Юрий Скуратов.

Кто убил Влада Листьева?



скачать книгу бесплатно

– Что требовали бандиты от этого банкира?

– Миллион долларов выкупа.

– Не отдал?

– Как видите.

Камера тем временем показала крупным планом живот банкира, там виднелся треугольный вздувшийся след – ожог от утюга. Затем показали руки банкира, пальцы. На правой руке, на всех пяти пальцах, из-под ногтей торчали булавки, которыми обычно бывают скреплены новые рубашки.

– Кем был раньше этот человек?

– Афганец. Прошел Афганистан.

– Потому и не выдал Хозяину ничего. Эти ребята крепкие.

Влад молча смотрел в глаза смерти, смерть с экрана смотрела на него. Внутри у Влада поселился холод, который не проходил. Он хотел услышать стук собственного сердца, но сердце замерло, оно совершенно не ощущалось.

Владу показалось, что глаза замученного афганца ожили, в них мелькнуло что-то горькое, недоуменное – мелькнуло и исчезло, глаза вновь стали мертвыми.

– Все, хватит! – Влад резко оттолкнулся от кресла, поднялся. – Включите свет!

В зале загорелся свет. Владу показалось, что здесь сейчас пахнет не известковой пылью, а кровью – запахом крови после этой пленки пропиталось все: стены, пол, кресла, экран, аппаратура, за которой сидела усатая видеоинженерша.

– Ну что, будем делать передачу? – спросил режиссер.

– Нет, – резко ответил Влад.

– Жаль. Не будем ли мы походить в таком разе на страуса, прячущего голову в песок? В Москве ныне льется столько крови, а мы ее не замечаем… А?

– На этой пленке сфокусирован сгусток крови, собранный в разных местах Москвы. Но Москва-то – большая. Кровь, раскиданная по крупным пространствам, незаметна. Не будем пугать жителей.

Влад сам не знал, что говорил… Он явно находился сегодня не в своей тарелке.

4

Весна 1995 года выдалась в Москве неровной – то вдруг проглядывало солнце, решительно раздвигало облака, и небо делалось безмятежно голубым, южным, звонким, вызывало радость, то вдруг облака смыкались, закрывали солнце, и тогда воздух серел, густел, словно наполнялся пороховой копотью, город становился блеклым, угрюмым. И на душе у людей делалось темно и угрюмо – никакого просвета.

Самое плохое – не непогода, ее можно пережить, ибо на смену хмари обязательно придет звонкое южное солнце, которое в начале марта пахнет то ли яблоками, то ли апельсинами и рождает в душе ощущение приподнятости. Самое плохое то, что люди потеряли уверенность в себе. Будто под ногами у них поплыла земля, еще немного и она вообще расползется – и тогда останется один путь – нырять с головой в эту схожую с болотом муть. А удастся ли выбраться из этого болота – никто не знает.

В Москве появились нищие, много нищих. Раньше в Белокаменной их столько не было. А сейчас, кажется, они сползлись сюда со всей России. Выглядели нищие очень убого, просто скорбно на фоне хорошеющей, нарядно украшенной, сплошь в заморских вывесках и иностранных надписях Москве.

Москва украшалась, жирела, на улицах много иномарок. Иностранные легковушки уже задавили наши скромные «Жигули» и «Москвичи», куда ни глянь, взгляд обязательно упрется в «опель» или «БМВ».

Появилось много банковских вывесок. Столица, где останавливались заводы, обзаводилась собственными банками, аккуратными клерками, которые тихими безмолвными кучками высыпали на асфальтовые площади, чтобы выкурить по заморской сигарете – соблюдали дисциплину, установленную новыми русскими. Каждый день таких банков рождалось едва ли не по десятку. Они возникали, чтобы через короткое время сгореть. Ну а уж разных офисов, магазинов, торговых центров, которые старожилы, опечаленные столь стремительным собственным обнищанием, звали не совсем культурно «шопингами» или «жопингами» (от слова «шоп»), палаток, рынков развелось вообще бессчетное количество.

Происходило расслоение общества: одни стремительно скатывались в нищету, в пропасть, другие так же стремительно поднимались на вершину богатства и долларами, которые они раньше видели лишь на картинках, теперь чистили зубы.

