Конец «черной тропы»

– Заходи, Антон, гостем будешь.

Они пожали друг другу руки и в излишне крепком рукопожатии хозяина, увлекающем гостя в сторону дома, Сухарь уловил какую-то настораживающую неестественность. Уж не сцену ли ревности задумал тот устроить?

– Я заходил к тетке Ивге, тебя не застал.

– Откуда узнал, что я приехал?

– Видел, как из хаты дядьки Парамона выходил. Подумал, неужто ты?

– Что же не окликнул?

– Да как-то неожиданно все, не поверилось даже. Столько лет. И еще каких! Потом… – почему-то стушевался хозяин.

– Потом что? Договаривай, мы ведь с тобой как-никак ровня, друзья детства, – захотел основательней завязать разговор Сухарь.

– Было и сплыло «потом». Ты правда в плену был? Кормлюк рассказывал, – с недоверчивостью в голосе спросил Готра.

«Что-то он знает обо мне, – мелькнуло в сознании Сухаря. – Иначе почему бы ему подвергать сомнению мой плен?»

– Довелось.

Насмешливо скосив глаза и без слов подтверждая свое недоверие к услышанному, Готра вдруг вышел во двор. Антон Тимофеевич видел через окно, как он скрылся за дверью сарая и вскоре вышел оттуда не один, а с горбатеньким старичком, продолжая что-то наставительно говорить. Тот часто кивал плешивой головой, порываясь идти.

– За коровой на пастбище деда послал, – объяснил Готра, вернувшись.

Сидели молча, будто не зная, как продолжить разговор.

– Ты отца моего помнишь? – неожиданно и с недоброй интонацией в голосе спросил Готра.

Сухарь отрицательно покачал головой, ответил:

– Увидел бы, может, и вспомнил.

– Едва ли, не признал ты его однажды. Мой отец столкнулся с тобой разок перед самой войной, по копне вороных волос выделил среди дружков твоих, только неудобное время и место подвернулось, так он рассказывал.

– Где же это? – как можно спокойнее поинтересовался Антон Тимофеевич, бросив взгляд на увеличенную фотографию на стене, похоже, отцовскую, в красноармейской форме.

– В Самборском лесу, – произнес, как будто не сразу решившись, Готра и вопросительно уставился на гостя.

– Ну и что? – не смутился Сухарь. – Грибы перед войной я там собирал.

– Какие грибы, что придуряешься? – сердито отмахнулся Готра и спросил напрямую: – Ты сейчас-то не из леса вышел?

– Ах, вот ты о чем, – вполне удовлетворил Сухаря вопрос, и он еще подзадорил: – То было давно и неправда.

– Неправда, говоришь?! – двинулся на гостя возбужденный Готра. – Моего отца не ты тогда подстрелил? Признал он тебя среди бандитов, когда его на хутор везли.

Последние слова он произнес, когда в сенях хлопнула дверь и на пороге появился бойкого вида «ястребок» в заломленной на голове папахе и с наганом в кобуре на боку.

«Этого еще не хватало», – про себя ахнул Сухарь, враз собрав всю свою выдержку. Вон за кем он старика посылал. Надо было искать выход из создавшегося положения.

– Проверь-ка, Люлька, этого бандита, задержи, пока милиция приедет, – ухватил было Сухаря за борт пиджака Готра, но тот резко двинул локтем и отступил в угол.

Ожидая, должно быть, сопротивления, «ястребок» выхватил наган и возбужденно скомандовал:

– Стоять! Ни с места! Ощупай его, Дмитро, нет ли оружия.

Сухарь дал обыскать себя, успев понять, что это задержание, приезд милиции, которую вызвал Готра, ему ни к чему и может только навредить проникновению к оуновцам, ведь его, в конце концов, отпустят, а потом надо будет объяснять бандитам, почему милиция освободила его, простила старые грехи. Как же тут выкрутиться?

– Бандит? – спросил Люлька в упор.

– После плена к дяде родному приехал, меня тут знают.

– Мало ли кого мы знаем, кстати, и тех, кто по ночам ходит, – рассудил Люлька и решил: – Пошли! Посидишь в чулане, милиция разберется.

– Глупый ты, Дмитрий, – только и сказал Сухарь Готре, направляясь под дулом нагана к выходу.

