Конец «черной тропы»

Приихали три козаки…

Протяжно, жалобно откликнулась Хивря, узнав по голосу хозяйку.

Расчувствовавшись, Мария бросилась к ней, с разбегу схватила за уши, хотела чмокнуть в лоб, да не успела, буренка от неожиданности метнулась в сторону, набычившись и вылупив удивленные глаза.

– Ты чего вспугнулась, дуреха моя, Хивря, – протянула к ней руку Мария, погладила между рогами. – Куда нам с тобой шарахаться? Обе мы на привязи, с петлей на шее. У меня она, поди, скорей затянется.

Артистка привычно, будто машинально, прощупала ремешок на шее коровы, оглянулась и изъяла из тайничка складную металлическую пластинку, а из нее сложенный в полоску «грипс». Водворив пластинку обратно, спокойно развернула бумагу, прочитала: «В больницу Торчина доставлен Скворец – связной Угара. Пулевое ранение в голову. Сделана операция, живой. Под охраной безпеки. 1040».

Сложив донесение и завернув в шелковый, из парашютного полотна, платочек, Мария сунула его в привычное место, где уже лежало другое сообщение, поважнее, полученное ею утром в спичечном коробке от продавца табачного киоска.

«Застану ли Зубра? Неужели смотался после встречи со мной», – думала Артистка, рассчитывая передать с ним для Хмурого и четко выполненное поручение о подполковнике Стройном – она не сомневалась, что Варвара добудет нужные ей сведения о чекисте, – и важное сообщение о расположившейся в Луцке воинской части.

С чувством исполненного долга Артистка раньше срока подходила к дому Варвары, игриво напевая: «Светит месяц…»

– О, веселая ты какая, как всегда, любо-мило с тобой, все болячки спадут, – встретила ее Варвара. – Легко живешь, Маша, завидно аж. А тут, тьфу!

Зло отставив чугунок с кашей, Варвара села на табурет, опустила руки, устало сгорбилась, уныло и как-то безучастно посмотрела на Марию, что та даже не решилась завести разговор о том, зачем пришла.

– Правда, что ли, базар теперь будет не до пяти, а до семи вечера? – удивила вопросом Варвара. – Постановление, говорят, властей есть, чтобы народ после работы мог поесть купить. Карточки вроде собираются отменить.

– Не слышала, – соврала Мария, не желая тратить время попусту, однако заметила: – Тебе-то что, дня мало? Да и бываешь ты на базаре не каждую неделю.

– А я, может, хочу, как и ты, свободней жить – на людях веселей!

– Дура ты, дура, Варвара! Базар – не цирк, какое там веселье, – и перевела разговор на нужное ей: – Ты ходила, что там мой подполковник?

Поджав губы, Варя некоторое время сидела молча. Потом поставила чугунок на шесток, повернулась к Марии.

– Верно, он там работает, в безпеке, подполковник, – заговорила она, щуря глаза, как бы припоминая. – Живет у Степаниды со вчерашнего дня, много не болтал о себе, жена у него красавица, дочка девица большая.

– Откуда известно, жена какая? Он же тут один, никого не привез, – напористо выразила сомнение Артистка.

– Степанида говорит, он с портретом жены приехал, как с иконой вошел к себе в комнату. Посуди, любит или нет.

Мария испытывающе прицелилась к Варваре, глаза ее полумигнули и догадливо раскрылись.

– Она заподозрила, что ты влюбилась, этакую фантазию и подсунула, чтобы отшить, – поверила в свое подозрение Мария. И тут же усомнилась: – А там кто его знает, может, у военных его породы так заведено – вместо иконы. Ты давай, говори.

– Ну серьезный, обходительный, все верно. Степанида подтвердила. Чай любит. Чистоплотный. Утром бреется, наверное, одеколонится. Не храпит.

– На кой мне черт его храп? Откуда он, зачем тут, какое настроение, не жаловался ли на что, – нетерпеливо оттараторила Мария и сбавила тон, плеснула улыбкой, мягко попросила: – Ты, Варя, говори, говори, у меня ведь, понимай, нетерпение. Скоро на свидание, а мне уж чего-то и неохота.

– Ты и не ходи, посиди у меня. Разбередила сама себя.

Мария поднялась.

– Нет уж, пойду, провожу своего в ночную и как раз успею. Думаю, малость подождет. А когда он на работу уходит, не спросила?

