Работорговцы. Свалкер пустошей

Глава Шестая

в которой Новое Урюпино оказывается пострашнее Исходного Урюпина, там Щавель легендирует прикид, прикидывает легенду и пьёт пиво с подонками

Щавель не имел охоты гнать коней и предпочёл бы двигаться пешим, но торопил долг. По картам, вычерченным лучшими новгородскими знатоками, он проложил маршрут через леса, чтобы выйти кратчайшей дорогой к Мардатову. Город краем касался поражённых земель, от него было рукой подать до территории ответственности Когтей Смерти.

Старый лучник ехал замыкающим и приглядывался к спутникам. Ватага выглядела как разномастный сброд: четверо человек в несхожем наряде, и каждый держится наособицу. Даже похмельный Лузга трясся на муле и не разговаривал с семейником. Немудрено на первых вёрстах, съедутся – притрутся. Сириус тоже страдал после вчерашнего и мотался в седле как тряпочный. «Собьёт спину коню, – подумал Щавель. – Полнейший доходяга. На своих двоих никуда не дойдёт. Он очень слаб, что сразу бросается в глаза. Из-за этого его не берут в расчёт, и он побеждает, нападая исподтишка и быстро применяя магию. Опасный пёс. Хорошее приобретение. Жаль, долго не протянет».

Семнадцать вёрст до Нового Урюпина одолели часа за три. Щавель остановил у трактира «Пойдём пожрём и точка». Вывеска выглядела так, словно её придумал одноглазый московский дизайнер: просто, дорого, опупенно. Следовало пользоваться случаем. До Ужовки, в которой собирались заночевать, оставалось двадцать пять вёрст – путь слишком долгий, чтобы одолевать его на голодный желудок.

На крыльце их встретила тощая бабка в застиранной рванине и драном сером платке, завязанном на лбу. Концы платка торчали рогами кверху.

– Мир тебе, Плесень, – приветствовал её Чёрный.

– А-а, Сириус Ясный Сокол! – встрепенулась бабка. – Сношать мои пустые зенки! Откуда копыта, ты ж безлошадный по жизни?

Соседство с посёлком разбойников было не таким уж дальним.

Сириус не снизошёл до объяснений.

– Кинуть на кишку есть чо, прошмандовка старая? – прохрипел он с седла и закашлялся.

– Тебе лишь бы утробу набить, глиста ненасытная. Кто это с тобой?

– А ты для кого интересуешься? Люди.

– Чёрного кобеля не отмоешь добела, – рассудила Плесень, не дождавшись информативного ответа. – Проходите, гости дорогие. Хозяин заждался ужо.

Щавель подъехал к коновязи. Спешился в расквашенную глину. Подошва правого сапога с чавканьем прилипла к субстрату и осталась в нём, едва лучник отодрал ногу.

– Сынок, возьми мой сидор, – ледяным тоном распорядился боярин. – Лузга, присмотри за лошадьми, Жёлудь тебя сменит.

Он бережно вытащил сапог из бурой каши. Подмётка отстала до самого каблука и держалась на соплях. Приволакивая ногу, Щавель вошёл в пустой трактир, поздоровался с вышедшим навстречу мужичком в фартуке, с полотенцем, перекинутым через левую руку, как у великомуромского официанта.

Щавель заказал обед на пятерых и нумер. Поднялся в комнату, Жёлудь нёс вещмешок.

– Сходи пивка выпей, – ревизия личного имущества была слишком интимным занятием, чтобы за ней наблюдали, пусть даже родня. – Позовёшь, когда станут подавать.

Жёлудь деликатно выскользнул из комнаты, прикрыл дверь. Старый лучник опустился на койку, развязал битком набитый сидор. Вздохнул, разулся. Сапоги домашней выделки, разношенные, мягкие, лёгкие, развалились от странствий. Пользоваться услугами обозной телеги не представлялось возможным, и Щавель оставил их на поживу аборигенам, запихнув под койку. Изрядно облегчив вещмешок, вытянул неношенные берцы. В казённое, как он заметил, постепенно переобулись и Жёлудь, и Лузга, и Альберт Калужский. «По башмакам нас и вычислят, – с грустью подумал старый лучник. – Кем ни прикидывайся, а как взглянешь на ноги, сразу поймёшь – одна команда. В Проклятой Руси сойдёт, а ближе к Орде надо будет переобуться по басурманской моде».

К месту оказалась купленная в Новгороде рубаха. От стирки она утратила парадный вид, но сохранила крепость и покрой качественной одежды. Она хорошо сочеталась с росомашьей жилеткой. Тихвинские портки тоже стоило выкинуть, а надеть купленные в Великом Муроме. Идти далеко, от лишних вещей старый лучник избавлялся без сожаления. Пригодился и камлотный сюртук брусничного цвета. В новом наряде боярина можно было принять за старшину охотничьей артели, наезжающего в столицу и особым образом принарядившегося, чтобы не вызывать насмешек горожан, но вместе с тем не пугать лесных братьев. Таковым он и собирался предстать вместе с сыном, дремучим ловцом, дорвавшимся до столицы, да не требующим маскировки странствующим целителем и парой уркаганов. С уркаганами всё было ясно: суд да тюрьма ничего не исправят, нужен острый топор или крепкая верёвка. Если с одним Лузгой ватага выглядела собранной с бору по сосенке, то беглый узник Джезказгана придал ей завершённости. Теперь это был отряд из ловцов с лепилой и бичами, который искал новый участок для промысла, что не редкость в мордовском краю.

Как оно бывало, в странствии всё само собой устаканилось. Дорога подарила и спутников, и образ. Могла подарить и судьбу, но Щавель надеялся не допроситься.

В трапезной сели за общим столом: Жёлудь по правую руку, Альберт Калужский по левую от боярина Щавеля, Лузга с Сириусом поодаль, игнорируя распоряжение доглядывать за лошадьми. Подали жаркое.

– Крысятина же! – дёрнулся Чёрный, отведав мясца. – Ты чё нам подсунула, Плесень?

Старуху смутить было невозможно.

– Это крысокабанятина, она кошерная! – взвизгнула старая прошмандовка. – Её даже басурмане кушают, потому как она халяль.

– Наблатыкалась, падаль, по-ихнему, – Сириус выбранился. – Не пыжи в понятиях, срань Господня. Крысокобан после Большого Пиндеца из московских метрокрыс и свиней манагерами выведен из соображений эффективности. Нет у крысокабана других достоинств, кроме как жрать что попало и быстро набирать вес. Никакой он не халяльный, один сплошной харам.

Щавель попробовал, отложил ложку.

– В рот не взять, пересолено, – известил он мужичка в фартуке, выглянувшего из кухни заценить, по нраву ли гостям его стряпня.

Мужичок не смутился.

– Я специально так делаю, чтобы другие не ели, всё себе, – быстро ответил он, чтобы никто не задал вопрос о гадком привкусе мяса, который он безуспешно пытался заглушить единственным доступным средством. У него был ещё туесок с мелкими косточками и чешуёй, но сегодня был скоромный день, и приправа для рыбных блюд не годилась.

– Как же ты голую соль хаваешь?

– Я ем… Давлюсь, но ем, – потупился мужичок.

Над столом повисла тягостная тишь. Жёлудь вспомнил про погрызенную крысокабаном куртку, которую подарила Нюра, вспомнил беспутную девку и разваленный взрывом пролетарский барак. Парню сделалось грустно и почему-то совестливо. Он подумал, что надо было навестить бедняжку перед отъездом, а он так и не навестил. Нюры он почему-то больше не чувствовал – что она где-то есть и как-то живёт. Её ещё до отбытия из Великого Мурома не стало.

