Работорговцы. Свалкер пустошей

Великолукские воры тратили без счёта награбленные мешки чужого труда и человеческой крови. Золото и ништяки оседали в «Яме», но Истома в своих скитаниях донырнул до самого блатного дна и теперь, не теряя времени, усердно черпал с подонками питательный осадок, не давая утечь сквозь пальцы.

Прокуроры ленивые

И политики вшивые

Взятки тратят невозбранно

На катран, на шалман.

Сутенёры чуть пьяные,

Депутаты румяные.

Слухи за угол катятся,

К мусорам, к операм.

А потом спозараночку,

Из суда к полустаночку,

Едут, едут «столыпины»

В Белорецк, в Джезгазган…

– Политику не хаваем! – орали ему. – Сбацай жалостивую. Про сирот в трущобах городских, про генералов пещанных карьеров!

– Будет и про генералов пещеристых! – жеманясь и кланяясь, отвечал Истома. – Сбацаем в лучшем виде.

И плаксиво выводил аккорды.

Пьяный мужик выскочил из-за стола и давай кружить по залу с зажатой в зубах соплёй.

– Пропади оно пропадом! Жысть ни во што!

И ножом себя по венам – чик! Кисть сразу повисла на срезанных сухожилиях – нож как бритва. Кровь, весело. Первач лился рекой под хвастливое враньё блатарей.

Михан с завистью поглядывал в «Телеграф», прислушиваясь к отжигам Истомы Нагого. Песни врывались в душу, заполняя её мерзостью и драйвом. Парню хотелось загужбанить и подраться. Вместо этого довольствовался сивухой с разбавленным пивом и унылыми жёвками дряхлых арестантов о том, о сём, за зону, беды и победы, кто где сидел, да как умер. Михан терпеливо прислушивался, не встревая, и прознал, откуда взялся нынешний квас-барабас.

Великолукские воры спускали ценности, добытые в китайском квартале. Для погрома тайно собирали штурмовиков по окрестным малинам и великомуромским хазам купеческие вербовщики. Воры подрядились устроить шабаш косоглазым, а когда за спиной заколдовали жрецы Ктулху, то и вовсе крышу снесло. Давно объявленные в розыск у себя на родине и подлежащие смертной казни от руки любого охотника, они шастали по Руси, нигде надолго не задерживаясь. Среди фрилансеров – плотников, сезонщиков, калик, перехожих интерьерных дизайнеров, беглых рабов, лудильщиков, старьёвщиков, торгашей, ронинов и добавившихся к ним московских беженцев, они даже не сильно выделялись своей неординарностью.

Сириус Чёрный тоже числился беглым. Ориентировки на него были разосланы во все охотконторы, промышляющие отловом рабов и зэков. Он странствовал по изнанке земель, избегая городов и стараясь не сильно отсвечивать. Когда побегушник узнал, что Лузга идёт в Проклятую Русь, вцепился как клещ.

– Давай вместе, – умученный горьким опытом, торопливо прошептал он. – У вас же грамота есть дорожная. Я чётко зашифруюсь, отвечаю! Может, пронырну сквозь кордоны, а в проклятых землях кто меня поймает?

– Надо с командиром разговаривать, – Лузга, даже поддатый, помнил субординацию. – Не я решаю.

– Одному сил нет, – Сириус несильно, но с чувством стукнул себя в грудь кулаком. – Знаешь, каково мне было из казахских степей добираться?

– А ты измени-ился, – тянул пьяный Лузга, вглядываясь в исчерченное глубокими морщинами лицо семейника. – Раньше ведь таким ты не был.

– Двенадцать лет в Джезказгане изменят кого угодно. Три года на шахте, по девятой усиленной. Знаешь, олень, что такое девятая усиленная? – захмелевший Сириус схватил Михана за рукав.

– Не, почём знать, – ошалел лесной парень.