– Какая разница, он же тебе не с утра, а вечером нужен. К тому же твой подполковник уехал на машине. Забежал домой и уехал. Трое еще с ним были. В гражданском. Он, видать, переодеться приезжал. Зеленая машина, военная легковушка. Не веришь, я номер специально запомнила: «ЛН 08–71».

– Он мне говорил, – медленно произнесла Мария, сдерживая восторг, – ну, что если уедет, тогда завтра, в то же время встретимся. Спасибо тебе. Пойду, а то мой проспит.

Варвара проводила ее, сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. И все же рассмеялась, когда хлопнула наружная дверь. Считала, что здорово разыграла молочницу насчет любимой жены подполковника, потому что к Степаниде не заходила – некогда ей было. Но мельком видела, как та провожала своего постояльца. А номер машины она запомнила, сама не ведая, зачем.

14

Поспать Зубр любил. За нынешнюю крутую зиму так разбаловался, что поражал своих охранников. Одно время он, казалось, спал круглосуточно и не высовывал носа из лаза бункера. Правда, для этого была причина – болел.

Назавтра в ночь Гринько собрался идти на встречу с Хмурым. Предстояли нелегкие ночные переходы, а впереди – неизвестно еще какое устройство на «временное жительство», потому Зубр заранее набирался сил.

Он не велел Яшке будить его, в схрон не полез, а завалился, не раздеваясь, в маленькой боковушке и надрывно захрапел. Лишь к вечеру утих и с темнотой поднялся бодрый, сдержанный.

Вообще, за эти несколько дней с него сошла зимняя схронная желтизна, выглядел Зубр вполне сносно – так и отметил он про себя, глядя в зеркало. А из головы не шла предстоящая встреча с краевым проводником Хмурым, к которой он уже достаточно подготовился, чтобы выглядеть осведомленным и деятельным.

Еще вчера Яшка доставил из тайников связи «грипсы» с информацией. Да еще оставалась надежда получить свежие вести от пронырливой Артистки.

– Сова вернулся? – спросил Гринько у подвернувшейся Явдохи.

– Туточки, в низочке. Позвать?

Увидя вошедшего в боковушку Сову, Гринько аж поморщился: тот был лохматый, с помятым немытым лицом, да еще с седловидным носом – кнопочкой, над которым навис мощный лоб.

– Будь здоров, друже Зубр! – поприветствовал Сова, дернув назад плечами.

– Здоровьичка и тебе. Садись. Пил вчера?

– Не здесь же оставлять, – не подымая глаз, откровенно ответил эсбист.

– Ну смотри, – с угрозой произнес Гринько и сразу о деле: – Видел? Докладывай!

– Привел, в схроне почивает. Кра-си-вая! Муська-муха. У нее талия, как у осы.

– Ты мне прекрати кобельи замашки в докладе! По делу говори. – Зубр слышал о привлекательности чернявой врачихи и сейчас захотел ее увидеть, принять спасительное участие в ее судьбе – тридцать лет бабенке! Он и дальние виды имел на нее.

Сова подобрался.

– Привел в сохранности, не расспрашивая, это дело ваше, хозяйское.

– Ну, будет! В схрон не спускайся, полезай на горище, понаблюдай. Артистка вот-вот должна прийти, не мешай. Через два часа уйдем, понял?

Алекса всхлипнул и с кулаками набросился на Дмитра, когда тот, долговязый, наполовину влез в схрон. Но ударил слегка, а потом ухватил под мышку своего, можно сказать, единственного на белом свете дружка и засуетился, изливая:

– Бросили, думал. А куда я? Тут с ума один сойдешь. Есть будешь?

– Давай, – уселся на место Зубра в уголке Дмитро. Его снисходительное старшинство, покровительственный тон в голосе Алекса охотно принимал – без верховодства не знал куда шаг ступить.

Ради такого случая он, обрадованный, достал колбасы, припрятанный кусок рафинада, несколько уцелевших, по краям разрушившихся сухарей, машинально извлек опротивевшее изжелтевшее сало.

– Как там на людях? – поинтересовался он.

– Каких людях? Я не был на них, – ощипывая с колбасы густой белый налет, ответил Дмитро. – Тут вроде дома, привыкли с тобой. А там пошикарней, да звуки вроде не те, уши на макушку лезут.

Оба голодно чавкали.