– Ты думал, шито-крыто, а отец-то мой остался жив. – Задержал на мгновение Антона Тимофеевича торжествующий ответ. Люлька, бросив взгляд на говорившего, отвлекся. Того, что случилось в следующий миг, никто из троих не ожидал. Увидя возле своей груди наган, Сухарь ухватился за него обеими руками, рванул и с оружием, которое продолжал держать за ствол, выскочил во двор. Он сразу бросился было к калитке, но передумал и метнулся за сарай, в возбуждении легко перемахнул через плетень. Только тут оглянулся, на всякий случай для пересудов два раза пальнул из нагана в воздух и прямиком направился к подступающему лесу.

12

Для Ивана Николаевича Весника хуже наказания, чем дежурство по управлению, не было. У него на сутки останавливалась должностная работа, на которую и без того всегда недоставало времени, и он урывал его за счет сна, зачастую задерживаясь на службе.

На этот же раз помощник Киричука по оперативной работе увлекся до того, что попросил сменяющегося Кромского повременить, «как требуют того обстановка и необходимость анализа ситуации», продолжая насаживать на карту миниатюрные зеленые флажочки с обозначением кличек вожаков банд.

Эти-то флажки прежде всего и привлекли внимание Василия Васильевича Киричука, когда подполковник утром пришел на работу. Удивился:

– Банда Кушака, смотри, у Марьяновки вчера была, на границе с Львовской областью, а теперь на полсотню километров к Луцку махнула. Что это она возле Баева забыла? Банда уже ушла из Баева на юго-запад, наверное, обратно к Марьяновне. На рассвете дом нового председателя колхоза Бублы подожгли, его ранили, дочь убили.

– В Баеве?! Когда это случилось?

– Под утро. Раненого бандита захватили. Группа «ястребков» ушла преследовать банду.

– С этого и надо было доклад начинать. Я отправляюсь в Баево, – решил подполковник и, прихватив с собой майора Рожкова, через несколько минут мчался по шоссе на запад.

– До Баева у меня как раз руки-то и не доходили, – признался Рожков.

– А у меня до вас, Сергей Иванович. Будь наоборот, бандиты бы ни в Баево сегодня не сунулись, ни на председателя колхоза не напали, ни даже, возможно, ноги бы свои не унесли.

– Вероятно, Василий Васильевич. Только мне известно, что в Баеве крепкая самооборонная сила, под ружьем восемнадцать «ястребков», не считая актива и добровольцев на случай чего.

– Какая же это сила, когда убивают? – возразил Киричук.

– Бандитам большого труда не надо, чтобы подстрелить, – парировал Рожков. – За Баево я был спокоен, командир у «ястребков» там надежный хлопец, Микола Люлька его зовут.

– У меня иное мнение об этом ротозее, – со скрываемым удовлетворением возразил Киричук, осведомленный о вчерашнем происшествии с Сухарем в селе Баеве.

Микола Люлька с Кормлюком подошли к машине, когда она остановилась возле пожарища.

– Почему в селе, почему не преследуете бандитов? Или переловили всех? – напустился на Люльку Рожков.

– Упустили, – виновато ответил командир «ястребков». – Все я предусмотрел, даже ночевать остался в хате Бублы, председателя колхоза, но, оказалось, и себя, и людей подвел, подожгли они. А мои двое ребят на другом конце села патрулировали.

– Как – патрулировали? – удивился Киричук. – Так вас всех до одного перестреляют. Соображать надо! В засаде сидеть должны «ястребки».

– Да нигде они не патрулировали, – совершенно не поверил словам Люльки Рожков. – И ты, Микола, отвыкай оправдываться, когда по уши виноват.

– Мы бой держали, в бегство обратили бандитов.

– Еще бы, иначе бы они вас вверх ногами на столбах повесили или, как нынче в селе Сарпиловке, изуродовали трех «ястребков», – не стал досказывать подробности страшной новости Киричук.

Рожков предложил Люльке:

– Созови-ка в сторонке своих «ястребков» и подходящих на эту роль ребят, поговорить надо. Воспитывать на живом примере требуется, к чему приводит безответственность.

Бублу отправили в больницу. Раненого бандита под охраной тоже.

«Ястребки» оказались под рукой, Люльке не привелось бегать созывать их. И Рожков начал короткую беседу:

– Не митинговать я вас позвал, не убеждать. Совесть пристыдить. На вас люди надеются, ложась спать. А вы безответственно ставите их под удар своей бездеятельностью.

«Ястребки» притихли, прятали глаза.