Георгий Вельский, однозвездный прокурорский генерал, директор отраслевого института, наблюдал однажды в самолете довольно показательную картину, когда летел в Свердловск, ставший, согласно веянию времени, Екатеринбургом, хотя сама область так и осталась Свердловской. Самолет, небольшой «ТУ-134» был полным. Впереди, в двух рядах от Вельского, сидела шумная компания плечистых, с подстриженными затылками молодых людей, наряженных в красные и малиновые пиджаки. Упитанные ребята вели себя шумно. Под скромный обед достали литровую бутылочку виски «Балантайз». За первой бутылкой последовала другая, и в результате оказалось, что на каждого пришлось не менее трехсот граммов крепкого напитка. Шума стало больше, послышались крики, гогот, матерщина. Но вот что интересно – никто из пассажиров не протестовал. Все-таки странно устроен человек: приучай его к высоте не приучай – он все равно будет бояться высоты, бояться летать на самолете (если он, конечно, не пилот): всякие сбои в моторе, металлические звуки пугают его, а человеческие голоса, шум, пьяный гогот, увы, успокаивают. Такова наша натура, наша физиология. «Гомо сапиенс» – существо уязвимое.

Один из шумных парней поднялся, потянулся с подвывом – было слышно, как у него сладко захрустели кости. Сыто улыбаясь, он повернулся лицом к пассажирам, затем раскорячился в проходе, уперев один локоть в кресло справа, другой – в кресло слева, достал из кармана новенькую стодолларовую хрустящую купюру, сложил пополам и начал ковыряться ею в зубах. Перед всем самолетом, стоя лицом к пассажирам.

Это было не просто ковыряние, это было демонстративное ковыряние, богатый человек высказывал свое «фэ» публике – он богат, а публика бедна. Вельского даже передернуло. Он вгляделся в лицо парня – ни-че-го особенного, парень как парень, с широким лоснящимся лицом, влажными губами и маленькими, лишенными блеска глазами – обычный рабоче-крестьянский сын.

А молодой человек выковыривал из зубов мелкие кусочки колбасы, волоконца мяса, поддевал их ногтем и отправлял обратно в рот. Он был доволен собою.

Вельскому почему-то стало стыдно. Он постарался взять себя в руки, отвернулся к иллюминатору. «В общем-то, парень этот, – подумал Вельский, – типичный представитель России постперестроечной поры».

Когда в восемьдесят пятом началась перестройка, этому деятелю было лет десять – двенадцать, сейчас двадцать пять, а он уже все познал, освоил жизнь, он уже не ждет от нее никаких открытий, он желает сидеть на мешке с деньгами, как на верблюде, и погонять его плеткой. Ни образования, ни культуры, ни благородства ему не надо, все это для перестроечного переростка ныне лишнее. Сегодня эти ребята за двести долларов могут убить кого угодно, молотком припечатать любую старушку, только закажи, выдай молоток и оплати аванс… Впрочем, этот рабоче-крестьянский сын уже поднялся на новую ступень своего развития, у него квалификация повыше, чем у простого молоточника.

Ну откуда взялись эти люди, из каких щелей повыползали? Не было у Вельского ответа. С другой стороны, ответ был прост как Божий день. Страна избавилась не только от своего величия, от своих территорий и своей идеологии, она избавилась даже от забот о завтрашнем дне, о людях, о тех, кто подрастает и будет жить в этой стране завтра. В результате выросли краснопиджачные быки. Как только они вскарабкаются повыше, то покажут всем остальным, где раки зимуют.

Не коснется это только маленького государства под названием Барвиха. Туда быкам не проникнуть.

Появились проститутки, много проституток. Раньше их не было…

5

Влад неспешно крутил руль своей машины. Под колеса то и дело попадала твердая ледяная крошка, громко трескалась, Влад морщился, ему казалось, что острый осколок сейчас всадится в шину, будто гвоздь, проткнет ее, и тогда… В общем, ему очень не хотелось выбираться из кабины наружу и менять колесо.

Конечно, его сразу узнают, обязательно остановится пара машин рядом, и ему помогут сменить колесо. Но сейчас Влад ни с кем не хотел общаться. Он чувствовал себя неуютно, неудобно как-то. С чем можно сравнить это внутреннее неудобство? Так неудобно, не по себе бывает человеку, когда ему под рубашку неожиданно заберется пара муравьев – весь извертишься, издергаешься, изойдешь матом, пока их не поймаешь… Так чувствовал себя сейчас и популярный телеведущий.

Может быть, тело само чувствует беду, то, чего не чувствует его мозг? И оттого ему так не по себе, так неуютно?

Влад поморщился, помял пальцами усы, проводил взглядом двух проституток, сунувшихся было под машину, но тут же отступивших назад, усмехнулся – разве можно было представить себе еще четыре года назад, что Москва так переполнится проститутками.

И кого тут только нет – попадаются даже черные шоколадки из Нигерии.

Он подъезжал к дому.

Чем ближе подъезжал, тем сильнее на него наваливалась усталость: руки тяжелели, ноги тоже наливались тяжестью, кожа немела, колени – хоть иголками коли – ничего не чувствуют. Усталость, это все усталость.

Даже когда он готовил телевизионные передачи, ставшие популярными – настолько популярными что невозможно было показаться на улице, мигом обступали люди, требовали автограф, просили помочь (если просьбы были несложные, он помогал, если возникало что-то серьезное – не брался за это, если в руки давали бумаги – переправлял куда надо), так не уставал. А сейчас начал уставать.

Кстати, о просьбах. Поскольку Влада не только узнавали, но и любили, очень часто лишь одной его подписи было достаточно, чтобы человеку оказали помощь. И это вызывало в нем некую гордость, вполне законную: там, где другие оказывались бессильны, имя Влада помогало.

Узнавая об этом, он довольно крутил головой и, вытирая рукою усы, говорил:

– Хорошо!

У него было очень доброе лицо. Влад это знал. Если бы кто-нибудь выдумал, скажем, «эликсир доброты», то на этикетке можно было бы смело поместить портрет Влада.

Вдоль всей Новокузнецкой улицы стояли машины, и слева и справа, машин теснилось много, некоторые были завалены снегом по самые боковые стекла. Снег на них уже потемнел, сделался каким-то дряблым, словно мыши в нем понаделали ходов, – эти машины стоят здесь с осени. Скоро центр задохнется от их безмерного количества.

Хотелось выпить. В бардачке лежала небольшая никелированная фляжка с коньяком. Входило в нее всего ничего, граммов сто пятьдесят, но для того, чтобы согреться, этого вполне хватало. Влад протянул руку к бардачку, но одернул себя – лучше выпить дома, с женой.

Откуда-то сверху на машину шлепнулся большой кусок снега. Удар прозвучал будто выстрел. Влад вздрогнул, глянул влево, потом вправо, ничего не увидел. Подумал о том, что есть в этом ударе что-то символическое, предупреждающее, зловещее. Не удержался, невольно втянул голову в плечи.

Жить ныне стало страшно. Он вспомнил пленку, которую с Зюзбашевым смотрели в Останкино. Раньше, при Брежневе, о которого вытерли ноги почти все журналисты, проповедовавшие демократию – не занимались этим только ленивые да бездарные, – жить было просто: ни тебе стрельбы, ни тебе взрывов. Если в Москве раздавался хотя бы один выстрел, то на ноги ставили всю столичную милицию – не просто ставили, а переводили на казарменное положение. Вертушка у начальника управления внутренних дел раскалялась докрасна, каждые пятнадцать минут он докладывал наверх, чуть ли не самому Брежневу, как идет расследование и найден ли тот, кто стрелял.

Сейчас же стреляют из каждого сугроба, и никому до этого нет дела, пистолет приравнен к рогатке, считается такой же безобидной безделушкой. Бьют уже из автоматов, гранатометов, и, надо полагать, наготове уже пулеметы и орудия. Брежневское время, преданное анафеме, вспоминается уже как безмятежное, едва ли не счастливое. Эх, жизнь!

Влад подъехал к арке, нажал на педаль тормоза. Под колеса попала наледь, машина заюзила. Влад переключил скорость, прикинул, впишется в арку или нет, получалось, что впишется, но впритирку, тютелька в тютельку, опасно. Подавать назад не стал, покруче выкрутил руль и чуть придавил педаль газа.

Дом надвинулся на него мрачной темной громадиной. Владу сделалось неприятно, он подумал, что пора бы разобраться в себе, понять, откуда исходит угроза, и тогда ему сделается легче…

Впрочем, он догадывался, откуда исходит эта угроза.

6

В доме Влада находились трое: жена Алина, ее подруга, занимавшаяся строительством их загородного дома, поскольку ни сам Влад, ни Алина не имели ни времени, ни сил заниматься этим, поэтому им и пришлось нанять «родного человечка» Инну Кузакову, чтобы она вела эту стройку, тем более у Инны и образование имелось подходящее – инженерное; третий гость, неуклюже топтавшийся у входа с вязаной спортивной шапочкой в руках, был прораб Шутин. Он собирался уходить. В доме Влада прораб чувствовал себя неуютно – слишком тут было роскошно, дорого, даже воздух и тот был какой-то дорогой. Шутин никогда бы не стал делать ремонт в этой квартире, слишком она хороша, но Алина решила – ремонт нужен и делать его будет он, Шутин… Шутин в ответ только развел руками: он человек маленький, если хозяйка считает, что нужен ремонт, значит, так тому и быть.

Загородный дом Влада в деревне Подушкино был уже почти закончен, остались только небольшие доделки, в основном по части декора. Так что скоро семья Влада переедет туда. Естественно, отпразднует новоселье.

– Ну, все… Я пошел, – сказал прораб, натягивая на голову вязаную шапочку, – мы обо всем договорились.

– Кажется, да… договорились, – рассеянно бросила жена Влада, – денег не жалейте. То, что посчитаете нужным купить из материалов, то и покупайте.

– Конечно-конечно, – поспешно закивал головой прораб, разом делаясь похожим на птицу, – я понимаю – все должно быть самое лучшее.

Внизу прораба ждали два его товарища-строителя, в квартиру Влада прораб их с собою не взял. Косточки от холода у них наверняка уже стали звонкими, как у музыкального инструмента под названием ксилофон, и поют косточки от малейшего прикосновения. Вот уж, наверное, чертыхаются ребята, вот уж ругают своего шефа…

А с другой стороны, и торопиться нельзя: ремонт и стройка – дело по нынешним временам денежное, прибыль дает хорошую, тут промахнуться не моги, поспешишь – людей насмешишь. Поэтому Шутин и вел себя так нерешительно, не только «блеск и величие» квартиры популярного Влада влияли на него.

– Ну, все, – сказал он, берясь за ручку двери. На лице Шутина было написано нетерпение.

– Все, – разрешающе кивнула Алина, бросила взгляд на часы, висевшие в прихожей над зеркалом, – скоро должен появиться Влад. Он уже звонил с дороги, сказал, что едет. В девять часов вечера наверняка будет дома. – Все, – повторила она и отпустила прораба.

Тот кубарем скатился по лестнице, вывалился на улицу, к своим подопечным.

– Не ругайтесь, мужики, – проговорил он просяще и одновременно напористо, поднял обе руки, словно солдат, сдающийся в плен. – Заморозил я вас не по своей, как вы сами понимаете, вине.

– Звон по всему телу идет!

– Вы заслужили по стопочке водки. С хорошим бутербродом. Поехали в одно теплое местечко, я знаю… Там согреемся.

С машиной Влада они разминулись буквально в несколько десятков секунд, всего полторы сотни метров разделяло их. Влад видел машину прораба, прораб видел машину Влада, но ни один, ни второй не обратили друг на друга внимания.

Влад поставил машину в углу двора, имелось у него там свое место, нажал на кнопку в пластмассовом брике-тике-пульте сигнализации – запорные электронные механизмы отозвались щелканьем, затем сильным гудом. Влад проверил двери – все ли закрыты? Он привык все делать обстоятельно, это было заложено у него в крови. Двери были закрыты, Влад устало кивнул, подхватил портфель и глянул вверх.

Небо было низкое, холодное, колючее. Между пороховыми сгустками облаков проглядывали клочки черного неба – влажно поблескивающие, украшенные мелкой неяркой россыпью звезд. Весна до звезд еще не добралась – они были зимними. Да и до людей весна тоже еще не добралась – по старому календарю пока стояла зима.

В лицо ударил холодный ветер, опалил кожу, и Влад поспешил нырнуть в подъезд.

Он успел сделать лишь несколько шагов по лестнице, как навстречу ему по ступенькам стремительно скатился человек. Лицо у него было жестким, плоским, каким-то мстительным. Одет неприметно – станешь потом вспоминать – ни за что не вспомнишь. На голове – черная вязаная шапочка, именуемая спортивной, а на самом деле – обычный головной убор, превращающий человека в фантомаса – этакое существо без роду, без племени, без имени, без лица.

За первым парнем вплотную, почти сливаясь с ним, спускался второй, такой же безликий, в такой же одежде и шапочке, из породы «невидимок» – людей, которых никогда не запомнишь.

Первый сунул руку за пазуху, выдернул пистолет с длинным стволом, направил его на Влада. У Влада в горле мигом вспух твердый комок, закупорил глотку, нечем стало дышать. Он хотел выкрикнуть что-то протестующее, но голос застрял, жар обварил Владу лицо, прежде чем ствол пистолета дернулся вверх, посылая в него пулю.

Раздался выстрел.

Влад не услышал его. Только увидел, как удлиненный черный ствол окрасился красным – в зрачке его будто бы широким бутоном распустилась роза, вспухла огнисто, показалась яркая белесая середка, и Влад почувствовал, как тело его оторвалось от земли – удар пули был очень сильным.

Следом на курок нажал второй парень.

Стреляли профессионалы, им не надо было тратить много пуль, эти люди знали, что каждая обязательно попадет в цель.

Влад упал уже мертвым, изо рта у него выбрызнула кровь, быстро растеклась на полу около головы, тонкой струйкой устремилась к отопительной батарее.

– Готов, – констатировал первый парень, ухватил пальцами край черной шапочки, натянул ее на нос. – Вперед!

– Контрольный выстрел делать не будем?

– Зачем? Только лишний шум. В своей работе я уверен. Пошли отсюда! – Киллер оглянулся на двери – не высунется ли кто из квартир, но не раздалось ни одного шороха, все двери словно намертво приклеились к дверным проемам, – и, нехорошо усмехнувшись, перепрыгнул через тело Влада.

Его напарник поспешил следом.

Раньше на всякий стук-бряк обязательно кто-нибудь вылезал из своей квартиры и при этом не забывал выдернуть из жилетки удостоверение члена какого-нибудь родительского совета либо редактора стенной газеты, из другой квартиры также кто-нибудь показывался, бросался на помощь настырному доброхоту и начинался форменный допрос: кто да что? А сейчас никому дела нет до происходящего: человека положили на пол с двумя пулями в теле, и как будто бы так и надо.

Первый киллер вновь усмехнулся – хорошее время для плодотворной работенки настало. Всю Москву можно уложить, и никто не почешется.

Через несколько секунд они покинули двор.

7

Тем временем подруга Алины собралась уходить.

– Погоди, – начала уговаривать ее Алина, – не уходи. Сейчас Влад приедет, вместе поужинаем. Он скоро будет, уже должен быть здесь, где-то рядом находится… может, в пробке застрял. Либо машину во дворе ставит.

– Нет-нет. Ужин – дело долгое. Тогда я от тебя до двенадцати ночи не уйду. – Инна начала одеваться.

– Тебе помочь?

– Ты же не мужчина, чтобы помогать женщине накинуть на плечи шубейку.

– Подать пальто – это, Инна, закон старых московских домов. Когда к Станиславскому приходили заниматься студенты, он, провожая, обязательно подавал в прихожей пальто всем без исключения, даже самому распоследнему, самому рассопливому студенту. Сам. – Алина подняла указательный палец. – Лично!

Инна засмеялась.

– Сейчас ты очень похожа на великого Станиславского. – Она так же, как и Алина, подняла указательный палец и, продолжая смеяться, выскользнула за дверь.

На лестничных ступеньках увидела лежащего мужчину и брезгливо сморщила нос:

– И здесь пьяные, могли бы хоть не валяться. Вот алкоголики! По всей России одни алкоголики, алкоголики, алкоголики… – Она вдруг умолкла, словно споткнулась обо что-то, присела на корточки перед лежавшим человеком и неверяще прошептала: – Влад?

Пальцами коснулась головы Влада, потом тронула портфель, лежащий рядом, отдернула руку и закричала на весь подъезд, громко, визгливо:

– Вла-а-ад!

Крик ее в несколько мгновений сделался сырым, словно бы наполнился слезами.

Времени было пять минут десятого вечера.

8

Оперативная бригада немедленно выехала на место убийства. На том месте, где лежал Влад, были обнаружены «следы бурой жидкости» – такую запись обычно заносят в протокол, когда видят кровяные пятна, и пока нет точного определения экспертизы, кровь обязательно называется «бурой жидкостью», две стреляные гильзы, оболочка пули, радиотелефон, который выскользнул из кармана Влада, когда он упал, пухлая пачка российских «деревянных» – в протоколе они были обозначены как «денежные билеты Банка России» на сумму 484 400 рублей, а также пачка баксов – 6207 долларов.

Ни радиотелефон, штука особо ценная по тамошним временам, ни деньги не были взяты – киллеров все это не интересовало.

Тело Влада исследовали судебные медики, которые установили, что «потерпевшему было причинено сквозное огнестрельное ранение правого предплечья и слепое огнестрельное ранение головы, которое и явилось причиной смерти».

Эксперты-баллисты также дали свое заключение: «Гильзы и пули пригодны для идентификации. Выстрелы произведены, судя по всему, из двух видов оружия: пистолета-автомата «Скорпион» чешского производства калибра 7,65 мм и пистолета «Вальтер» такого же калибра».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7