Я пришёл дать вам победу

Шилов встряхнул головой, будто сбрасывая с себя остатки неуверенности, и провёл ладонью по усам.

— Вы читали у Уэлса «Машину времени»?

Михаил Иванович, не выказав удивления, молча кивнул.

— И как Вы расцениваете это произведение?

Южин, в ответ на этот вопрос, с недоумением посмотрел на Василия.

— Вы хотите со мной поговорить на тему фантастических перемещений во времени? — и, не дожидаясь ответа Шилова, закончил:

— Занимательная книга. Мне понравилась.

— А как Вы считаете, в реальности возможно нечто подобное?

— Ну, настолько подробно, досконально я не анализировал произведение... Это ведь фантастика, — ещё не совсем понимая, к чему клонит собеседник, произнёс Михаил Иванович.

— Я тоже бы не поверил в возможность межвременных скачков, если бы не одно «но».

Шилов вновь кинул испытующий взгляд на Южина и решился:

— У меня не совсем схожая ситуация, но путешествие во времени присутствует. Я — выходец из другого времени.

И Василий вкратце пересказал Южину свою историю.

Васильев-Южин его не перебивал и слушал внимательно. Когда фельдфебель закончил, Михаил Иванович повернулся к окну и с нарочитым вниманием рассматривал навалившуюся за стеклом темноту ночи.

«Все психи убеждают окружающих в обратном, утверждая, что они — нормальные. И по их виду и не скажешь, что он страдает заболеванием. Что же мы имеем в данном случае? Предположить, что это такая безрассудная игра охранки, даже в уме не укладывается. Столкнулся с тихим психом? Если это так, то надо быть в двойне осторожным. Они опаснее буйных. От тех хотя бы знаешь, чего можно ожидать. С другой стороны, так нафантазировать, это какой творческий потенциал надо иметь безумцу. Вот так вот, на ходу. Складно, подробно, с описанием деталей будущей жизни... Ладно, посмотрим, как будут развиваться события».

— Вы знаете, — наконец произнёс Южин, — как это ни странно, но я Вам верю. Всё это, конечно, выглядит фантастически, трудно поверить в то, что к этому необычному стал причастен и я сам, но это настолько чудовищно неправдоподобно, что приходишь к заключению, что это, как раз, реально.

Они пару минут молча смотрели друг другу в глаза.

— А для чего именно мне Вы решили открыть Вашу тайну, Василий Иванович?

— Понимаете, Михаил Иванович, я ведь специально направляюсь в Петроград. Мне известны исторические события, которые произойдут в стране в недалёком будущем. Мне известны люди, которые будут причастны к этим событиям. Вот и хочется мне встретиться с ними и постараться ускорить ход истории, предостеречь от необязательных ошибок, которые они совершат. Мне доподлинно известно, что в столице у Вас есть тесные контакты именно с теми товарищами, которые меня интересуют. Встретив Вас, я подумал, что это провидение. Да, я в курсе, что Вы не имеете непосредственного отношения к Петрограду и что раскачивать революционную ситуацию Вы будете в Саратове. Возглавите вооружённое восстание в следующем году. Всё это я знаю. И знаю это я наверняка. Более того, на Ваше счастье, я знаю, как всё будет развиваться. И я могу подсказать, как и что лучше сделать. Не только в Саратове, Питере, но и по всей стране. К кому вам, большевикам, стоит пристально присмотреться, а от кого и от чего безоговорочно отказаться. Мне бы хотелось, чтобы Вы свели меня с Петроградским Комитетом.

— Ну-ка, ну-ка, любопытно, — вскинулся Южин, словно не обратил внимания на желание Шилова выхода на членов Петроградского Комитета, — и что же Вы знаете?

— Давайте я сделаю небольшой набросок? — и, не дожидаясь согласия, продолжил:

— Этот год для Саратовского комитета складывается не просто. Многих активистов арестовали и выслали. Газету пришлось закрыть.

— Ну-у, знаете ли? — иронично протянул Южин. — Это ни для кого не является большим секретом. Особенно для охранки.

«Что же ты за фрукт, Василий Иванович Чепаев? Ни много ни мало, а Петроградский Комитет тебе сразу подавай. Ну-ну! Верно сам себя назвал мутным. Может быть стоит в Саратове вежливо от него отвертеться и убраться подальше восвояси. Или взять у него координаты, где он намеревается остановиться, посоветоваться с товарищами, а потом уже решать: стоит ли с ним продолжать общение или же забыть, как страшный сон и усилить бдительность. Если ты нам не товарищ, то ошибка чревата для столичных большевиков».

— Верно. Многие могут знать, что саратовские большевики получили письма от «Чёрной руки» с угрозой физической расправы. И Вы в том числе получили тоже. Наверное, ни для кого не является секретом и то, что небольшой дом Горанжиной на Царицынской улице, так называемый «Маяк», стал центром саратовских большевиков, центром всего рабочего движения в городе. Общеизвестным является и факт того, что Тихон Хвесин на полную катушку использовал своё ремесло цирюльника и, благодаря этим его способностям парикмахера, ссылку в Тургайскую область непостижимым образом удалось заменить солдатчиной.

Только представьте: ссылку на работу брадобреем в тылу, далеко от фронта. Каково? Вы бы так смогли? Тут навыки изворотливости нужны или... или нечто иное, как считаете? Может быть, лояльное отношение охранки? Хвесин остался, и остался не абы где, а в офицерском собрании девяносто второго полка в качестве парикмахера. Неплохо пристроился, правда? А в сапожной мастерской полка работает Лазарь Каганович, который в будущем, кстати, станет видным политическим деятелем. В двадцать пятом году будет избран Генеральным секретарём ЦК партии Украины, а в тридцать пятом станет народным комиссаром путей сообщения страны. Для многих все эти моменты, возможно, и не являются секретом. Кроме информации о том, что касается будущего названных лиц.

А вот о том, что лично у Вас, Михаил Иванович, с Тишей личная неприязнь, натянутые отношения, назовём это так, об этом многие ли в курсе, скажите на чистоту? А не закрадывались ли и в Вашу голову крамольные мысли насчёт этого соратника? И задумайтесь, по какой такой причине у него маниакальная одержимость — отодвинуть, затоптать Вас. Кстати, довольно скоро он открыто заявит товарищам большевикам, что у него с Вами большие разногласия, и что Вы никакого, слышите, в течение трёх лет, с четырнадцатого года, никакого активного участия в партийной работе не принимаете... Вы, собственно, так, с боку припёку. А вот он, весь такой геройский, едва на амбразуру своей цирюльской грудью не бросается...

Заметив недоумённый взгляд Южина, Василий пояснил:

— Ну, не в том смысле, что реально пулемёт грудью закрывает, а, как он считает, благородно, самоотверженно, рискуя свободой, героически проводит среди солдат повседневную массово-агитационную работу — лозунги большевиков сообщает массам. Стрижёт этак одного солдатика и в ухо нашёптывает: «Поражение своего правительства в войне, вот наше всё». Посадил в кресло второго и ему дует по ушам: «Братание солдат враждебных империалистических армий. Запо-омни!» Подвиг? А как же...

Южин прыснул в кулак, но брови, с наигранным удивлением, вскинул.

— Хвесин... Действительно, про наши взаимоотношения с Тихоном никто не знает. А если допустить, как Вы намекаете, на его связь с охранкой, то он мог и про нашу взаимную любовь друг к другу рассказать. А охранка воспользоваться этими сведениями. Как Вам такой вариант?

— Доказательств сотрудничества Тихона Серафимовича нет. Они нигде не всплывали и в будущем. Это только мои личные предположения. Уж больно странным оказалась замена каторги службой парикмахером в тылу. А карьера у него сложится довольно неплохо. И армиями покомандует, и в тридцать пятом году возглавит Саратовский крайисполком Советов.

— Край? Вы сказали — край.

— Да, с тридцать четвёртого по тридцать шестой здесь будет Саратовский край, а потом переименуют в Саратовскую область.

«Чем я рискую в данный момент? Если всё-таки это операция охранки, в чём я уже сомневаюсь, то информации обо мне у Чепаева и без того достаточно, чтобы что-то узнать у меня новое. Если же поставлена задача влиться в Петроградский Комитет через меня, то слишком уж сложная комбинация, принимая во внимание фантастические рассказы путешественника во времени. Да и то, что он рассказывает, уже нельзя просто списать на бред психа. На такое и Уэлс, наверное, не способен бы был. Ладно, продолжим беседу в узком кругу. Присмотрюсь ещё хорошенько».

— Ну довольно, Василий Иванович. Нам осталось всего ничего, с полчаса пути, давайте-ка мы поступим следующим образом. Если Вы не возражаете, то с вокзала мы проедем ко мне домой...

— На углу Приютской и Московской...

— И это Вы знаете... Ну, собственно, чему тут удивляться? Да, проедем ко мне домой, и за поздним ужином поговорим более предметно. Вас устроит такой вариант?

— Вполне.

Эпизод 6. Год 1998.

Тихон сидел на скамье рядом с домом, опершись руками на старенький посох, и своими бесцветными глазами изучал Сысоева. Владимир Николаевич ощущал себя перед старцем беспомощным юнцом. Нет, он его не боялся. Ещё чего. Но какой-то внутренний холод останавливал от привычной ему манеры общения с людьми. Старик не проронил ещё и слова, а Сысой его уже уважал.

— В дом не зову. Не можно вам, — наконец выплеснулось из уст старца.

— Что привело вас, чада, в наше поселение? Давно чужаки тут так вольготно не хаживали, — и, как-то недобро вызывающе, всхохотнул.

Сысоя передёрнуло. Он, словно ища поддержки, вскользь окинул взглядом своих братков, стоявших полукольцом метрах в пяти.

— Ты, отец, не подумай чего дурного. Не разбойные люди мы. Недалеко от вас прииск хотим развернуть. Государство задание нам дало — золото искать. Презренный металл.

Тихон размерено кивал головой.

— Я умом-то не трёкнулся ишшо. Кой-чего ведаю. Коль дали вам волю — ишшите. Не могу же я запреты чинить. Я природе сострадаю. Вреда вы много принесёте. Тайга кедровая тут уникальная, реликтовая. Места недоступные. Но вы, всё едино, вертолётами завезёте оборудование, технику. Порушите всю округу. Растения редкие изничтожите. Зверя распугаете. Реку загадите. Уйдёт и хариус, и таймень. У вас ко мне всё али есть ишшо помимо?

Владимир Николаевич достал сигареты и хотел было закурить, но, наткнувшись на осуждающий взгляд Тихона, с сожалением запихнул пачку в карман.

— Отец, доложили мне мои следопыты, что мужики тут у тебя пропадают прямо в воздухе...

Старец усмехнулся. И бесстрастным голосом, с нарочитым равнодушием, холодно провестил:

— Мне сие чудо не ведомо, чадо.

Терпение Сысоя переплеснуло через край. Скорее даже его больше взбесило спокойствие и безразличие старовера.

— Старик, ты не тупи… — зашипел сквозь зубы Владимир Николаевич.

— У тебя тут какой-то невидимка куражится над людьми. Мои пацаны сами видели, как он исчез в тумане…

Тихон вдруг резко почернел лицом, и до того глубокие морщины на лице проступили ещё отчётливее. Он горестно вздохнул.

— Что я могу тебе сказать на это?.. Есть у нас ведун, который может исчезать в нужные моменты и следить за нашими недругами. Но он почти никогда не появляется. Лишь в годину рокового выбора. На ратный подвиг приходит спаситель края отчего.

Хотите жути — получайте жуть. Старец писаное в древнем фолианте Демида изучил досконально и всевозможные страшилки знал наизусть.

— О-о! И по-человечески мы говорить, оказывается, умеем. Спаситель, говоришь?.. А скажи, старик, появится твой невидимка, если я начну твою паству резать, как баранов?

Отче ядовито и многозначительно ухмыльнулся.

— А ты спробуй… Смертушкой ты нас не запужаешь. У нас с ней особые отношение. Мы воспринимаем её как переход к лучшей жизни. А вся жизнь, она и есть подготовка к смерти. Я уж к ней с сорока годов на чердачок домовину поставил. Пужать он вздумал... Как Бог дасть… Мы люди мирные. Нас не трогают и мы никого не трогаем. Рыбу промышляем, пушнину бьём… В глаз… Чтобы шкурку не портить… Мушшины у нас все как един охотники знатные. Вот скажи, мил человек, ты хоть одного в поселении из мужеского пола видишь? Не утруждай себя ответом… Не видишь… А они здесь… — Тихон обвёл округу рукой.

— И прошли вы к общине никого не увидев. А они кажный ваш шаг блюли. И вы все до единого сейчас — в прицеле… На твою макитру три ствола смотрят. Ты не сомневайся, мы сможем отмолить свой грех в случае лишения вас жизни, если такая необходимость вдруг наступит. Но лучче ба до того не доводить…

Сысой поскоблил за ухом.

— Угу! Ты суслика видишь? А он есть... Уважаю, старый. Аргументы железобетонные приводишь… Только ведь и я не рубанком струган. Не собираюсь я с тобой пукалками в войнушку меряться. Вертушку пригоню и пожгу твои хибары со всем твоим выводком, к ебени маме.

Тихон пронзил Владимира Николаевича испепеляющим взглядом.

— Даже если ты изловчишься изничтожить всех наших праведников, жён их и чада малые, невидимка однако останется и будет забирать души ваши мерзкие по одной из невидимости и преследовать будет он до полного изничтожения всех, кто посягнул на покой поселения. И вбей в свой мозг неандертальца, что ответ настигнет не только тех, кто пришёл с оружьем сюда, но даже и того, кто причастен к появлению недругов в нашей округе. И всю родню их до седьмого колена. А воин мщения уже в пути…

— Ну ты страху нагнал, пень замшелый, уж и не знаю, обоссаться мне или как?

— Я сказал, ты услышал, — старец с трудом, но степенно поднялся и, прикладывая усилия, чтобы не горбиться, прямой, с гордо поднятой головой направился в дом.

Он не удостоил Сысоя прощального взгляда и не обернулся к нему, когда у того зазвонил спутниковый телефон.

— Чего тебе? — с нескрываемой злостью крикнул в трубку Владимир Николаевич.

Слушал он не долго.

— Я понял…

Сысой посмотрел на дверь, за которой скрылся Тихон, и повернулся к Колобку.

— Сворачиваемся. Уходим. Сеня дуба дал.

— Какой Сеня? Министр?

— Министр, министр.

— И шут с ним... Он нам кто? Кум, сват? А тут-то чего?

— Ну их в матню, Вова. Мутно тут всё. Стрёмно как-то... Чуйка у меня не хорошая.

— А золото как же? Крысы кабинетные не поймут.

— И золото их ебучее нахер бы не впёрлось. Хотят — пусть свою «пехоту» присылают и могилки им роют загодя. А мне своих пацанов терять не в жилу.

Солнышко улыбнулось робким лучиком сквозь разрывы туч. Торопясь, играючи, дёрнуло припавшую к земле траву, и тут же заморосил мелкий, нудный дождик. Чистая тайга зазвенела озоном. Дождь облизывал всё. Дыхание терзал избыток кислорода. Духмяный аромат маральника колыхался лёгким палантином над готовящейся ко сну тайгой. Природа удивляла. Тёплая погода запустила повторное цветение багульника.

Кутаясь в плащ-накидки, спотыкаясь о камни и незлобливо матерясь, небольшая вереница людей уходила... жить.

* * *

… — Ты оху… Ёб… Я… — слова спотыкались во рту у Зубова.

— Ты понимаешь, ЧТО ты сейчас сказал? Ты осознаёшь, ЧТО тебя ждёт? А с тобой и меня в придачу!

Владимир Николаевич крутанул на столе апельсин, подмигнул Колобку и с томным вздохом прошептал в трубку:

— Да наложит Господь печать на твои уста, сквернослов Зубов. Дышите носом, Иван Семёнович, — И полным презрения голосом продолжил:

— Ну поведай мне, тёмному, ЧТО же меня такое ждёт? Только прежде чем хайло своё раззявить, послушай меня, убогий. Я в своих ладонях московскими бабками не похрустел. Не единым червонцем. Более того, я потратил свои личные тугрики на организацию разведывательных проходов моих парней. А вот ежели ты уже успел побарахтаться на паркете в куче со столичными купюрами, хапнул их, то ты, придурок, поспешил. Не хапай деньги раньше времени, если, конечно, заранее не замышляешь швырнуть бабкидающего. Дождись развития процесса.

Зубов молчал. Натужно сопел, переваривая услышанное. Понимание того, что казалось бы только-только обернувшаяся реальностью мечта о безбедном существовании себя любимого и всего потомства, рушится с грохотом горного камнепада, вынуждало непроизвольно заскулить, завыть. И мыслей о том, каким образом можно исправить ситуацию, истеричный мозг не подкидывал.

— Ты можешь что-то предложить, подсказать? — ещё находясь в состоянии гневного невроза прохрипел Зубов.

Сысоев не стремился к полному разрыву отношений с Иваном Семёновичем. Он отлично помнил наставления благородного вора Мутая: «Кто плюёт против ветра, плюёт себе в лицо», и осознавал, что, правильно разрулив с москвичами щепетильную для чиновника ситуацию, при содействии Зубова в дальнейшем можно поиметь доход с иных проектов.

— Давай примем образовавшуюся проблему как благо. Ты хотя бы задумывался, в какие затраты может вылиться организация добычи золота в той точке? Понимаю, что не царское это дело. А вот я не великий барин. Гордость свою в жопу засунул и весь маршрут до предполагаемого места добычи промерил своими пятками, и могу тебя заверить, что рисунок на карте и реальность – две большие разницы. Ну и три – четыре маленькие к этим разницам в придачу. Чтобы туда забросить необходимую технику, оборудование, придётся столько вбухать, что весь твой добытый презренный металл и на десятую часть этого не потянет. Ну, разве что в лотках мыть, кирками долбить, лопатами кидать и лошадьми возить.

— Да как же так?

— А ты проверь. Прикинь и донеси московским. Мне пургу гнать резону нет. Ведь это всё на раз проверяется, — Владимир Николаевич замолчал, ожидая ответной реакции Зубова, но ответа не было.

— Тебе твои москвичи ещё спасибо скажут за то, что остановил их вовремя. Оградил от бешеных трат. Я тебе предлагаю подумать над другим проектом. Глобальным и денежным. Мы же с тобой — швейцарские Альпы. Не забыл? Сам Бог велел у нас туризм развивать. Вот где местный золотой Клондайк. Базы отдыха, курорты, отели, гостиничные комплексы, кафе, рестораны, казино, канатные дороги, трассы для катания, пункты проката... Да много чего можно развернуть для активного отдыха в горах. И со всего этого потекут к нам ручейки, реки тугриков... Сдадим клятым москвичам родную республику.

Москва с предложенным вариантом вложения денег согласилась без особых возражений.

----------------------------------------------------------------------------

Эпизод 7. Год 1916.

Состав к Саратовскому вокзалу подошёл с задержкой в четыре минуты. На перроне было довольно многолюдно от возбуждённых встречающих. Василий с неподдельным интересом окинул взглядом изящные башенки с флюгерами, задержался на часах и вслед за Южиным вошёл в вокзал. В здании из зала ресторана доносилась оркестровая музыка, которая с нерастраченным задором толкалась о стены и вырывалась на простор через двери, которые постоянно открывали пассажиры, с одной стороны входя с перрона и выходя на привокзальную площадь с другой.

На привокзальной площади Михаил Иванович махнул призывно извозчику, стоявшему под освещавшим небольшой пятак фонарём, и попутчиков довольно резво и комфортно доставили к дому Васильева.

Разговор затянулся до рассвета. Мария Андреевна накрыла на стол не хитрую закуску, посидела минут двадцать, уперев подбородок в собранные в «замок» руки, глядя с чувством затаённой нежности на увлечённого доверительным разговором мужа, скептически покачала головой, не доверяя услышанным речам, и ушла спать.

Южин остался вполне удовлетворённым ответами и подробными пояснениями Василия на возникающие без конца вопросы. Но информации было настолько много, что одномоментно освоить её, разложить по сусекам, не представлялось возможным.

— Вот что, Василий Иванович, пойдем-ка мы с тобой сейчас отдыхать. Днём я встречусь с некоторыми нашими товарищами, предупрежу их, и мы с тобой отправимся в Петроград. Вопросы очень серьёзные. Повстречаемся со Шляпниковым, Молотовым... Там поглядим, с кем ещё... Тема твоего межвременного прыжка щепетильная, и мне не хотелось бы, чтобы в эту тайну было посвящено много народу. Ты, думаю, в этом тоже заинтересован. Надо трезво обдумать, взвесить, кому можно довериться. Твои знания — это бомба. А тебе следует хорошенько вспомнить тех, кто до конца оставался преданным ленинцем, а кто свернул в сторону. Билеты до Москвы я заеду куплю.

Южин медленно поднялся со стула, смахнул со скатерти несуществующие крошки и вопрошающим взглядом посмотрел на Шилова.

— Василий Иванович...

— Я понял, что Вы хотите узнать, Михаил Иванович, — остановил Южина Василий.

— Я очень надеюсь на изменение истории. Мне бы очень этого хотелось... В моей — в тридцать седьмом… Не своей смертью.

Южин горестно вздохнул.

— Непривычно… и, откровенно говоря, не особо приятно знать, когда придёт твой час. А ежели историю изменить, то и день измениться может? Как считаешь, Василий Иванович? Хотя в новой действительности он и раньше наступить может… Но я то этого… и ты тоже, знать не будем… Довольно… Пойдём спать.

Михаил Иванович вышел из зала, но тут же неожиданно развернулся, и шедший следом Василий едва не боднул его головой.

— Постой, ты что же, и про себя знаешь?

— Знаю, — коротко выдохнул Шилов.

— Если Вы имеете в виду Чепаева, то в девятнадцатом году. В боях Гражданской войны под Лбищенском. Станет известным комдивом. Народным героем. Про него снимут знаменитый фильм. Но я категорически с таким исходом не согласен и думаю судьбу слегка подправить. Надеюсь, что сам Чепаев так же не будет против. Нам надо долго жить.

Южин задумчиво потеребил бороду.

— Скажи, Василий Иванович, не рухнет ли мир, если историю начать менять? Ведь она уже свершившаяся. И тут мы начнём её ломать. Прошлое нельзя менять.

— Ох, Михаил Иванович... — покрутил ус Шилов.

— Мы прошлое и не меняем. То, что мы сделаем сейчас, является настоящим. Вообще, в моей истории что-то подобное получило термин «эффект бабочки». Предполагается, что прошлое изменить нельзя. Когда ты переносишься назад во времени, то в этот же миг образуется новая реальность, в которой и происходят изменения. А в текущем настоящем, из которого ты перенёсся, всё остаётся неизменно. Но одновременно рассматривается вариант, что даже небольшое влияние на ту или иную систему может иметь значительные и непредсказуемые последствия в будущем. Я идею «эффекта бабочки» ставлю под сомнение и считаю, что теория «эффекта бабочки» несостоятельна. Направление движения и внутренние законы развития среды могут быть настолько сильными, что даже крупные изменения могут быть поглощены естественными процессами. [1]

— Мудрёно как-то! То есть, ты абсолютно уверен в том, что твоя история не может идти параллельно нашей?

— Я проверил. Здесь и сейчас — моя реальность. Именно из неё моё сознание сюда перенеслось.

— Проверил... А ты не допускаешь, что до определенного момента идёт одна линия истории, а в какой-то миг она начинает разветвляться и далее двигаться уже по своим рельсам? После того, как произойдут изменения.

— Каждый из нас — всего лишь крупинка огромной истории человечества. Надеюсь на то, что мы будем менять нашу реальность и она не получит никаких ветвей от основной линии времени. Набьём такую колею, из которой не выскочишь в сторону на бровку. В крайнем случае в восемнадцатом году сможем проверить.

— М-да-!... Интересный ты человек, Василий Иванович... В толк не могу взять... Невообразимо... Вот из твоего рассказа получается, что тебе от роду годков этак двадцать пять, двадцать четыре... Чепаеву, как ты пояснял, на момент твоего вселения, было двадцать девять. Внешне сейчас ты выглядишь лет этак на тридцать с копеечкой... Рассуждения у тебя, батенька, мужчины, повидавшего жизнь и окончившего академии. Может у тебя там ещё и третий подселенец?

— Ну значит, Чепаев всё-таки не дремлет окончательно, а исподтишка правит мной, — задорно засмеялся Василий.

— А если серьёзно говорить, Михаил Иванович, то я ведь не приходскую школу окончил. Багаж знаний у меня за спиной — дай Бог каждому. И десятилетка, и военное училище... Ну и жизнь маленько ситуаций наподкидывала... Так что... Душой я молод, а головой — старик.

— Ну так, может быть, старик законспирированный, ты со мной на «ты» начнёшь общаться?

— Не смогу, Михаил Иванович. Ведь даже Чепаева Вы по возрасту старше. Я уже не говорю про себя. А старшему тыкать я не смогу. Вы уж извините. Уважительное отношение вбито в подкорку у меня с детства, — отчеканил Василий.