Народу понемногу становилось больше, и Василий Васильевич тоже счел нужным выступить на стихийно образованном митинге, ждал, пока Рожков закончит «разгромный» инструктаж «ястребков»:

– Организованный отпор бандитам и днем, и ночью – лучшая гарантия успешной трудовой жизни. Умейте охранять себя, умейте постоять за себя и за ближнего.

– Товарищи! – вскинул руку Василий Васильевич. – Мне захотелось сказать вам несколько слов. Бандиты, как видите, злобствуют. И чем ближе их конец, тем они становятся коварнее: едят наш хлеб, плоды вашего труда, и препятствуют растить этот самый хлеб. Тифозная вошь пристраивается к вам на тело. Ей дела нет, что сеет смертельную болезнь. Мы вытравим ее, предоставим полную возможность свободного труда на пашнях, на заводах и стройках. Много у нас дел после небывалой войны. И уж коли одолели такого жестокого и сильного врага, как фашистская Германия, будьте уверены, советская власть очистит землю от явных и тайных врагов, под какой бы маской они ни скрывались.

– Вопрос можно? – вскинул руку белоголовый дядько Андрон. – Носют тут по семьям-хатам, как налогом обкладывают, ну эти, что из леса, навязывают квадратные талоны с цифрой – бофоны называют, вроде заема. Мне на триста целковых этот заем угодил, плати, говорят, без разговору, а пикнешь, не дашь гроши, считай, дух из тебя вон. А с ними пока шутки плохи, сами нынче видели, последние штаны снимешь. Как вот тут быть?

– Ну коли штаны готовы снять, снимайте, пусть бандиты высекут вас, – махнул рукой Киричук. – А кто не желает, пусть борется. Уж сказано: организованный отпор – гарантия спокойной трудовой жизни. При коллективной организованности ни один бандит не сунется.

– Суются… – потише, будто для себя, произнес дядька Андрон.

– Ничего подобного, – не принял реплику Киричук. – Повторяю, там, где сообща защищают свои интересы, подальше эти места обходят бандиты. Баево в этом отношении должно быть примером. Стоящий перед нами майор Рожков окажет вам организационную помощь.

– Спасибо, растолковал, – удовлетворился Андрон. – А то ведь я думал, ты увильнешь, дескать, старайтесь не давать, то да сё. Но ты с жизненным пониманием.

– Правда ли, что снижение цен будет? – тоненько полюбопытствовала Наташа Готра.

– Это решение правительственное, мы его одинаково узнаем.

– Значит, опять мы без председателя, – донеслась реплика.

– Кто вам сказал, что без председателя? – задрал кверху остренький носик Кормлюк, выставив перед собой покалеченную руку. – Захар Иванович к вечеру вернется, велел мне передать, чтобы работы шли своим чередом – инвентарь готовили, зерно перебрали. Так и велел сказать: сплочением чтобы ответили крестьяне на его горе.

Он и сам заметил, что завернул лишнее, но по простоте душевной решил, что призыв сойдет, большого греха тут нет.

Долго еще приезжих забрасывали вопросами. А их набралось здесь, как у познающего мир ребенка.

13

Мария любила доить корову во дворе. Каждое утро, спускаясь с крыльца, она девичьим голоском протяжно звала «Хи-ив-ря-я!» и несла низкий табурет с подойником к столбу в углу двора. Надежно усаживалась и терпеливо ждала, пока неторопливый муженек ее Микола не выведет из хлева низкорослую коровенку с темными пятнами на боках, которая возле хозяйки становилась будто бы и вовсе маломерком. Говорили, нет слаще и жирнее молока, чем от коровы Марии Сорочинской. Хозяйка продавала его не всякому, а по собственному выбору.

Хивря была для бездетной Марии залогом доброго утреннего настроя, возле нее она успевала обдумать предстоящие дневные дела и мысленно помолиться за свою удачу.

Процедив молоко в бидон, она ловко, единым выплеском наполнила две кружки, отрезала от каравая ломоть хлеба и начала есть. Микола угрюмо последовал ее примеру. Для него это было обычным состоянием. Для Марии же чем-то вроде разминки к общению, которое начиналось с поручения на день, беспрекословного, как приказ:

– Займешь место на базаре – сегодня поторгую твоими свистульками. Днем сходишь подоишь Хиврю, ошейник с колокольцем сменишь, повесишь его в сенцах на гвоздь с веревками. В два часа зайдешь к Шурке-сапожнику, возьмешь починку и что передаст. Если скажет: «Гони!» – живо разыщи меня. А я пошла, – подхватила она бидон. – Чего глаза вытаращил? Слов, что ли, нет?

