Конец «черной тропы»

– Они вред найдут, если ни к ним не идешь, ни еды им не несешь.

– Ну, это мы еще посмотрим…

– Ничего ты не насмотришь, – перебил Никифор Алексеевич и вдруг спросил: – Чего домой не поехал? Я это не к тому… живи на здоровье, нам даже лучше, места хватит.

– Нет дома, разве не знаешь? Отец помер, мать к Евдокии уехала. В Самборе никого из наших.

– Когда же Тимофей помер-то? – с фальшивинкой в голосе и вытаращенных глазах, изображавших сожаление, спросил Никифор Алексеевич и сам заметил наигрыш, поднялся из-за стола, взял из рук тетки Ивги миску с квашеной капустой и солеными огурцами, поставил перед гостем. Переспросил: – Погиб или помер?

Сухарь окончательно понял: дядька крутит, проверяет его.

– Ты же, дядя, ездил на его похороны ровно два года назад по весне. – Племянник ожидал, что старик безмерно смутится либо, ошарашенный, будет отнекиваться, тогда ему было бы сказано: а кто же после поминок залез в ванную и блаженно разлегся в ней: «Боже ж ты мой, то ж настоящая люлька, я спать в ней буду. Какая же она удобная». И действительно, проспал в ней ночь, мать Антону об этом рассказывала.

Но, уличенный во лжи, старик не смутился.

– Соврал, – не моргнув, ни капельки не усовестившись, признался он и легко повторил: – Взял и соврал.

– Нынче без этого нельзя, – решил подладиться Сухарь. – Тем более если ложь не в ущерб людям, а на пользу.

– Вранье оно и есть вранье, – резко отмахнулся Никифор Алексеевич; и этот с чувством жест не только напомнил, но и подтвердил племяннику, насколько родич его не любил и до сих пор не переносит лжи, за что вправе рассчитывать на уважение к себе.

– Нет, не испортился ты, дядя, за войну, – прикоснулся к его руке Антон Тимофеевич и добавил: – Какой был!

– Ты чего приехал? Не таись, свои помогут, – поняв и оценив сказанное, с мягкостью заговорил Никифор Алексеевич.

Начала такого разговора ждал Сухарь. Ему нужно было выговориться по своей легенде, попробовать поимпровизировать вокруг нее, послушать собственную интонацию и меру нажима в голосе для правдоподобия, что в целом должно придать ощущение уверенности перед встречей с бандитами. Первое впечатление всегда очень важно, хотя известно, что оно бывает и обманчивым.

– Случайная необходимость заставила, дядя Никифор. Когда проверку проходил после плена, написал в анкете, что отец умер, а мать уехала к дочери, моей сестре, адреса ее не знаю…

– Да как же это ты, в Орехове она Запорожском, – живо вставил Никифор Алексеевич, и по лицу его было видно, говорил участливо, не заподозрив обмана.

– Тогда-то я не знал… Ну а в графе, к какому месту жительства отправляюсь, надо было указать адрес. Чей же еще я, кроме вашего, напишу? Вот мне и выдали приписное и проездные документы через Луцк в Баево.

– И тут твой дом, – согласно кивнул дядя Никифор и сунулся к окну – кого-то увидел во дворе, – сообщил: – Мирон семенит. Пронюхал уже, видать, о тебе, Антон, ему всюду бандюги мерещатся.

– Кто такой?

– Кормлюк-то? Мирон Иваныч? Секретарь сельсовета.

– Ну-у!.. – уважительно поднялся Антон Тимофеевич, считавший любого на этой должности в здешних краях человеком отважным. – Ему по должности положено порядок блюсти.

Новый гость без стука вошел в приоткрытую дверь, присел на лавку и, ни на кого не обращая внимания, уставился в кухонное окно.

– От кого-то бежал, что ли, Мирон Иваныч? – подковыристым тоном задел его Никифор Алексеевич. – Да куда ты глазеешь? Что случилось?