– Правильно! – ввернул Лузга, чтобы сбить досаду. – А то оборзели понаехавшие, уд за мясо не считают. Накати-ка лучше в кувшин пивка с горкой, а это унеси. Приятного тебе аппетита и доброго здоровьичка!

Пиво оказалось с подонками. Живое, мутное, оно шибало в нос и даже насыщало, правда, цедить его надо было сквозь зубы, чтобы не заглотить склизких комков дрожжевого осадка и не сблевануть. К нему как раз подошло бы на заедку пересоленное мясо, но было поздно – жаркое унесли по приказу взявшегося распоряжаться Лузги. Посидев в харчевне и заплатив за обед, путники остались голодными. Здесь всё было не так.

– Как они тут живут, в этом Новом Урюпино? – вздохнул Альберт Калужский.

Со своего конца стола мрачно блеснул глазами Чёрный:

– Они сюда пришли из Исходного Урюпина, где ещё до Большого Пиндеца жить стало невмоготу, – Сириус наслушался в посёлке имени Степана Разина, что говорят разбойники о регионе, и теперь охотно делился знаниями, повышая авторитет. Ведь тот, кто владеет информацией, владеет ситуацией, а матёрый зэчара хотел показать, что знает много и оттого имеет возможность использовать многое, не доступное спутникам.

– До чего же безблагодатное место! – покачал пустую кружку доктор.

– Отсюда до Проклятой Руси день ходу, – сказал Щавель.

Глава Седьмая

в которой ночь в Ужовке вступает в свои права и продолжает их до самого завтра, в результате чего Жёлудь даёт обет

Ночевали в яме. Почтовая станция без ямщиков, рёгота и ржанья на конюшне, суеты и духоты, да бесконечного чаепития, обычных для ям Великого тракта Святой Руси, производила тягостное впечатление. Регулярные ограбления почтовых возков заставили великорусское Министерство связи отменить ряд маршрутов в направлении 13 региона и немножко поднять тарифы. Последнее чисто для проформы. Из Великого Мурома разбойники в лесной глуши представлялись помехой навязчивой, но слишком мелкой, чтобы тратить на её устранение финансовые средства, которые можно было использовать в самой столице со значительно большей пользой.

Бессменный станционный смотритель давно махнул рукой на форму и содержание. Ввиду урезанного бюджета выплату жалования задерживали на неопределённый срок, но и спрашивать по службе перестали. Он приколотил над дверью вывеску «Ужо тебе!» и был рад любому путнику, согласному заплатить за кров. От обмундирования почтовика уцелела кокарда, а смотритель давно освоил форму номер восемь «Что стибрим, то и носим», состоящую из шмотья, оставляемого заезжими разбойниками, когда по забывчивости, когда из брезгливости как хлам. Коротать век да пугаться всякого шороха – вот и всё, что досталось пятидесятилетней развалине с седой головой и слезливыми глазами напуганного старика. Родина обожала хоронить надежды своих сыновей, забирая их себе на службу.

– Жрать давай! – с порога накинулся на него Лузга, почуяв слабину.

Станционный смотритель втянул голову в воротник длинного зелёного сюртука с тремя медалями на полинялых лентах, который носил поверх исподнего, и подался назад.

– Эх, Дуня, Дуня!.. – сокрушённо пробормотал он.

Лошадей пристроили на конюшне под участком сохранившейся крыши. Хозяин слабым голосом известил, что кормить их придётся привезённым с собой – в том году овёс пожгли лихие люди. «И сторожить, чтоб не увели», – подумал Щавель.

Криминалитет высосал некогда большое село досуха.

Большая русская печь хранила тепло, и уже одно это можно было почесть за достижение. Вдобавок, хозяин порадовал, что имеется отварная картошка с обеда, которую он пожарит на сале.

– Крысокабана! – содрогнулся Сириус Чёрный.

Смотритель красноречиво смолчал.

Пока хозяин стряпал, Лузга нырнул в темноту и скоро вернулся, придерживая за пазухой ещё тёплую бутылку косорыловки. Тут же и выжрали противный, отдающий сивухой сучок не первой отдачи. Под картофан станционный смотритель поведал им о своей нелёгкой судьбинушке.

– Жизня не балует тебя удачами, – заметил на то Щавель.

– Жизень – ещё тот прокурор, – цыкнул зубом Чёрный. – Отмерит как отрежет.

Щавель посмотрел на него, беглец из Джезказгана поостыл.

– Эх, Дуня, Дуня!.. – тряхнул седой копной смотритель и принялся исступлённо бродить по избе.

Гости наблюдали за ним как за прокажённым.

– Так и живём, ужо-то, – отвесил он с норовом, самогонка приободрила почтовика. – Куда уж тут шагать с гордо поднятой головой. Чуркобесы кругом, а им поднятую голову легче рубить, и только. Вон, в соседней деревне все шёпотом разговаривают, чтоб соседи ничего худого не услышали, а то враз сожгут. Обычай у них появился друг дружку палить за всю фигню.

Ватажники переглянулись. Сириус только плечами пожал. Заметно было, что он в этой области кладезь знаний исчерпал до дна. Щавель прищурился.

– Деревня русская или смешанная?

– Подчистую русская, а толку? Эх, Дуня, Дуня!..

– Так вы сами палитесь. Никакой хан не приходит вас разорять. Отлично без басурман обходитесь в деле самоистребления.

«Кто бы говорил», – Альберт Калужский тихо закрыл лицо ладонью.

– Так-то так, да всё равно житья нет от чуркобесов.

– Вы же их практически не видите.

– Эх, милостивый государь, тебе не понять. Вон, они на днях понабежали на Новый Майдан, кого убили, кого в полон забрали, а давеча ещё другие татаровья на Питомник наехали и тоже тьму народа увели. Тяжкие времена наступили, последние дни. Верю, грядёт Большой Пиндец на наши головы за грехи наши.

Услышав это, Альберт Калужский сотворил двойной фейспалм.

Щавель изобразил покерфейс.

– Иди селиться на Русь Святую, – посоветовал он.

От этих слов почтарь замер на месте.

– Вот ужо! Здесь какая-никакая, а цивилизация. На Святой Руси при лучине жить и лаптем щи хлебать не больно-то охота.

– А здесь ты при чём сидишь? – с ноткой дружеского удивления вопросил Щавель, указав на зашипевший в воде лучинный уголёк. – Да и щей у тебя нет. Что ты знаешь про Святую Русь?

Станционный смотритель тряхнул головой.

– Да я-то знаю, не знаю, знаешь ли ты.

Столько в его словах было укоризны и горького опыта, что никто не взялся разубеждать, дабы не лишать последнего нажитого.

– Русь не поставишь на колени! – с яростью изрёк Лузга, – Русь ещё никому не удавалось поставить на колени. Лежала и будет лежать!

– А я горжусь своей страной, – тихо и прочувствованно сказал Жёлудь, глядя на огонь лучинушки.

– Чем тебе гордиться-то? – обронил Щавель. – Что ты там сделал? Святая Русь тобой должна гордиться. Заслужи в ней почёт, тогда исполняйся достоинства. От того, что в этой земле твои корни, твоей заслуги нет. Сумей прорасти в неё, стать неотрывной частью Родины, чтобы, как её вспомнят, так сразу вспоминали тебя. Чтобы где ты ступил, там и Русь Святая пришла вместе с тобой. Поступками надо жить, а не выдумками.

Тут то ли огонь ярче вспыхнул, то ли ещё что, но лицо Жёлудя озарилось.

– Русь запомнит меня навек! – прошептал он. – Я не отступлюсь.

Хозяин встрепенулся.

– Едет кто-то, – намётанным слухом ухватил он.

Лузга немедленно сунул руку в котомку, которая постоянно находилась при нём.

Действительно, застучали по земле копыта, забряцала сбруя. Станционный смотритель вышел отворять ворота. Со двора послышались неразборчивые негромкие голоса.

– Милости прошу, милости прошу! – скрипнули петли, дверь ушла во тьму сеней. – Вот же ж, накормить-то вас нечем. Всё пожрали. Эх, Дуня, Дуня!..

– Всё поминаешь? – спросил мелодичный дамский голос.

– Эх, голубки мои ненаглядные. Дочка-то краше матери была. Лучше бы сманил их проезжий повеса, а там подержал, да и бросил. Много их в Великом Муроме, сегодня в атласе да бархате, а завтра, поглядишь, метут улицу вместе с ходями косоглазыми. Они бы потом и вернулись живыми. Всё ж не достались бы проклятым разбойникам.

На станцию зашли сначала мальчик лет семи с соломенными кудряшками пасхального ангелочка, а за ним стройная женщина, невысокая, с небольшим круглым личиком и голубыми лучистыми глазами. Она была одета в жакет и плиссированную юбку, совершенно не подходящие к странствиям. Смотритель внёс за ними квадратный саквояж и чемодан.

– Здравствуйте, господа, – приветливо и слегка напевно поздоровалась она, приблизившись к столу. – Простите, что мы вас потревожили, но остановиться в Ужовке можно только здесь.

Ватага выпялилась на неё и молчала.

Первым вошедших учтиво приветствовал Альберт Калужский. Затем нейтрально поздоровался Щавель и, обратив мертвенный взор на уголовников, приказал:

– А вы ступайте на конюшню, на пару легче лошадей сторожить.

Лузга поднялся, вытер руки о засаленные портки. Одёжа выглядела столь заслуженно, что годилась в голодный год сварить и накормить большую семью. Бульон из портков удался бы наваристым и с уже включёнными приправами.

– Доброй всем ночи, – простился он с гадкой ухмылочкой и закинул на плечо котомку. – Похряли, Чёрный.

Женщина посторонилась, морща носик от каторжного амбрэ и арго, распространяемых корешами. Когда они вымелись, подтолкнула мальчика к лавке у печи.

– Мы вас не стесним, господа, – молвила она извиняющимся тоном. – Всего на одну ночь.

– Налегке путешествуете? – завёл светский разговор Альберт Калужский.

– Нам много не надо, – легкомысленно ответила дама. – У нас дрожки быстрые и коняшка весёлая. Завтра встанем на рассвете и до темноты будем дома.

– Не страшно одним?

– Да чего бояться, людям нужно верить, – она ловко раскладывала какое-то невесомое тряпьё, не глядя забрасывала на печь, готовя постель. – Не в первый раз так едем. У меня квартира в Великом Муроме, а муж – старший агроном в Ромодановском Махоркосовхозе. Приходится жить на два дома, я к дороге привыкла.

Пробуя на вкус легенду, Щавель представился старшим ловчей артели, дама назвалась Активией Игнатовой, а сына представила Ромой.

– Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался? – она ловко порхала от скамьи к столу, зажгла три восковые свечки, и в «Ужо тебе!» мигом сделалось по-домашнему мило. – Кто не почитает их извергами человеческого рода, равными покойным подьячим или, по крайней мере, муромским разбойникам? Сии столь оклеветанные смотрители вообще суть люди мирные, от природы услужливые, склонные к общежитию, скромные в притязаниях на почести и не слишком сребролюбивые. Будем, однако, справедливы, постараемся войти в их положение и попросим чаю. Самсонушка, дорогой, сооруди, а?

Хозяин быстренько сгоношил двухлитровый самоварчик. Поставил чашки, блюдца и горшочек мёда.

– У нас плюшки есть, – доставала Активия из саквояжа хрустящие пакеты. – И коржики. Садитесь чай пить!

Мешок из плотной коричневой бумаги с логотипом пекарни «Блю кок» содержал в себе не только плюшки и коржики, но и печеньки. Поминая покойную жену, многострадалец принёс с кухни вместительную вазу синего стекла, в которую высыпали кондитерскую роскошь. На столе появился заварочный чайник, Активия достала жестянку с чаем. Поскольку мужчины выглядели прилично, а доктор был ещё и учтив, дама развеселилась и стала рассказывать, как хорошо живётся на вольном воздухе среди махорочных полей, где все свободны, зажиточны, и даже у самого захудалого крестьянина не менее трёх рабов.

– Я там научилась табак жевать и плеваться, – звонко смеялась Активия.

Она была начитана и тараторила без умолку, однако остановилась, когда Щавель заговорил о лесном краю на берегу Балтийского моря. Он рассказывал, а дама слушала, сплетя пальцы под подбородком.

– В государстве с короткой историей все события великие, – вынесла суждение Активия, когда старый лучник договорил о разгроме басурман в Муромских клещах.

– Когда-то в устье Невы стоял прекрасный город, в котором жили работящие и умные люди. Повсюду в городе возведены были дворцы, набитые сокровищами, и такие гранитные памятники, что многие почитали их за творения исполинов. Не счесть было заморского товара в его лавках – ведь на Русь только через него везли. Но потом по всей Земле люди приняли московские ценности и разучились работать. Тогда настал Большой Пиндец, – спокойно закончил Щавель. – Города больше нет, на его месте плещутся солёные волны. Остались мы, наследующие Ингерманландию. У неё длинная история, и события без исключения все возвеличивают Святую Русь к вящей славе русского народа.

Мальчика уложили на печи. Альберт Калужский, сидя на лавке, убаюкивал сказкой про Люка Бессона, который мало спал, и что с ним через то приключилось:

– Того молодца звали Люком. Нормальное имя человека из города старых времён. Люк – это такой провал в преисподнюю, которых в старых городах до сих пор встречается немало. И вот, попал этот Люк на летающей лодке в Нижний мир. Нижний мир был одно большое болото. Идёт Люк по лесу и видит большое дерево, а под корнями у дерева яма. Заглянул он в пещеру, а это не пещера, а самая настоящая избушка – столик, стульчики и даже окошко со стеклом. На столе еда. Отведал Люк пищи мёртвых и слышит голос. Явился ему демон, маленький, зелёный, зело пакостный. Демона звали Йодом – как лечебное зелье, вельми жгучее. Стал этот демон Люка уязвлять. Глаголом жёг, как напалмом, и всяческим прилагательным. Ездил демон у Люка на шее, и непросто было скинуть тварюгу, потому что был он силён. Волшебной силой мог большой камень в воздух поднять и лодку из болота вытащить, ибо магистром Йода он был…

Улеглись заполночь, но почти не смыкали глаз. Мальчик ныл: «Писать хочу». Активия шептала: «Не ходи, там мутные типы месятся на ножах». И тогда мальчик плакал: «Боюсь, боюсь». А чуть погодя опять хныкал. Так прошла ночь.

Спозаранку, едва начало светать и возня под окнами улеглась, мать с сыном сели в дрожки и уехали. Пришёл Лузга, дрожа как цуцик, залез на печку отогреваться.

– Кто там с кем у вас резался? – спросил Щавель.

– Да так, лёгкий спарринг с командой юниоров. Враг бежал, жертв и разрушений нет.

К семи часам раздуплились. С конюшни возвратился Сириус, целый и невредимый, сели чаёвничать.

– Чего-то я в жизни не понимаю, – сказал Альберт Калужский. – Одна с младенцем, из Мурома, через лес за триста вёрст катит на табачное поле.

– Пару раз за лето в оба конца проезжает, – станционный смотритель, волоча ноги, заносил дрова, со звоном ссыпал за печь.

– Дура она, свиристелка, – Чёрный навалился на коржики и мёд, жадно чавкая. – Я её базары слышал. Есть такая птица, живёт на ивах, называется наивняк.

– Зато у неё богатый внутренний мир! – возмутился Жёлудь.

Тут заулыбались все присутствующие.

– Сынок, эльфов здесь нет, – напомнил Щавель. – Богатый внутренний мир оценить некому.

– А как же агроном? – напомнил Лузга, который тоже ночью подслушивал.

– Агроном, сдаётся мне, большой оптимист, – вздохнул Альберт Калужский.

Барышню видали ещё раз. В трёх верстах от Ужовки её нашли в канаве вместе с мальчиком. Ни дрожек, ни багажа, карманы вывернуты. На ноздрях и посинелых губах мухи отложили яйца.

– Теперь понимаешь, сынок, сколь безвинно мрут люди в неохотном краю? – сухо спросил Щавель. – Только регулярная охота на мразь, как в Ингерманландии, сделает людей свободными и позволит мирно ездить даже барышням без сопровождения. Чем больше насилия законного, тем меньше насилия беззаконного.

– Вернусь и сделаю всё, чтобы Святая Русь мной гордилась, – поклялся Жёлудь. – Буду вешать и стрелять, и судить по понятиям.

Глава Восьмая

в которой рубеж Великой и Проклятой Руси переходит группа под руководством командира Щавеля, и начинается поистине страшное

Лес на границе Великой и Проклятой Руси был общий, и саму границу никто не охранял.

Пограничный идол Гаранта и Супергаранта подгнил и накренился. Потемневшую старую древесину тронуло благородной патиной. У земли столп окутывал густой мох. Лузга спешился, обошёл изваяние, обозрел пристально.

– Смотри, какой идол неизгаженный, – заценил он.

– Нет интеллигенции – нет вандалов, – молвил Щавель и тронул коня. – Некому выцарапать похабное слово на лике святыни. И ты не тронь, дабы не уподобиться.

Лузга, который занёс для пинка ногу, одновременно расстёгивая мотню, сдержался и вернул обе конечности в исходное.

– Да не уподоблюсь им вовек, – ружейный мастер высморкался в сложенные лодочкой ладони, пригладил с обеих сторон зеленоватый ирокез.

Не затворяя мотню, вскарабкался в седло. Мул пошевелил ушами и без понукания почапал за лошадьми.

– Командир дело говорит. Чё ты как непотушенный хабарик в кармане ватника? – Чёрный оборотился к семейнику, когда они оказались рядом. – Живи кем жил, а то будут потом вопросы на пересылке.

– И чо? – ощерился Лузга.

– Уд через плечо, и на охоту. В Проклятой Руси нет интеллигенции.

* * *

В стерильной мастерской валялось навалом всякого инструмента, но из-за полутьмы разглядеть его было почти невозможно. На верстаке лежали большие и маленькие паяльники, виднелись капли припоя, там и сям раскиданные обрезки разноцветных проводов и жести. В углу стоял сверлильный станок.

Под верстаком громоздилась гора распотрошённых розовых зайчиков. Энерджайзеры из ихнего нутра перекочевали в блок питания массивного металлического человека, сидящего в кресле. Человек был не весь из металла, местами проглядывала плоть, заскорузлая от крови. Вместо левого глаза торчала вживлённая видеокамера, крепления охватывали часть лица, заросшего густой чёрной бородой. Челюсти были железные.

Робо-человек дёрнулся в кресле. Полумрак мастерской прорезал красный лазерный луч.

– Ожил! – восторженно взвизгнул кореец, наблюдавший за пациентом из-за поляризационного стекла.

Робо-человек задвигался. Мягко взвыли сервомоторы. Конечности поднялись и опустились. Внезапно конструкция оказалась на ногах. Её высокоэнергетическая начинка позволяла двигаться с неуловимой глазу скоростью.