– Молчание – золото! – изрек Микола одними губами.

– Мне это золото в ушах проржавело. Со своими глиняшками-поделками балясничаешь, слова добрые находишь, а со мной совсем говорить перестал.

– Когда ж с тобой? Ты больно деловой стала, до рассвету начала шататься.

– Ну будет, Микола, не шуры-муры скрываю, втравил, а теперь не лезь. Мы договорились. Что же это Коськи-то долго нет? Ай не придет, самому тебе тогда Хиврю вести.

– Я здесь, тетя Маша, – стоял у порога соседский подросток Костя.

– Ну, племянничек золотой, ешь давай и веди Хиврюшку-милушку.

Мария взяла с окна приготовленный ремешок с колокольчиком и, выйдя в сени, положила в его прорезь туго сложенную записку.

Костя повел буренку на пустырь.

Микола еще оставался дома, когда Мария, взяв бидон с молоком, отправилась к своим клиентам. Не давало покоя поручение Хмурого, приказавшего ей с «доступной обрисовкой» составить мнение о прибывшем подполковнике, обозначенном прозвищем Стройный.

И тут на память Марии пришел день, когда началась ее связь с «тайными людьми», как она звала оуновцев в самом начале, впрочем, еще даже не зная, как их именуют. А случилось это послевоенной осенью, когда Микола, повредив ногу, попросил жену отнести добытую коробку с медикаментами к тому самому Шурке-сапожнику, к которому сегодня к 14 часам Мария велела сходить своему посыльному – законному муженьку. Немало воды сплыло с тех пор, как стала она связной краевого главаря ОУН, получила псевдоним Артистка. Хмурый уже счел возможным поручить ей сбор доступных сведений об одном из руководителей государственной безопасности на Волыни. Но это доверие не радовало ее, а только вселяло тревогу.

Однако стоило Марии выйти за ворота, как вся хмурость сошла с ее лица, в мгновение ожили улыбчивые губы, беспечная радость заиграла в глазах. Она шла энергично, с привлекательной гордой осанкой. Ей нравилась эта раскованность, без которой, казалось, она не могла бы прожить и дня. Снова вспомнила о чекисте, разузнать о котором ей было поручено. Теперь Артистка и сама не могла понять, почему впервые после многих тайных заданий забеспокоилась. Раньше подобного с ней не случалось. Она охотно принимала любое поручение и с легкостью, даже с воодушевлением стремилась исполнить его.

Возле табачного киоска Мария на минутку остановилась, подала монетку, взяла коробку спичек, успев при этом сообщить: «На Котовского, восемь, с вечера занято». И пошла своей дорогой.

Отсюда ей хорошо был виден дом возле магазина, где вчера поселился чекист Стройный. Во дворе Мария заметила женщину и рослую девчушку. И сразу же подумала о том, что разузнать о них сможет у жившей неподалеку своей клиентки Вари, которой носила молоко.

Мария вошла в притемненную кухню и застала Варвару у печки.

– У-у, хлебный пар какой духмяный! – восхитилась, подвигая к себе кружку и наливая в нее молока. – Дай-ка мне горбушку и наливай себе, пожуем.

– Тебе нельзя много хлеба, это мне еще не грех поправиться. – Стройная хозяйка, доставая посуду, глянула через плечо: – Цветешь ты, Маша.

– Мой мужик мне не говорил этого, – живо подхватила Мария, и в глазах ее вспыхнула искорка. – Вчера на базаре один подполковник – второй уж день прицеливается – шепнул мне на ухо: «Милушка! Если бы вы встретились мне в не такой уж отдаленной юности, я бы давно сошел с ума». А сейчас вы не сумасшедший, спрашиваю. Пока нет, говорит. Иду с рынка, а он мне, серьезный такой, вежливый, разрешите, говорит, проводить. Ты дашь мне горбушку?

– Ой ты, неужто разрешила? – торопливо спросила Варвара и, схватив горячую краюху, отломила исходившую паром горбушку, протянула гостье и опять: – Ну, разрешила, что ль?

– Кто же так, с ходу-то, – аппетитно откусила душистого хлеба и запила молоком Мария. – Говорю, нечего меня провожать.

– А он? – аж взвизгнула от нетерпения Варвара.

– Вовсе прилип. Какая вы, шепчет, необыкновенная, и голос у вас девичий. А я ему: такая уж есть. И прошлась вперед, бедром вильнула, – Мария показала, как она это сделала.

– Ой, здорово, Маша! Он, поди, ошалел?

– Он-то не знаю, а я вроде как влюбилась. Интересный мужчина, складный, глаза чистые, влюбчивые.

– Ну и давай… чего там. Не бойся.

– Да я и не боюсь, – заговорщически шепнула, склонившись к Варваре, Мария и доверительно поделилась: – Мне бы о нем поразузнать, кто он, есть ли жена и где она. Такой не должен бы бегать, работа у него – ой-ей-ей. Да вроде не трепач, но прощупать его надо, откуда сам, какой характер, что любит, а чего нет.

– Глянуть бы на него, – размечталась чувствительная Варвара. – А сколько ему лет-то? Не о старом вроде говоришь.

– Вот бы и узнать мне, сколько ему годов. За тридцать пять, думаю.

– Так он младше тебя?

– По-твоему, это плохо?

– Да нет, – повела плечами Варвара. – Плохо, когда никого нет. Тебе это не грозит.

– Он живет через два дома от тебя, вчера поселился у тетки, у которой сын утонул.

– У Степаниды? – без особого удивления уточнила Варвара. – Зайду к ней по-соседски завтра, посмотрю, поспрашиваю.

– У меня, может, нынче вечером с ним встреча, надо же знать, обнадеживать его или как.

– Узнаю все, Маша, вплоть до того, храпит ли он ночью, а то от моего мужика хоть беги.

– Ой, Варя, расчувствовалась я, заболталась. Давай-ка посуду под молоко, – заторопилась гостья. – В полшестого вечера я забегу. Побольше, понастырней мне все узнай, как для себя. Ладно?

Базар Мария любила. Здесь, можно сказать, и выросла. Без него ей чего-то не хватало. Как бы главного – ощущения присутствия всего города, где можно и на людей посмотреть, и себя показать, и услышать разные новости, узнать, чем довольны и чем расстроены горожане, встретить нужных ей людей и самой оказаться полезной кому надо. Сейчас для Артистки это было особенно важно.

Она знала базар с детства. Бывало, чуть свет шла занять место за дощатым прилавком, куда потом являлась и мать с рассадой ли, с первой ли черешней, с молодыми малосольными огурчиками – всем тем, что давали свой огород и фруктовый сад.

Былое отцовское хозяйство было разделено между шестью сыновьями. Выйдя замуж, Мария получила от братьев денежную долю наследства, по девичьей наивности возмечтав вскорости самой разбогатеть на мужнином доходном ремесле. Ее Микола унаследовал от отца несложное производство глиняных, крытых глазурью игрушек – свистулек, о чем мать ее, бывало, говорила с почтением, похваливая будущего зятя: «Золотые руки у парня, приработок имеет, всегда лишняя копейка в доме, с ним не пропадешь, глины на его век хватит». Но не учла будущая теща ленивости зятя, который не только сам редко ходил за глиной, но и принесенную соседским мальчишкой Костей месил без охоты, да и то после тройного напоминания жены.

Микола работал грузчиком на хлебозаводе в три смены, от свистулечного промысла начал отходить, расчета не видел. Марии и самой надоело торговать «самодельным уродством», но это занятие позволяло ей в любое время торчать на рынке не с пустыми руками. Главное же дело хранилось в тайне, и каждый день поручалось новое. А сегодня – небывало новое.

После ареста в Луцке подручных краевого проводника Мария приняла меры, чтобы уберечь своих людей, кого знали арестованные и могли выдать. Всех предупредили, и они на время исчезли. За жильем скрывшихся она установила присмотр. И вот вчера вечером буренка Хивря принесла в ошейнике с колокольчиком записку, в которой сообщалось, что квартира врачихи Моргун на Котовского, дом 8, «занята».

Без труда Артистка определила, кто выдал врачиху, снабжавшую оуновцев лекарствами. О Моргун знал арестованный Дорошенко. Он сегодня должен был взять у нее приготовленную коробку и передать на рынке в два часа дня связному Ложке. Следовало думать, Дорошенко выдал эту явку, и чекисты не упустят такой возможности.

Ради этого дела и торчала на рынке Мария, держа подле себя верного посыльного Костю, совсем отбившегося от родного дома. Правда, родители его и не возражали – пусть кормится в трудную пору возле соседки, коли ей помощник нужен.