– A-а… Думал, он увяжется за мной. – Секретарь сельсовета оглядел сидящего за столом Сухаря, сказал с удивлением: – У тебя тоже гость.

– Еще какой! Племянник приехал.

– Это хорошо, когда племянник. А то тут вот субъект в Баеве объявился: рожа страшней некуда, бледная, зиму, видать, в схроне проторчал, раненая рука на перевязи. Спокойный такой, как у себя дома. И еще, говорит, инструктор райкома.

Антон Тимофеевич вглядывался в лицо секретаря сельсовета, потом заметил искалеченную с тремя пальцами ладонь.

– Интересу мало, – уловив его изучающий взгляд, сказал Кормлюк. – Пальцы что? Кишки на куски чуть не искромсало под поездом. Из плена бежал. В тот раз не убег.

– Я тоже бегал, – охотно подхватил Сухарь. – Да неудачно. Чуть богу душу не отдал, американцы освободили.

– Ну, понесли, друзья по несчастью, – остановил разговор Никифор Алексеевич и дал знак племяннику, чтобы тот не распространялся насчет плена.

А Сухарю хотелось сообщить побольше информации о себе, авось пригодится, пойдет по селу.

– Вовек его не забудешь, плен-то, – посетовал. И участливо поинтересовался: – Как вы-то тут живете? Банды прикармливаете?

– Черт бы их, оглоедов, кормил, – сердито проворчал Никифор Алексеевич.

– Вошь тоже сама кормится, – сухо сплюнул Кормлюк и поднялся из-за стола, властно пригласив: – Пошли-ка проверим этого субъекта, я вас вроде актива приведу.

– Чтобы он нас кокнул? – так, между прочим, воспротивился Никифор Алексеевич, доставая сапоги.

Они вышли на дорогу, но Кормлюк не захотел идти по ней, ловко перепрыгнул кювет и засеменил по оттаявшей земле, говоря шагавшим следом помощникам:

– Через две хаты, у дядьки Парамона, сидит. Чуть сигнал дам, хватайте его. Не бойтесь, револьвер со мной.

В неказистой хате дядьки Парамона, у которого, говорили, два сына в банде, собрались люди. Инструктор райкома партии Беловусько Федор Ильич, как представился приезжий, говорил:

– …Земельное общество вас самих в конце концов не устроит. Здесь нужна инициативная группа по созданию колхоза, потому как необходима более крупная организация хозяйства, чем парные супряги. Ну объединились Иван с Павлом, имеют они два коня, четыре бороны, плуг. Семян набрали. Но много ли таких? Объедини-ка безлошадных, что с того выйдет?

Пришедшие с секретарем сельсовета «активисты», слушая «бандита», у которого собрались проверить документы, переглянулись без опаски, не найдя ничего подозрительного в простом на вид, большелобом человеке, одетом в телогрейку и армейскую шапку, с раненой рукой на перевязи.

– С какого же перепугу ты мырнул от него? – шепнул Никифор Алексеевич Кормлюку.

– С чего ты взял? – привычно ответил на вопрос вопросом секретарь сельсовета. – Вот наш актив… Тебя недоставало, Никифор. В председатели колхоза хочу тебя рекомендовать.

– Что, новый фокус выкинуть собираешься? – отмахнулся Никифор Алексеевич. – Партизана Фрола угробили, его предшественника поуродовали. Ты вроде бы дядьку Парамона хотел рекомендовать в председатели, его не тронут бандиты.

– Эту кандидатуру прибережем до лучших времен, – серьезно ответил Кормлюк, и вдруг его осенило: – Антон Тимофеевич! Ты почти что нашенский, вроде как баевский. Впрягайся-ка в председатели, народ поддержит.

– Он-то поддержит… А стрельнут в кого? – воспротивился Никифор Алексеевич.

– Что тебе далось это «стрельнут»? И меня могут уложить, да ничего вроде, бог миловал.