– Девятая усиленная пайка, водолазная, в рот её по нотам. Та, которая губит… – невнятно забормотал Чёрный. – Я в затопленной шахте работал. Там зачёты один за семь дают. За два года можно выйти с пятнашки на волю, да только кто продержится стока-то… Я кончился через четыре месяца.

– Дела-а, – деланно посочуствовал Михан, не зная, как соскочить с этого порожняка.

– Заехал на больничку, поправил здоровье. Потом в медеплавильный перевели, к теплу, суки! Там на убой, в Джезказгане… Лёгкие гниют в лоскуты. Когда с комбината выброс, над окрестностями дождь из серной кислоты идёт, – Сириус какое-то время таращился в никуда, потом сплюнул на пол длинной тягучей слюной, поднял взгляд на Лузгу. – Станешь не таким, – криво хмыкнул. – Так я с вами или нет?

Лузга задумчиво покачал пустую бутылку, показал Михану.

– Обнови, слышь?

– Не вопрос! – стажёр наловчился в дружине понимать с полуслова, высвободил рукав и с чувством великого облегчения оставил кентов перетирать за насущное.

Молодец жаждал выпивки и разгула. Жечь, так напалмом!

У раздачи он столкнулся с бритым налысо битком. Жиган был молодой и крепкий, под рубахой бугрились накачанные мышцы.

– Куда прёшь, как на буфет? Встань в конец очереди.

– Ты мне, что ли? – через губу кинул Михан.

– Тебе, козячья масть.

– Я козёл? Ты не ошалел в атаке, жлобина? – взыграло в сыне мясника подзабитое старослужащими дружинниками самолюбие.

– Чё, рамсы попутал? Извинись быстро!

– Зубов, что ли, слишком много?

– Чё ты? Базар тебе нужен? Будет тебе базар. Давай выйдем, потолкуем.

– Больно нужно, – пробормотал Михан.

– Чё, ссышь? Ссышь выйти поговорить по-мужски?

– Я ссу? – Михан краем глаза видел, что Лузга не обращает на него внимания, погрузившись в толковище с беглым узником, но гордость не позволила ему обратиться за помощью, да и жиган не показался особо опасным, бил и не таких. – Пойдём, выйдем.

Биток энергично зашагал к дверям. «Драка так драка», – утешил себя Михан, представив случай как подарок судьбы, и отважно последовал за ним. Из кабака, однако, вышли внезапно вчетвером. Как так получилось, Михан не понял, но было поздняк метаться.

– Рамс нужен? Ну, чего притух?

– Это твой разговор по-мужски? – спросил Михан дрогнувшим голосом.

Хари уголовников кривлялись такие гнусные, что немудрено было и обделаться.

– Не-е, ты не козёл, – покачал головой Ветер и, выпучившись, гаркнул, обдав Михана брызгами: – Ты – бык! Который, кроме как гнать, больше ничего не умеет.

Мерзостью разбойничьей жиганы задавили в нём воинский дух со сноровкой бывалого аспида.

– Слышь, орёл, ты откуда такой борзый взялся?

– Тебе какое дело? – пролепетал Михан.

– Ты с большим караваном пришёл? – спросил уже другой урка, смешанной азиатской наружности, метис и, вдобавок, мутант. – Да?

– Да.

– Караван голимый, без купцов, одни рабы и менты, – продолжил метис-мутант.

– Что-то я не вижу на тебе цепей, – сипло засмеялся клеймлённый варнак с провалившимся носом сифилитика, знакомый с кандалами не понаслышке. – Значит, ты мент.

Михан проглотил язык.

– Ментовской? – взвизгнул азиат, верно расценив молчание как признание. – Ты, гадский рот, к людям уши греть пришёл?

Молодец, который легко кидался врукопашную на превосходящие силы мужиков и ходил в атаку на вооружённого противника, стушевался. Грабители умело нагнали жути, и лихой удалец стал как тряпка.

* * *

– Штрих твой где? – напомнил Сириус.

– В ДК «Звезде», – Лузга цедил пиво сквозь зубы, лениво зыркая по сторонам, ему захорошело. – Наверное, кумыс пошёл отливать, мышь серогорбая.

– А с ним ещё трое.

Чёрный улыбнулся, наслаждаясь моментом.

– Явно не член придерживать.

Оружейного мастера как из ушата окатило. Он бросил кружку и кинулся к дверям.

* * *

«Теперь не жить мне», – думал Михан. С перепугу его трясло и колотило.

– Так ты му-усор? – из рукава в ладонь безносого выскользнула узкая, как шило, заточка. – Щас приберём.

Сзади скрипнула дверь.

– Завязывайте, уважаемые, – оборвал экзекуцию повелительный голос Лузги. – Разговор на эту тему портит нервную систему.

Разбойники вызверились на него. Михан стоял как телок. Чтобы отвлечь от него душегубов, Лузга долго тянул по фене, а потом пустил всех по матери.

– …и я в натуре не вижу, кто здесь блатной! – закончил он своим любимым присловьем.

– Ты – блатной? – взвизгнул Ветер. – Да ты чёрт, закатай вату. Ты как с людьми разговариваешь?

– С людьми? Где тут люди? Твои люди съели уд на блюде, а потом спрашивают: «Ка-ак?» – глумливо протянул Лузга тоном растерянного фраера. – Да хреном об косяк!

– Ты чё метёшь, демон? – взвился Ветер, а сифилисный каторжник произнёс:

– Это он сейчас такой дерзкий, а потом повиснет на пере и будет о своём хамстве очень сожалеть.

– На словах ты горазд, а на деле педераст, – пригвоздил оружейный мастер.

– Ты кого пидором назвал? – безносый каторжник наконец-то оставил Михана и ринулся к Лузге. – Быков здесь режут.

Колючий клинок с грубо ободранным на наждаке лезвием потянулся к животу.

– Найфшмяк!

Короткое, быстрое заклинание выбило нож из руки. Заточка брякнулась в грязь, будто под землёй включили мощнейший электромагнит. Узник Джезказгана вышел из-за спины Лузги. Обезоруженный варнак дал в тормоза и включил обратку.

– Погодь… Обожди с движениями…

Лузга не по-хорошему улыбнулся.

Сириус осторожно приблизился, держа перед собой радиоактивную отвёртку. Это очень не понравилось жиганам.

– Ты чё, попутал, Чёрный? – смутился азиат, которому проницательность мутанта подсказывала одно, а воровские заположняки – совсем другое. – Ты чё, за красных вписался?

Левой рукой метис потянул сзади с пояса плёточку из серой шерсти алмасты, как ему представлялось, незаметно.

– Фанеру к осмотру!

Заклинание сбило азиата с ног сержантским кулаком. Оно прозвучало свистом пара, рвущегося из чайника. Сириус произносил вербальные формулы очень быстро. Кто медлил с боевыми заклинаниями, в Джезказгане жил возле параши.

Ветер сунулся было, но Чёрный успокоил его короткой командой:

– Спать!

Грабитель повалился с закрытыми глазами.

Сифилисный каторжник попятился, выставив ладони перед собой, показывая пустые руки. Сириус следил, наставив на него отвёртку.

– Расход, Чёрный? Бочины нет. Мы с тобой краями, да? – загундосил он, не желая попасть под раздачу заклинаний, каждое из которых у беглеца было новым, и следующим могло стать Непростительное Смертельное Проклятие, за которое отправляли в Джезказган на пожизненное.

Беглец был на посёлке недолго, но успел заработать среди братвы авторитет припадочного отморозка, с которым лучше не связываться.

– Расход. Вали отсюда, – выдохнул Сириус.

Безносый дал стрекача и исчез в проулке среди репейных зарослей.

Сириус качнулся, опёрся о стену.

– Мне надо поесть. Силы не те… Рудники проклятые…

– Правильно, сало – сила, спорт – могила! – поддержал Лузга.