После полудня Артистка оставила мальчишку с товаром, а сама пошла по толкучке, беспечная, с веселыми смеющимися глазками, которые умели все видеть словно бы вторым зрением, сортируя встречных на людей обыкновенных, базарных и залетных, требующих к себе особого внимания. Их она накрепко примечала.

Нет, Ложка не болтался по толкучке. Не появлялся он и возле ларьков, среди овощных рядов. Не заметить его было невозможно: рослый, большеголовый, с одутловатым лицом.

Артистка занервничала. Вернувшись к неходовому товару и предупредив непоседливого Костю, чтобы никуда шагу не отходил, она заработала руками: наливала в свистульки воды, свиристела ими на все лады. И тут заметила у края толкучки чекиста в гражданском, которого видела со Стройным на улице в форме капитана и прозвала его Благим. Марии не стоялось на месте, она пыталась хоть краешком глаза уловить полупрофиль стоявшего с ним сутулого мужичонки в кепке и телогрейке, энергично размахивающего рукой, что-то предлагая на продажу.

Марии очень захотелось пробраться к ним, постоять рядом, послушать разговор. Да не решалась оставить удобный наблюдательный пост на возвышении, с которого хорошо видны входные ворота. Подозрительный человек неожиданно повернулся к ней в полный профиль – длиннолицый, широконосый, с глубокими морщинами на плоском лбу. Нет, его она видела впервые. И по привычке первого знакомства тут же дала ему прозвище Напарник. Придуманных кличек она не забывала, они проходили и в ее донесениях, шли в обращение.

Чуть было не сорвалась с места Мария, чтобы протиснуться к «объекту» своего наблюдения, как вдруг увидела в воротах грузную фигуру Ложки. Он, как верблюд, поводя головой, проплыл к ларьку с края толкучки, удаляясь от чекистов, которые топтались на месте.

– Костя! – ухватила за руку мальчишку Артистка. – Видишь вон у края ларька толстого дядьку? Армейская фуражка на башке еле держится.

– Та вижу, цигарка в зубах.

– Живо иди, передай ему вот этого однорогого козла и скажи: «Тетка велела бегом отнести. Дорошенку хоронят». Понял? Давай скорей!

И она пошла, пошла к гомонящей толпе, веселая, улыбчивая, будто увидела разжеланного человека, которого торопилась по меньшей мере обнять. Совсем рядом оказались те двое чекистов. Напарник вертел в руках часы, а Благой, видимо, приторговывал их.

«Пойте, пойте, голубчики», – во все лицо улыбалась Артистка, видя, что чекисты остались ни с чем: грузный Ложка уже скрылся. Она готова была созоровать, пойти в пляс, но тут обнаружила в руке глиняного петушка с водой, приложила его к губам и, озорно свистнув «милицейской» трелью, вдруг со смехом сунула игрушку в разинутый рот стоявшего рядом дядьки и тоненько, по-девичьи крикнула:

– Ду-ди-и! Пароход ушел!

И тут вовремя подоспел ее Микола, за руку увел на прежнее место, к товару сказав всего одно слово:

– Баламутка!

И мгновенно улетучился из Марии игривый запал. Она поправила налезшую на глаза прядь волос и спокойно спросила мужа:

– Что Шурка-сапожник?

– Ничего. За починкой велел завтра прийти в это же время.

– И все, ничего не передавал?

– Нет, завтра, сказал.

– Ну и хорошо, – зевнула Мария и распорядилась: – Ты поторгуй, Микола, а мы с Костей пойдем домой.

Отпустив мальчишку, она свернула в противоположную от дома сторону, за железнодорожное полотно к пустырю, где побрякивала колокольчиком ее ненаглядная Хивря.

Темнобокая коровенка дремотно лежала, не чуя своей хозяйки, которая устало присела невдалеке на трухлявое дерево. Было по-весеннему ярко и тепло.

После базарной суеты и минутного шутовства Марии захотелось покоя и уединения. В последнее время ее частенько влекло замкнуться, чего не случалось очень давно, можно сказать, с молодости. Но мечтать вообще женщина не умела. Ей нужна была конкретность, от которой бы она отталкивалась или к которой бы шла. И вдруг этой конкретности будто бы не стало.

Артистка чувствовала, что живет как-то не так, не туда ее заносит, но как вернуться на «круги своя», не знала. Ей до боли захотелось определенности. А где ее взять, если не может ни с кем поделиться своими сомнениями. Значит, надо молчать, смириться.

Ей вдруг захотелось петь. Она всегда пела, когда бывало тоскливо. И тут сразу взяла высоко, громко: