженный прибываемыми и отъезжающими цветными маршрутками-«РАФиками», заляпанными грязью «Волгами» таксомоторного парка и частным транспортом шоферов-бомбил. Тут же неподалеку многочисленные торговцы разложили на деревянных ящиках свой нехитрый товар: резиновые китайские детские игрушки, лотки с сигаретами, склянки с сомнительной спиртосодержащей жидкостью. На горизонте высокие бетонные коробки панельных кварталов, и пустыри, где грязь и глина потихоньку зарастала молодой майской травой: мощные силы природы брали свое, невзирая на раны, нанесенные человеком – куски бетона, металлические прутья, торчащие из земли, лужи засохшего технического масла, вытекшего из ржавеющих остовов разобранных на запчасти автомашин.

Где-то рядом за этими рядами панельных домов проходила черта Санкт-Петербурга: дальше к мегаполису вплотную прижимался городок под названием Мурино – с него начиналась Ленинградская область. Здесь, на окраине, всегда было много народу: одни ехали в большой город, другие наоборот – из города на свои дачи. Поэтому вестибюль станции метро Гражданский проспект представлял собой бесконечное столпотворение: неиссякаемые потоки человеческого моря, сумки, чемоданы, тележки. Евгения втиснулась в толпу, которая увлекла ее в подземный переход, а далее в стеклянные ворота – вход на платформу. Девушка мельком заметила в переходе двух милиционеров, которые рассматривали какие-то листы типографской бумаги, потом поднимали глаза, всматриваясь в текущую толпу, а затем снова глядели на бумаги. У Казарской душа ушла в пятки, но милиционеры не обратили на нее никакого внимания. Да вообще можно ли кого-либо высмотреть в этом столпотворении?

Евгения нащупала в кармане жетон, опустила его в турникет, и прошла к платформе. Станция была загружена до отказа: курочке клюнуть негде. Из тоннеля выехал электропоезд, ехавший с конечной станции Девяткино, что на территории Мурино. Подходя к Гражданскому проспекту, вагоны уже были забиты пассажирами. Стоило дверям только распахнуться, как толпа с платформы ринулась внутрь, потеснив недовольных, ехавших от Девяткино. Проезжая через станции Академическая, Политехническая и Проспект Мужества, Евгения тревожно оглядывалась по сторонам, однако ничего странного не происходило, будто события на Пискаревском кладбище прошли практически бесследно.

Казарская по-прежнему не могла определиться, куда ей ехать. По прямой линии можно было добраться до конечной станции Проспект Ветеранов, а оттуда рукой подать до дома. Евгения не хотела лишний раз тревожить маму: она ведь явно перенервничает, когда увидит по телевизору репортаж о происшествии на Пискаревском кладбище. Но и бросить товарищей она не могла. Что с ними случилось? Где они сейчас? И что вообще произошло на кладбище? Если начались облавы и аресты, то Евгению милиция могла подкараулить возле дома – не просто же так они интересовались ее документами. Засада могла быть и у штаба МОК, но стремление скорее сделать заявление, собрать материал для репортажа, повлияли на конечный выбор: на Технологическом институте Казарская пересела на синюю ветку метро. Усмотрев освободившееся место, она тут же плюхнулась на сиденье: Евгения очень устала после всех приключений, поэтому на несколько минут закрыть глаза – весьма хорошая фора. Механический стук колес электропоезда, пропахший креозотом ветер из открытой форточки: девушка погрузилась в дремоту. Её поверхностный сон прервал голос из репродуктора «станция метро Чёрная речка». Казарская тут же проснулась, вскочила с места и рванула на платформу станции.

Выйдя на улицу, Евгения опять прикурила, прикидывая каким путем лучше добраться до штаба: по улице Савушкина или по Приморскому проспекту? Рядом с вестибюлем метро было множество киосков и лотков со всевозможной дребеденью. Казарскую заинтересовал развал с видео и аудиокассетами. Тут толпилось особенно много народу, а два продавца едва успевали выслушивать пожелания покупателей, постоянно роясь в картонных коробках в поисках нужной кассеты. Увлекшись разглядыванием товара, Евгения поздно заметила, как позади нее послышался топот ног.

«Оп! Оп! Оп!» – прохрипели мужские голоса, и крепкая рука, схватив Евгению за плечо, потянула девушку в сторону. Будто материализовавшись из воздуха, перед ней выросли три здоровенные мужские фигуры. Один из незнакомцев по-прежнему удерживал Казарскую за плечо, другой вырвал сумку из рук, третий – в коричневой кожаной куртке и рабочей клетчатой кепке, сунул девушке в лицо небольшую книжицу. Остальные двое тут же последовали примеру типа в кепке. Евгения была настолько шокирована и обескуражена, что едва ли адекватно соображала. Она толком не запомнила внешности незнакомцем и их имен в книжечках. Единственное, что четко прочли близорукие глаза Евгении – «МВД России».

Три милиционера подвели Казарскую к серой «Волге» 31029, стащили с девушки обе куртки, оставив ее в джинсах и футболке с коротким рукавом. Шустрые руки оперативников мигом проверили складки и карманы, достали связку ключей.

– От чего ключи?

– От моей квартиры! И вообще: вы меня с кем-то путаете! Требую отдать мне мои вещи и сумку! – резко ответила Евгения. Но милиционеры ее не слушали. Открыв дверь «Волги», они затолкали девушку на заднее сиденье. Казарская хотела было дернуть ручку, но дверь оказалась заблокирована.