– Куда пойдем, мне можешь сказать? – решился спросить Алекса и в оправдание любопытства добавил: – Все равно ж скоро выходить.

– Почему же не можно, сам Зубр велел сначала обговорить все в закутке, чтоб наверху, когда пойдем, ни звука, кроме сигнала для связи из угла губ, вот так, – водянисто, будто в мундштук трубы, дважды коротко прыснул Дмитро и уточнил: – Ночью далеко слышно, громко больно не надо.

– Мы что, врозь пойдем, зачем сигнал? – не понял Алекса.

– Не торопись, объясню. Пойдем ночью, проход проверим полем и лесом. Надо прощупать, нет ли постов-засад. Идти будем заходным манером: то я тебя обхожу, то ты меня. Оторвался – стой, слушай. Не уверен – звук подай. Больше пятидесяти шагов не делай. Скользи живо, как нож в масле. Не забегай и не отставай.

– Ясно, друже, Зубра поведем, – вырвалась догадка у Алексы.

– Этого я тебе не говорил и от тебя выпытывающих слов не слышал. Погоди-ка, – спохватился Дмитро. – А где длинноногий Сорока, ему Зубр велел по шее дать и гнать отсюда с темнотой. Да он смотался, вижу.

– Утек, сволочуга, одного оставил. Я ему чуть было не всадил пулю, да схрон выдавать не хотел. Прибить надо было, не нравится он мне.

Труднее занятия, чем писать письмо, а тем более составлять донесение, что иногда Артистке приходилось делать, она не знала. Писать умела, но выразить свои мысли на бумаге коротко и последовательно не могла.

И все же решила лично доложить Хмурому о выполнении его поручения. Поэтому быстро вернулась от Варвары домой, заперла дверь и села писать. До темноты времени оставалось достаточно, а раньше в доме Яшки Бибы ей появляться было нельзя.

От одной мысли, что сам Хмурый будет читать и вдумываться в содержание написанного, Артистка трижды начинала выводить слова на страничке из ученической тетради, но каждый раз бралась за новый листок: то написала без должного обращения, то не упомянула, о ком идет речь, то строка поползла вкривь. И уже в сердитом напряжении она, наконец, сносно вывела первые строки и пошла, пошла, не останавливаясь: «Друже Хмурый! Интересующий подполковник получил прозвище Стройный, прибыл неделю назад без семьи, имеет жену красивую, дочь, живет временно на квартире Степаниды на Лесной улице, 4, во дворе огород, небольшой сад, в углу уборная, возле крыльца кобель в будке. У Степаниды есть дочь, а сын утонул. Стройный с утра до ночи на работе в управлении безпеки, иногда приходит под утро…»

Артистка прервала письмо, решив, что слова «иногда приходит под утро» надо заменить, потому как чекист всего ночь провел на новой квартире, а до этого из управления почти не выходил, значит, и ночевал там. Иначе ее могут заподозрить в неточности, а это поставит под сомнение правдоподобность всего, что дает в донесениях.

И она исправила: «С утра до поздней ночи мотается по делам безпеки и сегодня в 16 ч. 40 мин. выехал с тремя своими сотрудниками в неизвестном направлении на зеленой легковушке под номером ЛН 08–71».

Артистка подумала, что бы еще написать, и добавила: «На этой машине он дважды замечен в городе. В одиночку его не видели. Внешнее впечатление от него: быстрый, взгляд тяжелый, такой не может без жестокости. Подчиненные перед ним трясутся, трое в машине ждали его, не шелохнувшись, один закурил, на него цыкнули, тот бросил папиросу. Но и за это ему досталось от Стройного. Видно, держит в напряжении своих работников, от него никому покоя не будет. Он допрашивал жен арестованных».

Поджав губы, Артистка решительно зачеркнула незаконченную подробность насчет жен арестованных, решив, что эта ее выдумка ни к чему, проверить могут. Перечитав все написанное, не поленилась переписать донесение. А когда закончила, ей показалось, что совершила что-то небывалое. И сознание своей значимости вновь вернулось к ней.

Когда пришла в дом Яшки Бибы, властно сказала встретившей ее Явдохе:

– Позови Зубра, и живо!

Тот, к удивлению Артистки, сам вышел на голос.

– Рада, что могу тебя еще раз повидать.

– Я больше, чем рад. Еще бы немного, и не застала.

– Тогда давай живо о деле. Вот это передай Хмурому, что он поручил мне, – сделала она ударение на «мне», – выполнила молнией, а с этими двумя «грипсами» можешь ознакомиться.

Зубр не выдержал:

– Я знаю, что мне следует читать, а что нет. Прочту о деле без рекомендаций.

– Я рекомендую, значит, стоит познакомиться, советую, – смягчила она, – а то поленишься или не догадаешься, пользу свою упустишь. – И стала рассказывать о предательстве Дорошенко, о том, что связной Угара Скворец в больнице, как выручила врачиху Моргун и связного Ложку. Она еще не знала, что тот арестован.

Зубр обнял ее за плечи и довольно искренне похвалил:

– Труженица ты незаменимая! И за это я люблю тебя. Буду ходатайствовать о твоем поощрении.

– Слава богу! – как-то невольно вырвалось у польщенной Артистки, понявшей вдруг преждевременность возгласа.

– Я постараюсь, – выдав в некотором роде вексель, сказал Зубр и успокоил Марию сообщением: – Ты о Сороке волновалась. Жив твой родич, в Торчинскую больницу его уволокли с аппендицитом. Сова разнюхал.

– Я и не думала, чтобы ты его обидел.

– Да лишь бы не накликать твой гнев, я не знаю, что сделаю. – Достал он вдруг из кармана приготовленную коробочку в черном атласе, раскрыл и, взяв две золотые сережки с красным рубином, без слов привлек к себе Артистку и продел ей в уши подарок, сказав как-то официально: – Вручаю тебе от меня, Мария!

Все это он проделал так быстро, что Артистка не успела даже слова произнести. Пальцами потрогала сережки и вдруг сграбастала Зубра сильными руками, уткнув его носом себе в грудь, а потом заломила голову и поцеловала в губы.

– Ой, с ума сойти можно, красавица ты моя ненаглядная, – вырвался из крепких рук Артистки Зубр и, выскочив из комнаты, выдохнул: – Живи тыщу лет! Тебе надо!

Когда Мария ушла, Гринько помедлил спускаться в схрон, прошелся из угла в угол, нервно сел на лавку, сгорбился, обхватив руками голову, и несколько минут сидел так, будто бы все еще отходил от поцелуя Артистки.

Но Зубр думал уже совсем не о ней. Он никак не мог решиться взять врачиху Моргун с собой. Слишком секретный предстоял переход, где ни единого ненадежного человека быть не должно. К Хмурому путь! Нарушишь жесткие правила конспирации – поплатишься головой. Тайком провести Муху с собой невозможно. А оставлять ее у Бибы он не хотел. Желал побыстрее приблизить женщину к себе, не задумываясь о согласии – оно ему не требовалось.

Зубр вдруг резко поднялся, с решимостью пошел к лазу.

15

Над Ступинским лесом ярко взошла луна. Можно было продолжать путь. До лесничества оставалась самая малость: выйти напрямик к берегу речки и дальше вниз по течению не больше километра. Антон Тимофеевич Сухарь, низко пригибаясь, отправился скорым шагом через просеку.

Эта перебежка вдруг напомнила ему точно такой же путь в лесу, у самой границы на Львовщине, в канун войны. Тогда он тоже шел на встречу с оуновцами из-под Грубежова на польской территории. Доставил им приказ об организации вылазок и нападения на части Красной армии в случае войны. С содержанием этого приказа прежде других ознакомился Поперека, бывший в то время старшим батальонным комиссаром, заместителем начальника особого отдела 6‐й армии КОВО.

Держа на всякий случай оружие наготове, Антон Тимофеевич старался неслышно скользить подошвами по мягкой травянистой земле. Треснувшая под ногой ветка вспугнула его, и он замер на полшаге, прислушался. Сквозь глухую тишину доносилось журчание воды. В этой неширокой речке он в детстве ловил раков и знал, что если возьмет чуть левее, то выйдет на лесную дорогу, а по ней прямо к дому лесника.

Волнение охватило Антона Тимофеевича, едва постучал в слабо освещенное окно.

Дядька Селиван, кряжистый, как и батько Антона, белоголовый старик встретил племянника с восторженным причитанием, засуетился у стола, не зная, чем и угостить желанного гостя, уцелевшего в жестокой войне.

– Бабка вчера к Маньке умотала, та шестого родила. Ну а ты, ты-то как? На похороны Тимоши я не попал, месяца два спустя узнал. Да и ты, слыхал, батьку не хоронил. Вот она, жизнь-то, околеешь тут под деревом, зайцы стороной обходить станут, люди не скоро сыщут.

– Да что же ты себя хоронишь, здоровый такой. Нытиком вроде не был.

– Заноешь, когда нутро дерет.

– У врача был? Что он говорит?

– А-а… – отмахнулся старик. – Садись, поешь да рассказывай. Иль с дороги поспать охота? Отоспишься в моей глуши.

Антону Тимофеевичу вовсе не хотелось спать, он достаточно отдохнул в дороге. К тому же не терпелось поговорить, рассказать «все» о себе, узнать обстановку, войти, как говорит Поперека, в атмосферу жизни.

И он поведал дяде о своей горькой судьбине, связанной с пленом, не забыв упомянуть и о происшествии в Баеве, откуда ему пришлось сбежать, отстреливаясь. Дядька Селиван вздыхал и охал, потом вышел во двор, прикрыл ставни. А вернувшись, не знал, что сказать, скорбно поглядывал на племяша.

– У меня, конечно, не найдут, – начал он осторожно. – Милиция, говорю, не доберется, что-нибудь придумаем. Но тут другая, понимаешь, на пути пень-колода. Ходют разные люди, которые скрываются в лесу, наверное, знаешь, о ком я говорю, прознают, к себе увлекут. А у них и вовсе гибельно.

– Бандиты, что ли? – не ахти какую догадку высказал Антон Тимофеевич, довольный, что все пошло как надо.

– Не вздумай при них ляпнуть «бандиты», кишки выпустят. Они заходят иногда. Да вот вчера были.

– Дядь! У тебя с ними дела какие?

– Никаких делов. Иногда прячут здесь продукты, переднюют, раненых пару раз оставляли. Возразишь, брыкнешься – башку оторвут. Что я тут один с ними в лесу? Ладить приходится. Нынче, видать, придут, днем тут один кабана в погреб на снег положил.

– Смотри, дядька, как бы тебе чекисты не накостыляли.

– И они заходят.

– Со всеми ладишь, – уже тоном упрека сорвалось у племянника.

– Лажу, – простодушно признался старший Сухарь. У него пропал интерес продолжать разговор. Предложил, беря лампу: – Пошли спать. Разберешь себе в передней.

– Спасибо, иди сам туда. Мне нынче охота на печке, забыл уж, когда валялся на ней. Вот и полушубок, кстати, постелю.

– Шел бы ты, Антон, в горницу, – просяще предложил дядька Селиван. – Вдруг явятся эти, ну из леса которые, тут сразу доглядят, давай ответ, кто да что. А туда они редко суются.

– Не беспокойся, не съедят они меня. Можешь рассказать, кто я и чего прибежал к тебе. Они с документами могут помочь. Иначе труба мне.

– То-то и оно. Беда-то какая! Ума не приложу… – запричитал дядько Селиван, ложась тут же, возле печки, на топчане, будто бы не желая оставлять племянника один на один со своей бедой.

А тот уже горевал не только за дядьку Селивана, но и за тетку Ивгу и Никифора Алексеевича, переживающих за него, «непутевого». Знал: они не проклянут его, тем мучительнее боль сжимала сердце.

Вот ведь как все складывается. И правду открыть им нельзя. В родне Антона считали башковитым, возлагали на него большие надежды.

Под утро в окно постучали сильно и требовательно. Не зажигая огня, дядька Селиван открыл дверь. В прихожку шумно ввалились трое, и по тому, как один из них зажег спичку, ловко, привычно снял стекло с лампы, подпалил фитиль, было видно: бандиты тут не впервые. Антон Тимофеевич вполглаза наблюдал за ними из-за печного полога.

– Мы ненадолго, Селиван. Принес Кривой кабана?

– Доставил, в погребе на снегу.

– Добре. Жалко, ты, старый хрыч, не умеешь колбасу делать. А тут спешить надо, напоролись мы нынче на «ястребков», как бы сюда не пришли. Уйдем, не трясись, я посты расставил.

Говоривший был среднего роста, крепкого сложения, угрюм, со скрипучим хрипловатым голосом. Он присел было у стола, пока двое других пошли за тушкой борова, как вдруг заметил выглядывающую из-за печного полога черноволосую голову. Живо подошел к спящему, оглядел.

– Кто это?!

– Свой, племяш, сын моего брата. Дурак, чего-то натворил в Баеве, схватили его, а он обезоружил «ястребка» и убежал со стрельбой, может, говорит, и убил кого.

– Куда же он метит? Тут ему ни к чему отираться, завалит наш постой. Разбуди-ка!

– Хочу вечером отправить. Забота еще мне, пень-колода.

– Так куда же он метит?

– К дочери моей в Тернополь, к Маньке, там и старуха моя. Переждет.

– Поймают в городе. Как кликать-то его? Буди давай!

– Антон. Сухарь Антон.

Племянник сделал вид, что только проснулся, ничего не понимая, вяло спустился с печки.

– Милиция пришла! – скрипуче выкрикнул бандит и подскочил на лавке. – Тюкну сейчас гирькой по башке, мигом зенки раскроешь.

– Чего надо? – спросил Антон Тимофеевич и к дядьке: – У тебя там похмелиться не найдется?

Лесник вытаращил на него глаза, зато сразу же откликнулся верховодящий бандит, заговорил с ухмылкой:

– Дак он с похмелья, паразит! Ничто не мило ему, и тюрьма не страшна. – Он достал фляжку и плеснул в кружку самогонки. – Хватани, герой, ты заслужил.

«Дернуло с языком, напоролся», – клял себя чекист, изображая удовольствие от выпитого. А потом пришлось рассказать все, что произошло в Баеве.

– А попал хоть ему в башку-то, «ястребку»? – уточнял бандит.

– Мне бежать надо было, а не разглядывать.

– Жаль, если не попал. Давай знакомиться. Кузьма Кушак, а это мои хлопцы, – кивнул он на вошедших.

– Меня – Антон, фамилия Сухарь.

– Псевдо успеешь себе придумать, если возьмем к себе. Собирайся живо, нельзя тебе в Тернополь.

– Мне и тут хорошо.

– Собирайся, говорю, пойдешь с нами. Сюда НКВД вот-вот может налететь. А ты уже в розыске, хоть обрейся и нос набок свороти – найдут.

Не в правилах Зубра было возвращаться в схрон, из которого ушел, тем более с опасением, как бы не накрыли. Но делать нечего, пришлось ночью свернуть с маршрута, чтобы укрыть Муху. Вконец застращал ее Зубр чекистами и тюрьмой.

Прощался с ней в схроне с покровительственным поцелуем в лоб, наставляя:

– Неделю потерпи одна, пришлю за тобой, с комфортом заживешь. Тут и еда, и покой. Не вздумай уйти… Не вздумай!

По лесу группа отправилась напрямик в сторону Боголюб: впереди Дмитро, за ним через сотню шагов Сова, постоянно сходясь и расходясь, сверяя направление. А уж за ними в некотором отдалении шел надрайонный проводник Зубр со своим телохранителем Алексой.

Лесистые холмы подсказали, что вышли южнее села Смолигова. Прилично отмахали на одном дыхании – больше двадцати километров, присели накоротке. И только тут успел пожалеть Гринько, что не оставил Муху в Смолигове у рябого Помирчего. При этом Зубр как-то даже и не вспомнил о главном препятствии, которое не позволяло устраивать у Помирчего разыскиваемую женщину; в просторном схроне под домом находилось пропагандистское гнездо.

До рассвета оставалось около двух часов, можно еще успеть преодолеть огромное поле и проникнуть в Боголюбский лес. Дмитру с Алексой и в непроглядную темень здесь, на кочковатой полянке, все было знакомо на ощупь – в пятнадцати метрах под березой находился лаз в схрон, в котором они жили с Зубром в начале ушедшей зимы.

Без труда выйдя к березе, Дмитро сразу наткнулся на присыпанную землей ляду. Из-под корня ствола извлек металлическую коробку, в которой лежал скрученный «грипс».

Укрывшись пиджаком и включив фонарик, Зубр прочитал предназначенное ему и подписанное Рысью – эсбистом краевого проводника – короткое предписание.

В «грипсе» указывалось, чтобы друже Зубр приказал своим спутникам укрыться в бункере возле горелой поляны, сдал им оружие и отправился на запад. Пройдя полтысячи шагов, он должен остановиться и подавать условные сигналы. О селе Боголюбы в «грипсе» не было ни слова.

«Что это может значить?! – забеспокоился Зубр. – Служба безопасности… Она с добром никогда не вмешивается. Не удавкой ли тут пахнет?»