– Двенадцать лет в Джезказгане… – прохрипел, словно оправдываясь, Сириус и пронзительно сухо закашлялся.

Он корчился, зажимая рот, и, когда убрал пакши, на ладони осталась кровь.

– Идём, проставишься, – сурово сказал Михану оружейный мастер. – У тебя сегодня второй день рождения.

– Конечно, – пробормотал молодец. – Сюда пойдём?

– А куда? Зачем далеко ходить…

Михан с недоверием оглядел дрыхнущего Ветра и азиата, который после удара магическим кулаком всё не мог продышаться.

– Ты же их не убил?

– Зачем гнилое мясо размножать? Куда его ныкать потом?

– Мясо-то не пропадёт, – Лузга зыркнул в сторону кабака.

Сириус посмотрел на «Яму», будто видел её впервые, и почему-то погрустнел.

– Действительно, – сказал он. – Лучше крыс жрать. Похряли, нас тут в любом доме накормят, если монета водится.

Они забрались через забор во двор на полпути к постоялому двору «На стрежень!». Чёрный знал, куда приткнуться, чтобы обойтись без палева со стороны побитых жиганов. В душной тёмной избёнке с крохотными оконцами, затянутыми свиным мочевым пузырём, хозяйка налила кислых щей и выставила банку косорыловки. Поели при свете лучины. На печи возились детишки, не сосчитать. Поблескивали глазёнки. Михану всё время казалось, что их нечётное количество. Остограммившись, Сириус потребовал на заедку ещё чего-нибудь и удовольствовался вчерашней кашей. Обнял глиняную миску, прихватил локтём как бабу, наклонил, жадно черпал щербатой деревянной ложкой, чавкал, челюсти двигались как промышленный перерабатывающий био-механизм.

Михан чуть не блеванул.

– Жизня научит калачи есть, – Сириус заметил, что молодец заметил, но ему было поровну, уже окончательно стыд потерял.

Нашёл на столе огрызок жареного мяса, сдул волосы, сунул в пасть.

– Во ты ротан, – заметил Лузга. – Мечешь всё, что не прибито.

– С пацанами неудобно вышло, – пробубнил с набитым ртом Сириус. – Будут потом вопросы на пересылке. Валить надо было всех, да сил нету.

– Я добазарюсь со Щавелем, – заверил Лузга. – Пересидим только здесь до ночи.

– Договаривайся тоже, – чёрные глаза Сириуса впились в Михана, гипнотизируя. – Я за тебя впрягся по полной. Мне больше на посёлке оставаться нельзя, грохнут жиганы. Теперь ты за меня мазу тяни перед командиром.

Глава Пятая

в которой ватага уходит в Орду, а работорговцы вздыхают с облегчением

– Сопли похмельного алкоголика тебе в миску, – простонал Лузга, когда его будили после подъёма.

Но если ружейный мастер чувствовал себя привычно гадко, то для знатного работорговца отходняк после конопляной настойки и щедро приправленного пилава на курдючном жиру, после которого пришлось всю ночь бегать до ветру, оказался необыкновенно мучительным. Хмурый Карп качался в седле, ждал, что голова вот-вот треснет и развалится, как старый горшок.

Гремящая и звенящая цепями человеческая многоножка ползла по посёлку, распугивая контингент. Ничего не видя и не слыша, наперерез ей приканал, шатаясь, Ветер. Остатки колдовского сна всё ещё висели на нём. Тело после ночи, проведённой на сырой земле, заколдобило, и уркаган двигался как Буратино, недорезанный папой Карло.

– Проворонили, раззявы! – ехавший во главе каравана Карп схватился за плётку.

Он категорически не желал, чтобы дорогу перешёл зомби или чёрт разберёт, что за тварь завелась в этом гнусном вертепе. Для авангарда боевого охранения люмпен с бодуна выглядел неопасным, но только не для работорговца, чьё лицо было чернее тучи, а чело омрачала неистовая борьба с соблазном спешиться, ринуться в ближайшие кусты и облегчиться. Караванщик выместил злобу на подвернувшемся маргинале. Защита княжеского имущества от дурного знамения оправдывала самые радикальные меры.

Карп привстал на стременах и энергично хлестнул плетью из человеческого волоса. С двадцати шагов лицо Ветра развалило пополам. Будто крановый трос оборвался на тяге и прилетел неосторожному стропальщику в тыкву. Грабитель так ничего и не понял. Удар, вспышка, тьма. Ветер перешёл в неживое состояние без боли.

Ратники и первые шеренги рабов увидели, как у бродяги задралась голова, туловище отогнулось назад, и прохожий завалился навзничь, так и не ступив на дорогу. Середина колонны ещё могла наблюдать, что из трещины от левого виска до правой скулы хлещет толчками кровь, а когда труп Ветра миновали замыкающие, сердце перестало рефлекторно сокращаться, и из раны проступили белые осколки костной ткани.

Посланники оплота высокой духовности снова намекнули бунтарям, что, коли рыло в крови, то потехе – час, а делу – время.

Раболовецкий караван остановился сотворить защитные обряды на перекрёстке двух дорог, чтобы в Москве живущий вечно Ленин на него рассчитывать не мог.

– Эта-ап! Слушай мою команду! – гаркнул Литвин, проносясь на жеребце вдоль невольничьего строя. – На месте-е… Садись!

Загремели цепи. Словно огромное животное, вздохнув, опустилось на брюхо, закабалённое быдло село наземь.

Ватага Щавеля отделилась от общего строя к полю иван-чая на месте сожжённого разбойниками постоялого двора и прощалась с дружинниками.

– Привет ворам-рецидивистам, хрен мусорам и активистам, – подвалил Лузга к отошедшим в сторонку перекинуться парой слов Михану с Чёрным.

Накануне он изо всех сил расстарался за старую дружбу.

– По зоне знаю восемь лет. В одном отряде срок мотали, – торопливо шептал пьяный оружейный мастер, когда Щавель спросил, что за христарадник приблудился с ним «На стрежень!» посередь ночи. – Семейник мой, из одной шлёнки ели. Бежали вместе. Не могу его бросить.

Старый лучник бесстрастно выслушал горячечный бред Лузги. Боярину было приятно смотреть, как тот перед ним извивается.

– Из самого Джезказгана утёк? – только и сказал он. – Хитёр.

– Живуч как пёс, собака драная. В Семипалатинском монастыре отлёживался, на радониевых водах целебных, – нёс Лузга напропалую, лишь бы не упустить нить внимания, потягивая за которую, он надеялся вытащить положительное решение. – Попустило его с кичевого образа жизни. Он там молился и постился, а иногда слышал радио «Радонеж»!

– Сие чудо, – прошелестел Щавель, глядя на оружейного мастера пустыми глазами.

– Чудо же, тля буду! Чёрный в монастыре подвижником стал. По Полигону ходил. Лазил по верёвке в Свечение. Святой человек, я тебе в натуре говорю. Однажды по случаю зацепил в реликварии отвёртку из эпицентра. Говорит, они друг другу сразу понравились.

– Небось, сама выбрала, как всякая волшебная вещь, наделённая свободной волей? – как бы невзначай пробил Щавель.

– По мнению, – тряхнул головой Лузга. – Доказано тем, что отвёртка непостижимым образом оказалась на кармане, когда Чёрный уматывал из обители.

Это была его самая мирная речь, которую Щавель слышал за весь поход. С косорыловки Лузгу развезло в зюзю. Глаза оружейного мастера съехались в точку, зелёный гребень свисал на ушах, нитки из старого свитера торчали дикобразно.

– Если у него само собой что-нибудь без моего разрешения на кармане окажется, покараю, – предупредил Щавель. – Так и передай ему.

– Берёшь? – захотел услышать последнее слово Лузга.

Щавель сразу решил, что уркаган, сумевший не сходя с места расправиться с тремя архаровцами, в Проклятой Руси пригодится.

– Будешь должен, – сказал он.

– Я и так всем должен, а светлейшему вообще по жизни, как земля колхозу.

– Будешь должен лично мне, – сказал Щавель. – Не деньгами, поступком.

Что-то колыхнулось в душе и мороз пробежал вдоль хребтины, но Лузга, отказываясь от чего-то жизненно важного, чего не мог вспомнить, сделал лёгкий выбор в пользу сиюминутной выгоды, дабы прямо сейчас не чувствовать вины перед бывшим семейником.

– Согласен, – сказал он.

Вот и сейчас, подвалив и нахраписто обозначив своё присутствие, Лузга старался загладить сожаление от свершённой по пьяни глупости. Пусть благородной, но судьбоносной.

– Аля-улю, Чёрный, – подмигнул он. – Занимай места согласно купленным билетам. Ты за коня и сбрую в ведомости расписался?

Чёрный только кивнул и продолжал втолковывать Михану:

– Помни вчерашнее. Лучше залупаться, чем озалупливаться, ты сам должен был это давно прорюхать.

– Да знаю я, – тянул Михан.

– Хочешь в Новгороде жить, имей лисий хвост и волчьи зубы. У тебя их сейчас нет, придётся отрастить.

– Понял уже, – бодрился молодец. – В дружине жить – по-волчьи выть…

– И кусать первым! – ввернул Чёрный.

Тонировка его бурого лица, светлее к середине и темнее к ушам, свидетельствовала, что он иногда умывается.

– Пёс ты, – завистливо сказал Михан. – Жаль, раньше не познакомились, когда я в поход собирался.

– Удачи тебе в нелёгком деле мусороведения, – пожелал беглец из Джезказгана. – И помни, что законопослушание в нашей стране обходится дороже правонарушения.

На прощание Михан с Жёлудем разругались в пух и прах.

– Ну… давай прощаться, – невпопад сказал Жёлудь.

– Не прощаемся, – скривился суеверный Михан. – Какой-то ты конченный.

– А ты, эффективный.

– За базаром следи!

Оскорблённый в лучших чувствах, сознавая свою неправоту и ещё пуще досадуя от этого, молодой лучник пожелал другу детства взлёта по карьерной лестнице.

Молодец обозвал его дурнем и обещал дать то, чего у него отродясь не было.

Жёлудь не испугался и в ответ понадеялся, что после добровольно-принудительного посвящения Отцу Небесному его канонизируют в Новгороде как святого Михана Засранца, покровителя страшащихся боя.

Михан, едва сдерживаясь, чтобы не залепить оплеуху, посоветовал срочно раздобыть эльфийские уши – на счастье, засолить и носить в женской сумочке Даздрапермы Бандуриной, чтобы басурмане не сомневались в чистоте происхождения, предъявлять по первому требованию, надевать на тесёмочке и кричать осликом: «Иа-иа!».

Жёлудь дал рекомендацию вступить в «Единую Россию» и нагадал руку помощи, которую протянут кандидату товарищи по партии, чтобы помочь взойти на Горбатую гору.

– В таком случае, куда уд, туда и ноги, в добрый путь! – вспыхнул Михан.

– И тебе не хромать, Ранний. Желаю семь футов пеньковой верёвки на шее! – Жёлудь надменно отвернулся и пошёл как от запомоенного места.

– Следующая наша встреча будет последней! – в сердцах крикнул Михан и застыдился такого порыва.

Новгородцы смотрели на тихвинцев с выражением удивлённого порицания. Дескать, что это горячие ингерманландские парни разошлись? Но никто не знал, почему они разошлись и как сойдутся.

Михан занял место в десятке Скворца и растворился средь ратников. Жёлудь чуял, что он есть, и ощущение, где он есть, осталось при нём, когда он проходил мимо командного состава.

– Приглядывай за ним, – дал старый лучник наказ Скворцу. – Михан далеко пойдёт… Если не остановить.

– Обещаю лично, – щёлкнул каблуками десятник.

Пожав ему руку и разрешив вернуться в строй, Щавель обратился напоследок к караванщику и начальнику конвоя.

– Сразу по прибытии в Великий Новгород ты не забудешь отправить Мотвила ко мне на двор, – малость вкрадчиво, так что только лёгкий морозец пробежал по загривку знатного работорговца, напутствовал он. – Мотвил не потеряется по дороге, не убежит, не улетит, отведя охране глаза, и не растворится в воздухе. Кристаллы Силы я вырезал из его тела. Теперь они у меня, – Щавель похлопал себя по груди, где в мешочке с часами «Командирские» хранились волшебные камни. – Мотвил живой и во здравии будет доставлен в Тихвин и передан лично моему старшему сыну Корню.

– Даю слово! – поспешно заверил Карп, у которого скрутило в животе.

– Желаю доставить светлейшему князю имущество без потерь.

Карп скрипнул зубами, справился с позывом и напоследок отыгрался:

– Будешь переправляться через Волгу, боярин, следи за собой, будь осторожен. Знай, что добро не горит и не тонет. Не бери вёсел, когда предложат, пусть медведь работает. Держись крепче, при мне сыгравшего за борт укусила королевская вобла, и его не сумели вылечить от пивного алкоголизма. За перевоз не плати ни серебром, ни золотом, ни медью и ничего не обещай.

Щавель принял к сведению наставление коренного волгаря и перевёл луч внимания на сотника, отчего тот посвежел.

– У тебя отличная сотня, – сказал он. – Верю, ждёт вас в Новгороде респект и уважуха. Жаль, мало порядку на Руси навели! Но дела, дела. Железная Орда ждать не будет.

Литвин вздохнул. Закусил ус.

– Будет приказ, отыщем вас и в Орде, и у чёрта на рогах. Тебя легко найти по следу, боярин, – выложил он. – Твой путь можно легко определить по свежим могилам и новым кладбищам.

– Врагов надо убивать, – заставляя прислушаться, прозвучал голос ингерманландского наместника князя Святой Руси. – Убивать, и тогда они обязательно кончатся. А когда нет врагов, не бывает войн. Поэтому нет ничего лучше вовремя выпущенной пули, сила в ней поистине чудотворная. Помни об этом, сотник. Кто-то должен быть железной метлой государства. Только мы. Не думай о других, это наш хлеб.

Литвин потупился, молчал, не выдержав взгляда Щавеля.

– Удачи в Великом Новгороде. Воевода Хват зачтёт тебе в заслугу «медвежат» и Москву, и Спарту, и помощь в Великом Муроме. Нареканий к тебе нет. Благодарю за службу.

– Служу Отечеству и князю! – ответствовал сотник.

Он повеселел. В докладе, который Щавель вручил в запечатанном свитке для передачи князю Лучезавру, Литвин прорицал всяческие лестные для себя рекомендации.

– Желаю поохотиться, – попрощался он. – Ни пуха.

– И тебе ни пера, – отпустил Щавель. – Командуй.

Литвин развернулся к колонне, гаркнул:

– Встать! Шагом марш!

Десятники продублировали приказ на местах. Конвой стимулировал рабсилу, подбадривая зазевавшихся древками копий. Зубастые эйчарки, вьющиеся вокруг пожилого завкадрами с роскошной седой гривой и статусными аксессуарами, включились в работу, натянули поводки, замотивировали рекрутов.

Тяжело ступая, пленники двинулись в дальнюю дорогу, кандалами звеня. Запели песню рабов:

Не печалься о сыне,

Злую волю кляня…

Когда Щавель скрылся, Карп с Литвином переглянулись, и каждый незаметно для другого с облегчением вздохнул.