Работорговцы. Свалкер пустошей

Кореец не успел отпрянуть, когда стальной кулак пробил стекло и разнёс ему череп.

* * *

Когда Ахметзянов снова стал быть, реальность не показалась ему сказкой. Скорее, она была похожа на постапокалиптический роман.

«Когда умрёшь, вроде не должно ничего болеть, но почему же так больно?» – такой оказалась первая мысль, которую словно кто-то вложил ему в голову.

Последнее, что помнил мародёр, был пилон незапитанной ЛЭП, которую он обнаружил в лесу под Миассом. Гайки на опорах открутили, пилон зачалили тросом и дёрнули трактором. За спиной Ахметзянова пыкнула и зашипела газосварка, пилон накренился, как падающее дерево, и начал заваливаться, медленно, а потом всё быстрее.

«Нагрели Чубайса!» – ухмыльнулся Ахмет, но тут в воздухе мелькнули оборванные провода и чубайсовым кнутом наказали мародёра.

Олигарх передал расхитителям капиталистической собственности сногсшибательный привет.

– Это что же я? Где же? – пробормотал Ахмет и не узнал собственного голоса, такой он был хриплый, словно с тяжёлого бодуна.

Он шевельнулся, но тело не слушалось. Периферия просто летала, и от этого становилось жутко. Вдруг стало ясно, как правильно двигаться, будто подгрузили драйвер. Вовсе не требовалось напряжения воли, достаточно было представить, что надо делать, и тело само всё делало. «Тело знает, как правильно», – подумал Ахмет, но, увидев в зеркале своё новое тело, безмолвно взвыл: – «Пидоры! Что вы со мной сотворили, твари?!»

Ближайшая тварь пряталась за зеркальной стеной, и Ахмет не стал спрашивать, кто она и зачем это сделала. Ярость вспыхнула и погасла. Осталось разбитое стекло, труп с разможжённой башкой и жадный, стремительный интерес ко всему окружающему.

* * *

Русская курямцэ услышала топот, от которого дрожали стены, словно по корпусу ходил оживший паровоз, но не испугалась, а продолжила своё дело. Щёки больного порозовели, дыхание выровнялось. Жизнь полицая из Киева теперь была вне опасности. Когда в палату заглянуло железное бородатое чудовище, русская курямцэ уже была целиком на этой стороне. Возилась с тазом и тряпкой, как ей полагалось по должности. Робо-человек смерил ничего не выражающим взглядом единственного живого глаза урысскую поломойку и рванул по коридору дальше, туда, где находился пост охраны и собранные по тревоге чизела изготовили к бою оружие.

* * *

В зимнем лесу Ахмет ловил кортларов. Кортлары выли и дохли. Он складывал их штабелями, а потом ел. Тело нуждалось в пище. Новая конструкция позволяла кормить тело про запас. «Тело знает, как правильно», – рассуждал робо-человек и продолжал охоту. Когда кортлары кончились, Ахметзянов со мстительным упоением вспомнил кое-какие не отданные долги.

* * *

За окном полыхнуло ещё раз, до самого неба. Курбаши Магомедыч забился под стол, не попадая трясущейся рукой по затвору хеклер-коха. Интуиция старого участкового советовала не высовывать носа на улицу и вообще высовываться как можно меньше. Как-то совсем пронзительно и обречённо заорала во дворе жена, третья, молодая совсем, характер склочный, туда ей и дорога, а ну вдруг – к счастью? В животе Магомедыча скрутился ледяной ком и меж ушами просквозила струйка надежды, что, может быть, всё само собой образуется, затихнет, а когда рассветёт, можно будет вылезти из-под стола, выйти на двор и, как ни в чём не бывало, приступить к хозяйственной возне. Ну, разве что трупы убрать. Да это ж милое дело!.. Это мы запросто…

Реальность вернулась с треском слетевшей с петель двери. Изба содрогнулась, когда в дом вошло что-то огромное и жуткое. По комнате пронеслась тонкая красная линия.

«Лазерный прицел!» – машинально отметил курбаши. Живот скрутило совсем уж неимоверно, но это было только начало, потому что знакомый голос насмешливо произнёс:

– Хайирле ирта, Исмаил Магомедович. Кончай бешбармак метать. Вылезай из-под стола, я тебе тапочки принёс.

Перед носом курбаши шлёпнулись чудовищного розового колера резиновые сланцы, к которым егозой были примотаны уши всех его жён – он узнал их по серьгам. Из живота Магомедыча через низ рванулся вечерний бешбармак, и Магомедыч не потрудился его задержать, хотя доподлинно знал, что с усвоенным бешбармаком его покинет разум, что это разум и есть, а жидкой массой он только кажется.

И сидящий под столом курбаши села Вениково засмеялся.

* * *

«Телу без тела нечего делать в этом суетливом мире», – подумал Ахметзянов, тупо, как робот, шагая по заснеженной дороге. В манипуляторе он нёс подобранное в Вениково двуствольное ружьё. Зачем? На водку поменять? Этого не знал даже он. Он вообще ничего теперь не знал, а только думал.

«А телу без долгов в этом мире делать тем более нечего», – так он размышлял, пока чуткие сенсоры не различили взрёвывание движка, газующего в заметённой колее.

– Хаммер, – подсказало что-то внутри головы, и Ахметзянов кивнул в знак согласия – пусть будет хаммер, ему-то какая разница.

– Постоянный полный привод, – снова подсказало что-то. – Хаммер-два, чёрный, движок бензиновый, инжектор, шесть литров, триста двадцать лошадей, коробка-автомат, левое крыло битое, растаможен.

– Не надо, – прошептал Ахметзянов.

– Всего пятьдесят четыре тысячи девятьсот девяносто девять долларов, – настойчиво подсказало что-то внутри головы.

– Не надо, – снова попросил Ахметзянов. – Мне это не нужно.

Голос умолк. Не надо – значит не надо.

Когда из-за поворота вынырнул действительно чёрный Hummer H2 (бензиновый движок, шесть литров, триста двадцать лошадей, растаможен), тело отреагировало без участия человека. Из вскинутого ствола стегнуло пламя, хаммер (6 л, 320 л/с, растаможен) нелепо завернул мордой в снежный борт кювета, осыпав капот крошкой лобового стекла. Почти без паузы открылась правая дверь и на дорогу выпрыгнула невысокая крепкая женщина в голубом пальто, нарядная, но пожилая.

– Ты что же, сука, делаешь? – заголосила она, ковыляя по снежной целине к Ахмету. – Ружьё купил, думаешь, творишь чего хочешь? Ты соображаешь, на кого руку поднял, скотина?

Баба была не дура, она вполне нормально свихнулась, причём ещё до всего этого – задолго, вскоре после свадьбы, но перед родами, когда поняла, что залетела и теперь вполне обоснованно садится мужу на шею. Сила так и била из неё. Баба пёрла, как асфальтовый каток, она была смертельно опасна, и у безоружного человека шансов против неё не было.

Ахметзянов навёл на неё сетку прицела, стремительно подвёл ружьё срезами стволов к бровям, почти коснувшись набегающей сквалыжницы, и спустил курок. Бабе снесло полбашки, картечь сорвала платок, крышку черепной коробки, в воздух взлетели седые волосы.

«Совершенно нет мозгов», – удивился Ахметзянов и, когда понял, что способен удивляться, удивился ещё больше.

Робо-человек обошёл хаммер (H2, чёрный, левое крыло битое, лобовухи нет, 54999 долларов), дёрнул ручку с водительской стороны, позволив вывалиться телу. Со стрелковым удовлетворением отметил, что от башки остались одни челюсти. С мародёрским удовлетворением отметил, что челюсти золотые, немедленно выдрал оба моста, но так и не нашёл, куда их пристроить на своё новое ладное тело – в нём совершенно не предусмотрели карманов – и пока отложил на капот. Содрал с трупа почти чистый малиновый пиджак. Стащил с запястья «Омегу», с шеи «Кардинал».

– Ёбуржцы понтовые, понаехали тут, – с деревенским удовлетворением пробормотал он, – а мы не пальцем деланные! Ага, вот и подгон, – Ахметзянов ухмыльнулся, заметив на заднем сиденье мешок. – Ладно, старый, щас я тебя загрею.

Теперь он чётко знал, что нужно делать и куда идти.

* * *

– Салям, Шамиль-абый! – Ахметзянов вошёл на веранду и, повинуясь безмолвному знаку, вежливо присел рядышком с потягивающим чай стариком.

– Как ты изменилс, улым, – Шамиль даже не открыл глаза, только шумно прихлёбывал из чашки. – Мъасск санчасть лежал, да?

– Да, – выдавил Ахмет внезапно севшим голосом. – Как узнал?

– Сам как думшь?

– Ну, это… Вроде как заметил кардинальные перемены во внешности, да?

– Что такой внешнсть?

– Ну, как его… – забуксовал Ахметзянов. – Типа облик человеческий.

– Не, облик это вроде как Умэ, а человеческий – это твой моральный облик, только он теперь не человеческий.

Ахмета прошиб масляной пот.

– Как не человеческий?…

– Он теперь у тебя робо-человеческий. Ты попал в Мъасск санчасть, и фашист сделал из тебя робоцып. Утратил ты свой человеческий облик, улым, – беззлобно сообщил старик. – Потерял, когда линию электропередач снёс на металлолом. К нам в село Чубайс хотел электричеств привести, линию поставил, а ты её свалил. Нет теперь электричеств, савсем нет. Не тилявыср, ни дом-два, ни футурам. Говорят, нескоро теперь будт.

Ахмет замер. Запылали щёки и лоб. Из единственного глаза, в котором светилось красным лазерным светом что-то человеческое, выкатилась слеза.

– Ой и крыса же я! – с размаху треснул себя кулаком по лбу. – Какой же я гад! Правильно баба говорила. А я её картечью в упор… Сука я, в натуре, крыса последняя! Шамиль-абый, я… Вот мосты золотые принёс, лопатник, рыжьё ещё и котлы «Омегу». Я… мы тебе генератор купим и соляры бак. А электричество потом наладим, никуда Чубайс не денется.

Шамиль незаметно сходил на ту сторону, и робо-человеку сразу полегчало.

– Улым, денг есть – тилявыср не надо, айда в «Ашан» арак ашать, земля валяц.

– Может, сначала того, по пивку? – не совсем уверенно предложил Ахметзянов, уже по ходу базара начиная понимать, что порет косяка.

– Айда, улым, – терпеливо повторил старик.

* * *

«Приснится же всякая ерунда, – хан Беркем сел на диване. Комнатка отдыха за кабинетом выглядела скромно для президентского дворца. – Давно не видел такого заковыристого бреда».

Он тяжело поднялся, сунул ноги в туфли, дотянулся до френча на кресле, вытащил пачку папирос и коробок, закурил. Бесконечные совещания последних дней превратились в совершенно немыслимый головняк, и президенту Северной Центральной Азии предстояло в ближайшее время проводить их всё больше и больше, пока проблема со смутой и перерывом строительства железной дороги в Великой Руси не разрулится. Накопившаяся усталость уже давала себя знать в сновидениях.

Но сейчас было чувство, будто что-то произошло. Нечто, имеющее кардинальное, основоопределяющее значение, и губительное.

– Как ты изменилс, улым, – негромко повторил хан Беркем, подавился дымом и закашлялся.

Глава Девятая

в которой страшный кабан притесняет селян, а селяне нанимают для защиты странствующих воинов за кормёжку полбой

– Господи, Боже наш, Отец Небесный! – вырвалось у Альберта Калужского.

Доктор отступил от растерзанных останков, разбросанных по окровавленной поляне, истово очерчивая возле груди святой обережный круг.

– В чьём разумении… Кому под силу сотворить такое? – практикующий целитель не пугался человеческих внутренностей, но имел особенность принимать обстоятельства близко к сердцу.

Ватага спешилась и, поручив коней Лузге, бродила среди растащенных вдоль дороги объедков. Зрелище было зело чудное даже для видавших виды охотников.

– Многие животные разрывают трупы во время еды, – явил школьные познания Жёлудь.

– Я тоже разрываю, – услышал его оружейный мастер. – Ты мне только дай жареную курицу, проведу тебе мастер-класс.

– Это крысокабан насвинячил, – молвил Щавель, и все взгляды обратились на него. – Ему всё в пищу годится. Он даже мослы грызёт, чтобы добраться до костного мозга, оттого крысокабана и в неурожайный год ничем не выморишь.

Старый лучник присел, приложил пальцы к следу.

– Крупный.

Поднялся, двинулся короткими зигзагами, всматриваясь под ноги. Опустился на корточки, потыкал дланью в траву, понюхал, лизнул.

– Свежий, – заключил он. – Мускусом разит. Матёрый самец похозяйничал. У него сейчас гон.

– Весной же период гона? – с хмурым недоверием спросил Чёрный.

– У нормальных зверей весной, а у мутантов в любой момент может начаться.

– Думал, крысокабаны только трупы жрут. Оказывается, они ещё и на людей охотятся?

– Мелкие нет, а так-то все на людей охотятся, – отрешённо сказал старый лучник.

– У меня была куртка, в которой владельца крысокабан погрыз, – не удержался Жёлудь, осторожно поддевая носком сапога оторванный от хребтины рёберный пласт с волочащимися огрызками мускульной ткани.

– Кстати, где она? – спросил отец.

– Подарил, когда ходил в увольнение.

– Отняли?

– По доброй воле отдал.

Щавель не стал уточнять.

От Ужовки, найдя в канаве Активию с сыном, они свернули на ближайшей развилке к северу, доехали до старого тележника и по нему двинулись направо. На карте был отмечен длинный лесной массив. Он тянулся на восток, расположившись в широкой низине, куда стекали вешние воды. «Восемьдесят вёрст через лес тут или двести с лишком, если идти по большой дороге через Ромоданово», – старый лучник ещё раз сверился с проложенным маршрутом. На самом деле ему хотелось не столько срезать путь, сколько без крайней надобности не выходить в степь, где могут издалека заметить, догнать и подстрелить. Командир счёл встречу с женой агронома дурным знаком и без колебаний нырнул в чащобу. Но чем дальше углублялись в Проклятую Русь, тем дурнее делались знаки.

Серенький суглинок, весёлые сосны, кудрявый подлесок. Если выскочит зверь, моргнуть не успеешь.

– Почему он такое творит? – с тревогой спросил Альберт Калужский.

– От злобы лютой. Если в крысокабане соки забродят, он сам себя не помнит и кидается на всё, что шевелится.

– Гормональная система нестабильна, – вздохнул доктор.

– Когда у него случается гон, крысокабан даже людей не боится. Может напасть и съесть.

– Но сначала огуляет, – скабрезно добавил Лузга и хрипло заржал.

Жестяным протяжным рёвом ему вторил мул, мотая головой и дёргая упряжь. За время похода они спелись.

– По коням, – скомандовал Щавель. – Ночевать под крышей будем. Всего ничего осталось до Барахманского лесничества.

Ночь. Чёрная, душная, злая. В избу набились мужики, режет глаза махорочный дым. Никому на месте не сидится, ёрзают, каждый хочет всунуть свою историю первым. Разговор о нападении крысокабанов на крестьян. После каждого рассказанного случая подымают тост. «За здорово жилось!», «За всё прекрасное!», ну, и «За рыбалку!», естественно.

Щавель знал: всё, что говорят мужики, – чистая правда. Сегодня привезли ещё одного потерпевшего. Живого. На искусанных губах корочкой застыла кровь. Глаза прячет.

– Шестьдесят восемь ран, – вышел из сарая, наспех обустроенного в смотровую, Альберт Калужский. – Шестьдесят девятая – порванная прямая кишка.

Как это случилось, никто из доставивших раненого не знал. Сам потерпевший говорить отказался. Но были и немые свидетели – наколка в виде петушиного перстня, синяя мушка над верхней губой. В Мордовии много зон, а в лесах много беглых.

Тринадцатый регион был населён специфическим контингентом.

– И его крысокабан? – спросил Жёлудь.

– Этому блатари устроили правилку.

Как бы то ни было, в домик Барахманского лесничего стянулись беспокойные мужички из-за речки – с Папулёво, Береговых Сыресей и Селищей. Мужики хоть и жили на степном берегу Алатыри, но в лес частенько наведывались по неотложным делам и были всерьёз озабочены разгулом матёрого вепря. Особенно беспокоились собиратели галлюциногенной чаги, у которых сезон оказался под угрозой срыва.

– Где же сам Барахманский лесник? – спросил Щавель у хозяйки, едва ватага подъехала ко двору.

– Ушёл к командиру Гомбожабу, – баба утёрла краем фартука набежавшую слезу. – Побрёл Когтям Смерти долг отдавать, родимый.

– И давно? – Уход лесничего мог ничего не значить, мало ли каких дел может найтись в Когтях Смерти, но если был призыв…

Наместник светлейшего князя в Проклятой Руси готовился к войне?

– Почитай, со Дня Победы. Весточку прислал, что задержится.

Это была мобилизация. Не тотальная (провести мобилизацию всех мужчин призывного возраста в проклятых землях не представлялось возможным), но скликать посвящённых командир Гомбожаб понапрасну не станет.

Будет война.

Светлейший князь не только наводил порядок на Святой Руси, но и готовился нанести удар по Орде с сопредельной территории. Если в ответку басурмане подвергнут её разорению, не жалко. Проклятая Русь с Большого Пиндеца была диким полем.

«Четверть века планомерно развивать буферное государство между двумя сильными неприятелями и превратить его из степи с очагами бандитизма в организованный ад грубой силы, да ещё собирать дань – поистине гениальный ход. Велик светлейший князь Лучезавр!» – подумал Щавель.

Гудёж в доме лесничего по случаю прибытия ватаги охотников принял новый оборот, когда через порог шагнули покрытые дорожной пылью мужички, а с ними витязь и его негр.

– Токмо двоих сыскали, – стал оправдываться перед обществом крестьянин с вечно виноватой рожей и большим слюнявым ртом. – Больше никто не соглашался защищать наши деревни за кормёжку полбой. Все хотели серебра и злата, – он печально развёл руками.

– Эх, ты, ни украсть, ни покараулить, – отвечало ему пьяное и довольное общество. – Опять мы за тебя всю работу сделали. Вон у нас пятеро ловцов! Они согласились помочь, когда мы предложили самогон и девок.

– Самогон и девок? – так и сел мужик. – Чего ж вы мне сразу не сказали, а только про кормёжку полбой? За самогон и девок я бы армию привёл.

– Тебя, дурака, грех не подкузьмить, – радовалось общество. – С нашими ресурсами куды воевать-то? Мы – вона где, а Когти Смерти нынче – вона где, как до Китая пёхом. Таперича есть семеро профессионалов, довольно. Одолеем зверя – будем жить.

Витязь прошёл к столу, снимая с плеча карабин. Он держался с непринуждённой уверенностью дворянина, с детства владеющего мечом. Ему уступили место. Сел напротив Щавеля, прислонил огнестрел к столешнице. Лицо у витязя было длинное, скуластое, обтянутое гладкой желтоватой кожей, глаза голубые. Русые волосы вились до плеч. Тёмные усики верёвочками, а борода не растёт.

– Хорь Калиныч Падший, дворянин, – объявился он и кивнул на стоящего за спиной негра, опирающегося на ружьё с двумя толстыми стволами. – Моего слугу можно называть Лютером.

– Щавель из Тихвина и сын мой Жёлудь, охотники, – представился боярин, но на Хоря это произвело мало впечатления. – Со мной двое вольных помогальников и лепила.

– Услуги врача не понадобятся, если будем охотиться по всем правилам, – со столичным высокомерием заявил Хорь. – А пока что буду рад отведать после долгого пути обещанной полбы. Мясо на обед мы добудем завтра.

* * *

Рисковать за еду мог подряжаться либо очень богатый, либо очень бедный человек. Дворянин из Великой Руси странствовал по диким землям ради собственного удовольствия. Помимо слуги (а Лютер был вольный негр, без ошейника) его сопровождал воз, набитый дорожными сундуками, сумками, чемоданами, футлярами, несессерами и биотуалетами.

Такой охотник с негром вдобавок к пятёрке ловцов был для претерпевших от зверя селян редкой удачей. Мужики к делу подошли с воодушевлением, а предложенные девки – с огоньком. Ночевать витязь с оруженосцем отправились в отдельную избу. Ватага осталась в домике лесничего. Встали и собрались затемно. Щавель с Лузгой сидели напротив друг друга, перед ними на столе лежала ветошь, протирки, маслёнка. Чистили оружие, Щавель – АПС, Лузга – обрез и двуствольный пистоль, по калибру и габаритам такой же обрез, только кремнёвый. Жёлудь на залавке перебирал стрелы. Смочив пальцы, разглаживал оперение, брусочком подправлял наконечники. Размотал, осмотрел тетиву. Свернул, убрал в колчанный кармашек. Проверил запасную тетиву. Обе хорошие, из драконового волоса. Парень сплёл их во время сидения в Дмитрове, благо, катушку дакроновой нити выдали по накладной в арсенале Великого Новгорода вместе с прочим припасом.

Лузга шибко шуровал шомполом. Отмерил пороху в каждый ствол, приткнул пыжом. Засыпал в стволы пистоля картечи, забил паклею. Пистоль с пороховницей двинул в сторону Чёрного, который лежал на печи, свесив морду.

– С этим пойдёшь. А то отвёрткой твоей много не навоюешь.

Жена Барахманского лесничего снабдила их дымарём. Оружейный мастер нашёл в кладовке два пыльных мерзавчика из-под городской водки, засыпал из хозяйской банки, держась подальше от открытого огня. Крупные зёрна чёрного пороха звенели о стекло в полутьме. Вставил в пробки по короткому куску запального шнура.

– Возьми, пошумишь, – вручил он гранату Сириусу. – Может, зверя придётся выкуривать откуда-нибудь. Может, встрянем в нехорошее. Не люблю оставаться в чистом поле с голыми булками.

– Не нагнетай, – сказал Щавель. – Крысокабан пуглив, потому что в основе своей он травоядное. Самки и детёныши довольствуются растительной пищей, падалью да случайной живностью вроде птичьих гнёзд, зайчат и оставленных младенцев. Только самцы начинают охотиться. Обычно они подстерегают добычу у водопоя, но могут выскочить из подлеска. Крысокабан – хороший бегун на короткую дистанцию. Он это знает и далеко от укрытия не отходит. Всегда старается заныкаться, по крысиной своей натуре. По кабаньей натуре он скрытен, и при появлении человека старается уйти.

– А что же младенцев-то хавают? – с показной наивностью поинтересовался Лузга. – Говорил же, людей избегают.

– Так то людей, – молвил Щавель. – Они воняют.

– А младенцы, они молоком пахнут, – с умилением дополнил Сириус, протяжно втянув слюну. – Пока от груди не отняли.

– Голый вассер, – веско отрезал Лузга. – Русские не потеют и не воняют. Кто воняет, тот не русский.

– А, например, негр, – сообщил своё мнение Чёрный. – Они хоть и смердят, но у них мясо нежнее.

– Никто вас не сожрёт, кроме вас самих, – сказал им старый лучник как конченым. – Только большие габариты, гормональный всплеск и дурные привычки сделали Барахманского вепря агрессивным. Однако нас будет много, мы будем смело ходить – вы будете смело ходить, – сделал Щавель упор, посмотрев ледяными глазами на загонщиков. – Вы будете орать, бить в тазы и громко шуметь. Крысокабан от вас побежит.