– Спасибо, Мирон Иванович, не для меня это, – наотрез отказался Сухарь. – У меня головные боли…

– Ну смотри. Ты куда нацелился, уходишь? Нет, погоди, все-таки помоги нам документики проверить у этого инструктора. Поприсутствуй только.

Инструктор райкома охотно достал документы, подал их Сухарю, но тот кивком указал на секретаря сельсовета. Кормлюк прочитал предписание Торчинского райкома партии о направлении Беловусько Ф. И. в село Баево для организации колхоза, полистал новенький паспорт и военный билет, справку о ранении. Спросил:

– Удостоверение райкома есть?

– Еще не получил, не успел, а работа не ждет. К вам у меня первое поручение.

Кормлюк вздохнул:

– Вы хоть знаете, что за обстановка у нас тут? О бандах слышали?

– На вокзале у кассы говорили мне.

– Какой вокзал? – изумился секретарь сельсовета, уже не сомневаясь в искренности приехавшего представителя. – В райкоме-то вам дали инструктаж?

Беловусько по-детски улыбнулся и рассказал:

– И дали, и не дали… Я после госпиталя с женой приехал в Луцк к сестре и сразу в обком к секретарю по кадрам насчет работы. Я в партии еще с довоенной поры. Мне предложили ехать в район, говорят, в какой хочешь. Согласен, отвечаю, в любой, где тут же дадут квартиру. Назвали Торчинский. Приехал один, зашел в райком, представился, мне дают направление к вам…

10

Установились светлые погожие дни. А сегодняшний – особенно солнечный и пахучий, будто не от земли, а с выси тянуло молодой зеленью. Было ее еще немного, трава едва пробилась, да треснули почки неприхотливых кленов и нежных ив. Они пополнили воздух живой лепестковой свежестью.

Киричук широко шагал по краю поляны за расторопным майором Тарасовым, начальником Торчинского райотдела МГБ. Час назад, когда подполковник начал знакомиться с организацией работы в райотделе, пришло известие об обнаруженном в лесу под Смолиговом схроне. Туда сейчас и направлялись чекисты.

Киричук с пониманием сказал начальнику райотдела:

– Самый тревожный, оказывается, ваш, Торчинский район, больше всего в нем за прошлый год совершено бандитских преступлений.

Майор Тарасов спокойно ответил:

– Район как район. А частые бандитские акции вызваны тем, что и колхозов у нас больше, чем у других.

Василию Васильевичу понравилась сдержанная рассудительность начальника райотдела. Он решил поручить ему разработку операции с двойным заслоном-засадой.

Широколобый сурового вида лейтенант Кромский сдвинул деревянную ляду с лаза в схрон, доложил, указывая на берег речки:

– Вон там, у ивы, мы нашли консервные банки, кости. Это у речки-то после зимы! Ясное дело: где-то здесь бункер. Полдня елозили, пока лаз в него нашли. Ракетами туда дыма напустили. Молчок. Потом уже спустились вниз. Кто-то прятался тут вдвоем или втроем. По лежанкам видно. И ушли недавно: колбасные очистки еще не высохли, вода в кружке не застоялась.

Лейтенант спустился во входной колодец, который оказался ему по плечи, и сразу исчез. Следом за ним проник в схрон и Василий Васильевич. Там уже Кромский включил фонарик и поставил его на короткий из широкой доски стол. Свет падал на двойные нары, прикрытые полушубком. На полу, в углу, темнел металлический ящик, и подполковник сразу потянулся к нему рукой.

– Стойте! – ухватил его за локоть майор, только что влезший через проход в схрон. – Нельзя так! А вдруг ящик минирован, граната с наживленным кольцом под ним.

Лейтенант сел на нары.

– Да нет, – успокоил он, – проверен уже, фугаски нет.

Только сейчас Киричук обратил внимание, как низок потолок схрона, как сыро и заплесневело давит в ноздри застоявшийся воздух.

– Несите ящик наверх, – распорядился майор и прошелся ладонями по земляной стене: – Тут ниша, а то и две, должно быть, для особо секретных бумаг: шифры, способы чтения кодированных «грипсов», указания сверху. Смотря кто в схроне сидел.

– У вас имеются такие бумаги? Надо бы познакомиться с ними, – тоже прощупывая стену, говорил Киричук и вдруг наткнулся рукой на квадратную нишу. – Нащупал, вот-те на… Дайте-ка, майор, фонарик, глянуть, что здесь есть. Шкатулка резная!

– С ценностями, бывает, прячут, – вплотную приблизился Тарасов, увидя в руках подполковника находку из дерева.

А Киричук в мгновение извлек из шкатулки прошитые на уголке листы из тонкой светлой бумаги, перебрал их, задержал взгляд на небольшой, наподобие брошюрки, тетрадочке с отпечатанным на машинке текстом. Бросился в глаза украинский орнамент, крупные буквы из крестиков броско выделяли на титульном листе с угла на угол название: «Конспирация».

– Старье! – небрежно отозвался Тарасов. – Я бы эту пространную инструкцию уместил в одном предложении: молчание – лучшее средство конспирации. Не шибко оригинально, как видите.

– Ну а как на деле? Все ли они между собой никого не знают дальше своего главаря?

– Чуть дальше действительно не знают, за редким исключением, – подтвердил майор и предложил лейтенанту: – Займитесь схроном, чтоб никаких писаний тут не осталось. А я с подполковником Киричуком в отдел. Засаду отменяю, нас видели. Нечего на авось караулить. Закончите – отправляйтесь домой.

Уже в машине, крытом грузовике, Василий Васильевич с любопытством перебрал в шкатулке другие «грипсы» – тонкие, хорошо сохранившиеся листки с зашифрованным текстом, обнаружив на одном из них прямое обращение «Друже Угар!». Он показал бумагу майору, и тот охотно пояснил:

– Подлинная фамилия районного проводника Угара – Скоба Лука Матвеевич. Ему тридцать четыре года. Из торговцев. Орудует и скрывается пока что ловко, как у нас говорят, успешно. Вот наскочили, но их уже нет. Опередили нас. Возможно, случайно, пришла «черная тропа». Может, и нет.

– Какой же это успех? – удивился Киричук. – Как волки бегают. Инициатива целиком наша, надо только поэнергичнее ставить ловушки, заслоны.

– Это теоретически, Василий Васильевич, – не мог целиком согласиться с начальником бывалый Тарасов и для большей убедительности добавил: – Пока что мы с вами, случается, ищем ветра в поле.

Въехали в село Смолигов. Машина остановилась у церковной ограды. Пятеро солдат с сержантом спрыгнули из кузова на землю. Следом за ними спустились подполковник с майором.

– Часок можете смело вздремнуть, – сказал майор сержанту.

– Мы в сельсовет… Наблюдателя выставьте, мало ли что.

– А мы вот тут на лужайке у церковной стены укроемся, – облюбовал место сержант.

– Устраивайтесь, – одобрил Тарасов, увлекая Василия Васильевича в село.

С возвышенности была видна полоска речки. Оттуда, от широкого сарая с дымящейся трубой, доносился однообразный стук наковальни. Бегала детвора, копошились куры, далеко впереди маячила лошадь с телегой да женщина, держа коромысло на плече, несла воду. Кое-где на огородах были видны склонившиеся к земле люди.

– Сам бы сейчас взялся за лопату, – вздохнул Василий Васильевич и пояснил: – Люблю сельские запахи, звуки.

– Вы из деревни?

Киричук отрицательно мотнул головой.

– Из Винницы я, в Проскурове детство прошло. У деда бывал на селе. Памятно!

Встречный мужичок приподнял шапку, здороваясь, и двое чекистов в гражданской одежде от неожиданности смутились, ответили торопливо, с поклоном. В услышанном «Добрый день!» Василий Васильевич уловил столько приветливого расположения, что даже село перестало казаться настороженно притихшим.

– Приятно, знаете ли, – признался Киричук. – Прохожий вас знает?

– Как не знает. Его сын Филимон группой «ястребков» тут руководит. Вон его хата у колодца с журавлём.

– Это первый «ястребок» будет на моей памяти, – сказал Киричук. Для него сейчас многое происходило впервые. Напомнил: – Вы что-то не досказали о районном проводнике?

– О нем досказывать можно много. Я Угара лично не видел, но по отдельным материалам, по фотографии хорошо представляю. Кучерявый, глаза большие, будто удивленные, лицо глядится, девки, говорят, табуном ходили, пока он в Канаду со старшим братом не подался. Семь лет за океаном прожил и отчего-то вернулся перед войной на родину. Английский в совершенстве знает, может прикинуться иностранцем. Стремительный, ловкий, на одном месте сидеть не любит. Первый помощник у него, ведающий безопасностью, Шмель – ядовитый бандит.

В калитке появился рыжеволосый, конопатый парень высоченного роста с двумя вооруженными «ястребками». Он широко улыбнулся, казалось, всеми своими веснушками на тугих щеках, которые будто рекламировали здоровье хозяина.

– Здравствуй, Филимон! Что нового, докладывай. Это наш товарищ, – скороговоркой обратился Тарасов.

– Здравствуйте, товарищ майор. С позавчера тихо было, а ночью на хуторе у млына двое с оглядкой прошли, Скворца в одном признали, чуете? А коли чуете, Угара на хуторах шукайте.

– Скворец – связной Угара и его телохранитель, – пояснил майор Василию Васильевичу. И к Филимону: – В село не заходили?

– Нет, не слыхать было. А на хутор я отрядил трех «ястребков», принесли весть: бандиты на полчаса заходили в хату Ганки Кули. Приглядеть за ней покрепче надо, Польку свою то за речку, то к лесу гоняет.

– Вы и приглядите, не мне ж из райцентра присматривать, – порекомендовал Тарасов и спросил: – Сколько у вас на сегодня «ястребков»?

– Шестнадцать числится.

– Это прилично.

Уголки губ Филимона поползли вверх, только неизвестно было, чему он собирается улыбаться.

– Новеньких вовлекать надо, ребята подрастают.

– Не проглядеть бы, чтобы их в банду не заарканили, и то польза… А новеньких привлекаем.

Киричук с Тарасовым направились к сельсовету. Между тем солдаты, облюбовав пригретый солнцем нежно-зеленый бугорок у церковной ограды, разбросались, сморенные усталостью: вчера до полуночи патрулировали шоссе на Львов, а сегодня чуть свет выехали к лесу за селом Смолиговом. Сержант дремотно поглядывал на лежащих, поджидая возвращения солдата, которого послал за водой. Тот появился неожиданно.

– Товарищ сержант, – тихо позвал он, – держитесь ближе к стене церкви, в ней наверху кто-то есть.

– Видели кого-нибудь?

– Что-то мелькнуло в оконце, где колокольня…

Сержант показал на землю рукой:

– Что это за газетные комки?

И не успел он досказать, как солдат живо схватил что-то скомканное в газете, развернул и, сплюнув, отбросил в сторону, возмутившись:

– Нашел чем шутить. Тьфу, гадость какая!

– Замолчи! – ухватил его за грудки сержант. – Вон еще валяются. Чьи они?

Ближе к ограде лежали еще два пришлепнутых газетных «сюрприза». Они чуть раскрылись, ударившись об землю, выдавая, что упали сверху.

– Оттуда швыряют… – добавил сержант, задрав голову. – Приспичило, а поганить церкву не могут, хотя она и не действующая. Выходить же днем наружу, видать, не хотят.

– Думаете, бандиты там? – начал понимать, в чем дело, солдат.

– Пальнут, вот и думать нечем будет. Пошли-ка скорей. – Сержант живо зашагал к отдыхающим солдатам, спокойно сказал им: – Ребята! Без паники… На колокольне враг!

Все перешли под укрытие каменной ограды. А немного погодя из-за ближайшего поповского дома показались Киричук, Тарасов и Филимон. Сержант доложил о своей находке. И вот они уже гуськом бегут к выходным воротам, взволнованные неожиданной вестью.

Едва остановившись, майор Тарасов официально обратился:

– Товарищ подполковник! Здесь мой участок, и командовать позвольте тоже мне.

И, получив разрешение, бросился к побитой паперти.

– Сержант! По одному все за мной!

Выстрелов не последовало. За считанные секунды вся нижняя часть церкви была занята.

Киричук тоже проник в заброшенное помещение с пистолетом на боевом взводе и увидел, как Тарасов напрягся весь, намереваясь преодолеть виток чугунной лестницы, чтобы выскочить на первое дощатое перекрытие. Забеспокоился, как бы там не подстрелили чекиста: весь окажется на виду. Не знал еще подполковник, что тот принимался выкуривать бандитов из четвертой по счету церкви, одна из которых оказалась действующей. И сейчас майор по известным ему приметам выбирал момент для рывка, чтобы, выскочив наверх, одним движением оказаться за изгибом лестницы, где его уже ниоткуда пуля не достигнет. И когда удалось это сделать, под куполом прогудел его властный голос:

– Тарасов приказывает: сложить оружие, выходить по одному! Минуту на размышление!

Киричук решил, что ему самое время понаблюдать за обстановкой снаружи, поэтому вышел из церкви, обошел ее, задрав голову. Но ничего подозрительного не заметил. И вдруг увидел спешащих к церкви парней с винтовками, благо, сразу различил среди них Филимона, одобрительно подумал: «Народное войско на подмогу летит».

Раздались два одиночных выстрела. Там, наверху, казалось, загудел купол.

Василий Васильевич бросился к паперти и мигом проник в церковь. Увидел, как скрылись наверху двое солдат, и сам начал подыматься по винтовой лестнице.

– Странно, будто постреляли один другого, – недоуменно сообщил Тарасов, успевший слазить наверх к звоннице и вернуться на нижнее перекрытие. – Сейчас снимут их. Пошли обратно.

Неприятное и грустное чувство испытал Василий Васильевич при виде убитых молодых парней. За что сложили головы? Кто обманул их?

– Погодь-ка! – отстранил «ястребка» и склонился над окровавленным лицом парня Филимон. – Так он же жив, веки дрожат. Товарищ майор, глянь-ко. Это же Скворец к Ганке Куле на хутор ночью вот с этим, выходит, на пару заходил. В село явились дневать.

Киричук прощупал пульс и велел осторожно перенести тяжелораненого в машину.

– Скорее в ближайшую больницу! – поторопил. – Связной Угара!

11

Привыкнув работать допоздна, Сухарь не мог заставить себя уснуть рано. Вот и сейчас, улегшись в закутке на лежанку – от кровати в переднем углу отказался, – мысленно торопил время, когда должен встретиться с подполковником Киричуком в дубках, что пониже мостка через речку.

Задолго до полуночи Антон Тимофеевич, набросив шинель, тихонько выбрался из дома, посидел на лавочке – пригляделся к кромешной темноте и, осторожно ступая, пошел по обочине дороги к шоссе, по которому ему пройти до поворота, а дальше – за кювет, под горку, к самому мосточку у речки.

Так и шел, не испытывая ни тревоги, ни страха. Подумать подумал о возможном присутствии оуновцев, но отдаленно. Оставался собранным и внимательным. Хладнокровия ему не занимать было. И все-таки, войдя в дубки, вздрогнул, услышав:

– Здравствуйте, Антон Тимофеевич!

Они опустились на землю, чувствуя друг друга рядом.

– Думал, вы еще на подходе, – признался Сухарь.

