Дипломат с этого берега

Юрий Александрович Храмцов

Дипломат с этого берега

Не говорите, что один в поле не воин

всякий, кто искренне захотел истины,

тот уже страшно силен.

Ф. М. Достоевский

© Храмцов Ю. А., 2026.

© ООО «Издательство Родина», 2026

От автора

Вот уже более двадцати лет я пишу этот роман. Виртуально, на компьютере, на других носителях. Нахожусь под Богом, под влиянием Л. Н. Толстого, но не хватает терпения дописать. И вот теперь любезная Елена Владимировна согласилась работать со мной, для меня истинное счастье, что исполняется запланированное многие десятилетия назад.

Герой романа Иван Хабаров, можно сказать, простой советский человек, даже слишком простой. Он мог бы стать разведчиком, летчиком, как его брат, но стал дипломатом. О почти всей его жизни, о пути дипломатической карьеры, к которой он отнюдь не стремился, читатель узнает по ходу романа. Будут освещены психо-сексуальные фазы его развития, ребенка, подростка, юноши, от бессознательного до сублимации, подавления в себе раба и становления в качестве рядового Homo sapiens, с постепенным переходом в Homo ludens (человека играющего). Для этого автору было необходимо прочитать все стихотворения Ивана, побеседовать с его родственниками, в первую очередь, с мамой, друзьями, знакомыми – близкими товарищами, противниками и даже врагами. Натура сложная, противоречивая, автор стремился к объективному освещению его карьеры, но объективности не получается. Так было и, когда Хабаров учился и работал в Финляндии. Эта страна стремилась к нейтралитету, но не была и никогда не будет нейтральной, в частности, в вопросах войны и мира.

История не запомнит Хабарова, не занесет в свою летопись, а просто перевернет очередную страницу – и этим все кончится. Но он уже проникся доверенной ему идеей, которую он был призван осуществить, и выполнял свою роль на земле с настойчивым, хотя и скрытым инстинктом, который ведет его и его народ к их предназначению. Мой герой мечтал рассмотреть историю с философской точки зрения, с помощью, говоря ученым языком, институциональных матриц, уводящих нас в глубь веков. Получилось ли? Время покажет, вам судить. Самой природой вещей русский народ предназначен быть совестным судом по многим вызовам, помыслам и тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и общества. Итак, приступим.

Пролог

1972 год, Хельсинки, столица Финляндии, в то время дружественного нам государства, не нейтральная, но настойчиво «стремящаяся к нейтралитету» страна. Столовая Хельсинского университета. Американский дипломат Richard Pоwerl (так представился) приехал из Вашингтона для завершения вербовочного процесса по Ивану Хабарову. Советского стажера университета уже более полугода активно изучали американцы, англичане, финны, шведы и прочие агенты ЦРУ и МИ‐6. Незадолго до приезда Ричарда в Хельсинки с Хабаровым встречался и провел продолжительную беседу тогдашний госсекретарь США Киссинджер. И вот – еще один разговор. В ходе беседы американец вел себя нагло, заметно ощущая свое превосходство: он оплачивал ланч, уже худо-бедно изучил русского, имел план беседы, согласованный с руководством ЦРУ и Госдепа. Стажер Хабаров отбивался, посмеиваясь, на серьезные вопросы отвечал пространно и шутливо. Американец был старый, совсем старый для Хабарова, лет пятидесяти, взлохмаченный и уже начинал потеть от сарказма советского стажера. У Ивана даже волнения не было, потому что американцы и их агентура настолько надоели, а он обо всем докладывал в посольство куратору В. Косову, что хотелось быстрее закончить этот, можно сказать, не имевший смысла, разговор. Он уже хорошо покушал, выпил кофе по-ирландски, то есть с виски, правда американскими, и пару раз спросил, можно ли пойти в библиотеку и засесть за работу. Ричард уже много выспросил о содержании диссертации молодого человека, его отношении к работе по сбору материалов в библиотеке. Труд касался подъема национального самосознания финляндского народа на смене веков, и Хабарова страшно интересовала «истина» подъема самосознания, в том числе психологического.

Видимо, значительно устав, и до конца не понимая сути работы советского стажера, Ричард задал вопрос: «Ванья! Судя по фигуре, ты должен заниматься спортом. Каким?». Иван засмеялся и в ответ задал вопрос, хотя знал точно, что вопросом на вопрос не отвечают: «А ты читал Харольда Робинса, вашего современного выдающегося писателя?». Американец заскромничал и сказал: «Я слышал о нем, но не читал». Иван пошел в наступление: «С тобой же вообще неинтересно разговаривать, ты даже не знаешь собственной литературы, не говоря о российской или советской». «И что же написал Робинс о спорте?», – поинтересовался американец. «Все просто, хотя я с ним не полностью согласен. Он сказал, что лучший вид спорта – это женщины. Все остальное – напрасная трата сил». Американец заливисто захохотал, окружающие обратили на это внимание, особенно на его слова. Он сказал: «Впервые вижу ученого и это советский ученый, который из всех произведений писателя выбрал лучшую фразу». Иван подозвал проходящих мимо знакомых и попросил янки повторить фразу. Народ с удовольствием смеялся.

Видно было, что американец обиделся, но это не волновало Ивана. Его собеседник заявил, что Иван несерьезный человек, с чем стажер Хабаров с удовольствием согласился и, смеясь, проговорил: «Ты, что хотел, чтобы я принес тебе документы Политбюро? Во-первых, у меня их нет. Во-вторых, у тебя нет таких денег, чтобы заплатить за них. А, в‐третьих, если бы у меня документы были, я бы их тебе не дал. Получи их другим путем, тем более они несекретны». Беседа была завершена. Американец захотел с советским визави остаться друзьями. Хабаров не возражал, так они и расстались не врагами, хотя хотелось бы приобрести друга среди американцев, но не такого слабого, как Ричард Пауэлл.

Глава 1

Бессознательное

В Сибири, в частности в Новосибирске, зимой бывает очень холодно, но холод не ощущаешь, если адекватно одет. Там говорят так: «Не тот сибиряк, кто не мерзнет, а тот, кто тепло одевается». В конце декабря 1941 года стоял трескучий мороз. Перед Новым годом женщины в доме готовили праздничный ужин, состоявший из простых блюд: соленая капуста, соленые грибы, картошка, винегреты и деликатес в виде селедки. Собрались у мамы Ивана. Жена брата – Шурочка, жена друга Данилы – Аня и незамужняя соседка Роза. Обсуждали, как лучше из того, что есть, приготовить мужчинам хорошие закуски. А мужчин ожидалось двое: муж Марии – Николай и его друг Даниил. Оба воевали в финскую кампанию или, как финны называют «зимнюю войну», и были ранены. Николай вернулся в свой родной город с войны в Новосибирск и позвал с собой друга. Оба работали на жиркомбинате. Николай слесарем-сантехником, Данила – заместителем начальника охраны комбината. Во время войны они настолько сдружились и неоднократно спасали друг друга в разных ситуациях. Скрепы были настолько прочные и «кровью утвержденные», что после войны поклялись никогда не разлучаться. И так их породнила Сибирь.

Женщины знали их вкусы. Мария готовила брагу обязательно, за что получила позывной «изюминка». Брага была очень сладкая и крепкая. Во время готовки вдруг раздался рев, и из небольшой комнаты выполз мальчишка-ребенок, пытавшийся встать. Мария схватила его, прижала к груди. «Да, милый. Описался и орешь», – сказала она, сунув ему в рот правую грудь. Он жадно ухватился за нее, она быстро сняла ползунки, подошла к сушилке и ловко надела сухие. Сытый, он тут же уснул.

«Сколько ему?», – c завистью спросила Роза? «Через неделю будет полтора», – ответила Мария. «А орет, как будущий генерал», – спрогнозировала Розочка-еврейка. Мария сказала: «Ну, может и будет. Ведь мы его замесили на Камчатке в ночь, когда был зачат честный святой святитель Креститель Господня Иоанн. Так сказано в святых книгах. Я не разрешала Николаше алкоголь три месяца до замеса. Вы понимаете, на Камчатке рыбы, икры много. Всегда этого добра хватало, а недоставало, догадайтесь чего? Чеснока. Если от кого-нибудь пахло чесноком, его окружало несколько человек и пытались принюхаться. Я рассчитала так, чтобы он родился или в святой день Иоанна, или в мой день рождения 13 июля, но он вылез 7 июля. Ясно, что Иван. Я не знаю, как орал Иоанн Креститель, но этот орет как Бог. В крови у него много фосфора от рыбы и икры, должен быть очень разумный, если не испортится». Девочки почти в один голос заявили: «Не дадим испортиться». Старший сын Марии играл в соседнем доме с детьми Шурочки: Галей и Ниной, а младший был всегда с ней. Всегда накормлен, ухожен и обласкан. Три женщины пытались поцеловать ребенка в любое место в какое попадет: в ножку, в ручку, в подгузник, но Мария не разрешала целовать его в губы.

На крыльце раздался стук. Вошли Николай и Данила, промерзшие, но довольные. С шумом заявили, что женщины не знают о победах под Москвой, потому что немцев гонят от столицы прочь. А женщины в ответ: «Мы тут и радио не включали. Мы слушали свои звуки – Ивана. Лучше звуков на свете не бывает, как орет младенец». Николай скинул полушубок, достал конфеты, коньяк, шампанское и маргарин. Последнее он с разрешения Данилы взял на заводе. Начали садиться за стол. Сразу же на запах в дом ворвался Михаил, муж Шурочки, брат Марии и закричал: «Уже налили? Без меня? Как же так?». Он был столяром-краснодеревщиком, не только склонным к вину, но настоящим алкоголиком. Было много заказов, платили солидно, да и денатуратом он не брезговал. Машенька налила браги, но Николай резко отказался, сказал: «Только водка. За победу под Москвой.» Данила добавил: «И за товарища Сталина двойную порцию!». Закричали ура, под крик выпили. Мария не брала в рот алкоголя из-за своего Ванечки. Боялась, что может стать пьянью, как ее родной брат. Обсудили, как официально водится, положение на фронте. Заявили, что сибиряки в обиду не дадут Москву, и пусть Берлин дрожит от наступления советских танков. Пили еще не потому, что холодно на дворе, а потому душе то радостно, так можно объяснить. Пусть маловато закуски, пусть брага сладкая, но семья рядом, дети живы, победа грядет неизбежно и все будет лучше, чем даже мечтали. Начались песни. Песни потрясающие: от «Бродяги», который шел к Байкалу, до «Броня крепка и танки наши быстры». Хвалили, естественно, Сталина, ругать никого не осмеливались, да и не знали четко, кто виновен в отступлении. Ругали воровство и бандитизм в Сибири, но Данила заверил, что скоро покончат с бандитами, поскольку все силы идут на фронт. Опять пели, в после третьей рюмки, еще до наступления Нового года начали плясать. Все плясали азартно, сказывалась «изюминка» Марии. Едва не прозевали двенадцать часов. Хлопнуло шампанское под крики и снова песни, и снова танцы и пляски.

Иван слышал, что идет веселье, но совершенно не понимал значение Победы. Впоследствии он напишет стихотворение о Победе, который завоюет премию.

В дальнейшем он обожал встречи друзей в их доме, особенно песни. И знает их наизусть до сих пор. Песни в основном протяжные, сибирские, мощные, как и сама природа. А природа в генах дала ему многое. Дед его по Николаю – зажиточный крестьянин Тверской области был сослан царем в Сибирь в выселок Изылы Тогучинского района. Там родился Николай, один из семерых братьев, была еще одна сестра. Пятеро из братьев позднее погибли в Великой Отечественной войне. Дед Евстафий был настолько мощный физически, что ходил с рогатиной на медведя. Брат Евстафия – ветеринар, лечил всех и любые болезни дегтем, поэтому Иван всю жизнь пользовался только дегтярным мылом. По линии Марии все было проще. Они специалисты по дереву и такие мастера были, что как дед Григорий, так и его сын Михаил и внук Анатолий никогда не нуждались материально. Их изделия шли нарасхват. У Анатолия был редкостный для Сибири и вообще для русского человека мотоцикл «Харлей», на котором он носился по Новосибирску, мягко выражаясь, с бешеной скоростью. Он был отличным певцом. Пел сначала в Омском народном хоре, затем в Новосибирском оперном театре, где стал первым басом. Он сыграл значительную роль в бессознательном становлении Ивана, в его стремлении к искусству. Брал малыша на спектакли театра, сажал за кулисами и иногда слушатели опер неожиданно улавливали звук баса Ивана из-за кулис. К сожалению, Анатолий спился и ушел из жизни в 35 лет.

Глава 2

Первая психо-эмоциональная фаза

Он помнит свое детство отчетливо, особенно запечатлев в памяти дни после Великой Победы, когда эшелоны с советскими солдатами (поезда с техникой проходили ночью) шли на Восток, предвкушая победу над Японией. Солдаты подтянуты, в стираных гимнастерках, начищенных сапогах, стояли в так называемых теплушках или «телячьих вагонах», радостные, светлые и святые, а Иван с друзьями прыгал, размахивал руками, плакал от счастья. Солдаты бросали детишкам иностранные безделушки, и почему-то дети не дрались за них. Кто первый поймал, того и была вещь, хотя драк в то время было много. Сколько миллионов солдат в эшелонах прошли в то время на Восток – подсчитывают историки, а дети просто восхищались. Это была настоящая радость и хотелось быть таким же, ехать с ними, хотя возраста никакого еще не было, это было просто детство. Рядом с этой железной дорогой и начальной школой, в которую затем пошел Иван, было музыкальное суворовское училище. Ванечка просился у мамы в училище, но она всегда отвечала: «Быстрей расти – и пойдешь!»

Он пошел в школу, начал учиться даже слишком хорошо, кроме чистописания, по которому остался «на осень». Учительница начальной школы обожала этого малыша, прощала ему все шалости и даже на «осень» оставила его по чистописанию из «чистой» любви к ребенку. Вот тут он познал первую любовь другой женщины, кроме мамы. Он начал боготворить ее и стал учиться еще лучше. Когда шел по улице, получив «очередную пятерку», все знали, что идет Ванечка Хабаров, потому что он орал от восторга, высокой оценки и любви к учительнице Варваре. Начальная школа закончена. Была там еще одна любовь, со стороны девочки Нины. Она требовала от Ивана обменяться глазами, подчеркивая, что ему не нужны такие голубые глаза, а ей они очень необходимы. Она даже его целовала в глаза, что возмущало и как-то волновало его совершенно непонятно. Как же эта девчонка может целовать мальчика? И он убегал, стесняясь и стыдясь. Вообще он был застенчивый, особенно к ласке чужой женщины. Перейдя в среднюю школу, сразу в пятом классе обнаружил, что на него смотрит какая-то очень черноглазая девочка и, куда бы он ни поворачивался, она все равно смотрела на него. Это было так удивительно и так щемяще здорово, что через пятнадцать лет он на ней женился.

Не зная, естественно, что такое сублимация, Иван активно начал заниматься спортом. Был в секции беговых лыж, завоевывал все значки от «Будь готов к труду и обороне» до золотого знака «Готов к труду и обороне». Спорт не был самоцелью, но он отвлекал энергию на позитив, и, когда достигались победы над собой, это было настоящее торжество, победы над другими только лишь немного радовали. В учебе он преуспевал. Трудностей не испытывал, но опять столкнулся с хитростью женщин. Учительница английского языка вызывала его часто к доске, причем разыгрывала стимуляцию, опуская верхнюю часть платья на несколько сантиметров, немного приоткрывая грудь. Это заставляло Ивана изучать английский досконально, проситься к доске самому и даже писать этой учительнице стихи о любви на английском языке. Этим же приемом начала пользоваться педагог по алгебре. Они были похожи с англичанкой. Обе блондинки, симпатичные. Математичка также вызывала Ванечку к доске и просила его писать формулы, говорила, что он ей очень нравится. Эта игра учительниц со школьником ему начала надоедать, хотя уже алгебру и английский он начал познавать очень глубоко. Поскольку они пользовались одинаковым методом, он понял, что это глупая игра в любовь и продолжал любить только английский и алгебру. Так все и шло ровно. В промежутке были поездки в пионерский лагерь от жиркомбината в сосновый бор на реке Обь, где были девочки, были разговоры, но дальше взглядов дело не заходило. Продолжалась работа над собой с попытками одержать победу. Неоднократно приглашали уже работать в качестве физрука в пионерском лагере, хотя он не был принят в пионеры официально. Даже и в комсомольцы он «пролез» в связи со смертью Сталина, когда принимали всех тринадцатилетних, желающих присоединиться, в комсомол.

Директор школы № 83, где учился Ваня и черноглазая Валентина, Виктор Павлович, не смог поступить до директорства в «школу женихов» – Новосибирский институт военных контрразведчиков, не пройдя по зрению медицинскую комиссию. Приняв среднюю школу, он начал проводить реформы, в том числе в преподавании английского языка и физкультуры, уговорив Ивана обучать английскому в начальных классах и быть вторым физруком после Георгия Голищихина. Последний был тренером Ивана по лыжам. У них получался неплохой дуэт в работе физруками, но Ивану хотелось учиться дальше. Он поступил в педагогический институт на факультет иностранных языков, и оказалось, что учиться в ВУЗе удивительно легко. Виктор Павлович добился, договорившись с ректором института, чтобы Иван продолжил работу в школе. Приходилось вертеться между преподаванием английского, физкультуры, спортом, да еще и глубокой любовью.

Глава 3

Скрепы

Первой скрепой жизни Ивана была, безусловно, мама, которая поначалу насильно заставляла младшенького любить Всевышнего и в случаях его частых заболеваний, ушибов, порезов и прочей ерунды, падала на колени и усиленно молилась, поставив рядом несмышленыша. Мама была и останется святой для Ивана навсегда. Ей на один из праздников Победы в Великой Отечественной войне он посвятил стихотворение, одержавшего победу на конкурсе поэтов МИД, опубликованном в одном из изданий Министерства. Пожалуй, придется процитировать его полностью.

Матерям ПобедыПереживаю вновь, то засмеюсь, то плачу,И память возвращает меня вспять:Бросают меня вверх и ловят, словно мячик,Вернувшийся отец и радостная мать.Кончается война, уже близка Победа,Четыре года жилы рвет страна,Со старенькими бабушкой и дедомС работы маму жду, когда придет она.Появится, как ангел утешенья,Ни голода, ни холода и ни унынья нет,В счастливые мгновения забвеньяЯ сердцем маминым, как солнышком согрет.Суровые то были лихолетья, сроки,Нам приходилось долго выживатьИ я, конечно, не писал бы эти строки,Когда бы не она, моя святая мать.Надеясь на победные рассветы,В нужде нас поднимала сопляковИ русским женщинам за их деянья эти,Я б жить позволил каждой 100 вековОтдали силы, красоту, здоровье,Что на алтарь Отечество легли,Так наши матери, всем жертвуя порою,Победу приближали, как могли.И если мне почудится, что скажетОна оттуда из высоких облаков:Ты делай сын, как Родина прикажет,Я сделать все, как матери готов.Переживаю вновь…

Все время он разговаривал с Богом, советовался с ним практически по каждому вопросу, но это было во взрослом состоянии. После начальной школы мама прекратила насаждать мысль о Боге, на глазах Ивана молилась, но не так истово, как ранее. Она страшно боялась наглости НКВДэшников, поскольку репрессии были откровенными: брали любого, кто даже не думал порочить Сталина, а произносил что-нибудь «не в струю» и даже далеко от политики. Иван дал определение этому в четырехлетнем возрасте: «Взяли дядю Борю со всеми мохнатками», имелось в виду «с вещами», часто практически без следствия приговаривавшая к расстрелу. Друзья Даниила, приходя в гости к Николаю, могли легко вынуть пистолеты и стрелять по мышам. В то же время, Даниил был для Ивана кумиром. Он хотел иметь пистолет, говорить на иностранных языках, четко мыслить, хотя и прямолинейно. Из рассказов Даниила Ванечка навсегда запомнил, как на него во время вылазки за «языком» неожиданно из-за сосны вышел финский солдат с винтовкой и целился в голову. Советский офицер был первоклассным стрелком и стрелял в финна, да все мимо. А солдат врага в трех шагах, взял винтовку наперевес, штык, как большой кухонный нож, блестит. В магазине «Вальтера» у Данилы два патрона, он зачем-то их считал во время стрельбы, и предпоследним попал в лоб белобрысого красавца! Тот, падая назад, цепляет нашего офицера штыком-ножом под правую руку, режет полушубок и плечо, оставляя глубокую рану. Данила рассказывал про этот эпизод Ване только один раз и настолько хладнокровно, что юноша все более влюблялся в воина-разведчика. Ванечка расширив глаза, спросил: «Убил навсегда? А ведь страшно убить?» Данила взял за руку юношу: «Сейчас могу сказать, что страшно, но тогда был азарт, какая-то эйфория. А ты спроси у отца, как он убил четырех бандитов сразу».

Ваня пристал к маме с расспросами об этом эпизоде. Она обещала поговорить с отцом и тот, будучи в хорошем расположении духа, в выходной день начал впервые свой рассказ о финской войне, подчеркнув, правда, что не держит зла на эту нацию. Финны воевали зло, настырно и это слово «sisu», настойчивость, настырность, запомнилось даже ему, не владеющему ни одним иностранным языком. Он посоветовал сыну изучать «чужие нам языки», по примеру Данилы Ермака, в совершенстве владеющего немецким и финским, бравшего «языков» и допрашивавшего их в период «зимней кампании». Иван и так восхищался этим чекистом, а тут еще отец настаивает, хотя был уверен, что отец с Ермаком сговорились совместно подталкивать юношу к этому шагу. Сказав Николаю, что он не ребенок и очень хочет услышать про нападение бандитов. Николай легко прочитал мыслишки сына и сказал: «Никакого героизма не было. Ты знаешь, сынок, вот твой дядя Данила настоящий герой, награжденный боевыми орденами и множеством медалей. Он блестяще обучен владению оружием, холодным и иным, а также приемам боевого самбо, чему иногда учил и меня. И вот мы с мамой были с год назад в ресторане «Центральный», где она раньше работала. Пили, пели, танцевали, наслаждались – раз в год-то имеем право. Через пару столов сидело четыре «приблатненных» парня. Один из них глазел на твою маму, она же красивая, даже очень: длинная коса, голубые глаза, вся чистенькая, маленькая. Он подошел к нашему столу, пригласил Машу танцевать. Она отказала, он за руку ее схватил, хотел потащить на танцпол. Мама же боевая у тебя, въехала ему в нос. Кровь, швейцар, милиция. Меня спросили, кто я, показал паспорт, вроде, все нормально. Вышли на Красный проспект, идем к третьему трамваю, ты знаешь, он ходит вокруг Оперного театра, где конечная. У меня есть «Браунинг», его пробил для меня Даниил. Я часто дежурю по ночам, надо охранять комбинат, да и бандитов пугнуть можно, если что. В ресторане эта четверка видела, что у меня пистолет в кобуре. Я его вынул, положил в кобуру пакетик конфет для тебя, а пистолет в карман пиджака. Идем. Я «Браунинг» в правую руку и на груди держу, патрон в патроннике, скоба открыта, в общем, готов. Вырастают три тени, одна хватает маму, меня сзади четвертый обнял крепко за шею левой рукой, правую на кобуру, левой давит. А пистолет-то готов: я ему прямо в шепчущий что-то рот и выстрелил. Трое встали как столбы, стоило пять секунд их перестрелять. Был суд, меня оправдали: самозащита, а эти все четверо рецидивисты». Ванечка вскочил и заорал: «Папочка, да ты, герой!» Так он впервые назвал отца «папочкой».

Все-таки главным помыслом Ванечки в детстве было быть похожим на Иисуса Христа. Это сделала мама. Прекратив откровенно молиться при сыне, она стремилась чаще упоминать имя Сталина, сделав генералиссимуса героем малолетнего школьника. Пропаганда тоже не дремала: куда ни шел Иван, везде портреты Сталина, по радио неслись песни о том, что он нас вырастил, о том, что он наша слава боевая, наша гордость и полет. «С песнями, борясь и побеждая, наш народ за Сталиным идет». Особенно красочными были выборы: в местные и союзные Советы. Неслись из радиорепродукторов потрясающие песни о Родине, Сталине, раздавались бесплатно мороженое и пирожки, в школах проводились соревнования любого типа и вообще было торжественно и радостно.

Хотя он был еще даже не юношей, но отлично сознавал, что наша страна экономически и в военном отношении значительно мощнее любой страны всего остального мира, хотя переживала послевоенную разруху и готовилась к новой войне. Да, голод, зимой холодно, летом жарко, но народ не только выжил, но и начинал жить. Это уже шло в сознание и было не только на подсознательном уровне. Торжество и радость бытия давали ему силы быть счастливым с некоторыми перерывами на детские беды, поэтому скреп, касающиеся России, Советского Союза, Сибири и Камчатки, очень много у Ивана. Он был настолько интегрален, что некоторые иностранцы с обидой говорили: «С тобой невозможно серьезно разговаривать, ты все сводишь к анекдотам и афоризмам». Любовь к России, к русским простым людям, можно сказать, были и есть в крови Ивана Хабарова. Это подтверждает и его отношение к русской, советской культуре. Еще совсем малышом он с упоением слушал песни матери и смешанный хор мамы, ее подруг и друзей отца. Муж двоюродной сестры Галины тоже пел в хоре Новосибирского оперного театра, хотя, когда он говорил, то заикался. Пел тенором без запинок, блестяще. Ясно, что классика русской музыки и литературы не могли пройти мимо Ивана. Он с упоением еще в пятом классе прочел «Подростка» Ф. М. Достоевского и считает его, как и А. С. Пушкина, пророком. Отделившись от мамы, Иван всегда хотел женского тепла и известный пример Достоевского с Анной Григорьевной Сниткиной, когда он у нее спросил о правильности намерения написать роман о любви стареющего художника к юной стенографистке и далее вопрос, что, «Если бы на месте художника был я?» Анна Григорьевна четко сказала: «Федор Михайлович, я вас люблю и буду любить всю жизнь». У Ивана мурашки по телу пробегают, когда он вспоминает эту фразу. Ему кажется, что большего в любви невозможно.