– Нетерпение у меня, да и вам, чую, не сидится. Что на селе говорят о бандитах?

Сухарь от этого вопроса чуть не засмеялся, вспомнив встречу с секретарем сельсовета, ответил:

– В каждом новом человеке мерещится оуновец. Вчера днем инструктора райкома партии приняли за бандита. Нехорошая ошибка. Напряжены люди, поперек горла им эти бандиты, мешают жить, ведь крестьяне потянулись к коллективному труду.

– В том-то и дело, – вырвалось с сожалением у Киричука. – Других новостей, вижу, нет. Приглядывайтесь, как люди живут на селе, навестите кого-нибудь из старых знакомых. Есть такие?

– Должны быть, конечно.

– Тогда больше не задерживаю. Если придется уйти, стремитесь к своему дяде леснику или постарайтесь известить его, где вы. Завтра в полночь встретимся здесь же.

Но этому не суждено было сбыться.

Еще в первый вечер, обходя село Баево, Сухарь увидел возле сельмага женщину, показавшуюся ему знакомой. У нее были русые, заплетенные в одну косу волосы, лицо овальное, прямоносое, которое немножко портила вздернутая от шрамика верхняя губа. Но и без этой бесспорной приметы Антон Тимофеевич узнал Наташу Хряк, когда-то бойкую задиристую девчонку, со старшим братом которой водился в юную пору. Вчера он понаблюдал, куда пойдет Наталия – его она не признала. Обнаружил, что ее хата под черепицей богатенько глядится на фоне осевших по соседству развалюх, которые, казалось, хотят сползти в речку.

Сегодня Сухарь с обнадеживающим удовлетворением приметил во дворе Натальиного дома здорового мужчину, в котором признал Митьку-голубятника, когда-то самого сильного из подростков в Баеве.

К ним в гости и решил наведаться около трех часов дня Антон Тимофеевич. Подоспела тетка, спросила:

– Ты к Готре?

«Готра! – вспомнил Сухарь фамилию Митьки-голубятника. – Но откуда тетка Ивга узнала, куда я собрался в гости?»

– Почему ты решила, что я к Готре?

– А то к кому же? Приходил, спрашивал о тебе. Кто-то ему сказал…

– Вот в чем дело. Выходит, я, можно сказать, приглашен.

Идти до хаты Готры было нелегко. Антону Тимофеевичу повезло: неподалеку от калитки он нагнал с ведром воды Наталью, выхватил из ее руки ношу.

– Ой, напугал! – всплеснула она руками. – Если бы Митя не сказал о тебе, подумала бы – налетел бандит.

– Что, такой уж я страшный?

– Да и они по роже не больно страшны. Ты, говорят, в плену был?

– Кто говорит?

– Ну кто-то Мите сказал.

– Был, везде я успел. Дмитрий-то дома?

– Где же ему находиться? А ты гладкий, справный.

– Ты тоже не отощала.

– Будет тебе смешить, разнесло, хочешь сказать. На воде и хлебе сижу. Говорят, с воды тоже толстеют.

– Не толстеют, а пухнут, – отшутился Сухарь. – Я косу твою увидел и, знаешь, что вспомнил?

– Что? – широко улыбнулась она.

– Бывало, в юности, когда у тебя волосы в одну косу заплетены оказывались, говорил: «Сегодня Натка опять проспала в школу».

Лицо Наталии вспыхнуло в улыбке, ей было приятно, что кто-то сохранил в памяти такую трогательную подробность из ее детства.

– Ой, Антон! – обхватила она его крепкими работящими руками за шею, поцеловала в щеку и бросилась в калитку, крикнув весело: – Сегодня я не проспала!

Набычившись, у ограды стоял Дмитрий. Крупное лицо презлющее, губы подобраны, а из глубоких глазниц сверкали два распаленных огонька. Сухарь, конечно же, понял причину такой реакции, однако приветливо вскинул руку, и Готра, спохватившись, приглашающе открыл пошире калитку: