Проклятье между нами

В академии брата не любили: он был проклят, к тому же слишком беден и резок, чтобы снискать одобрение общества. Им с Линой тогда было столько, сколько нам с Лиорой сейчас – и я с трудом представляла, как они вообще справились с обрушившимся на семью горем.

Не знаю, что послужило первопричиной: Брена не приняли в коллективе или он сам ото всех отгородился и ни с кем не захотел заводить дружбу, однако со временем его начали задевать и травить намеренно. Проверяли на прочность.

Взгляды незнакомцев мне не понравились.

Когда подошла очередь, брат протянул учтивому полукровке за стойкой наши приглашения. Тот принял их и улыбнулся:

– Добро пожаловать, нобларды Боллар. Могу предложить вам двухместный номер для молодожёнов с видом на озеро…

Облокотившийся на стойку высокий блондин в небрежно накинутом на плечи белом халате громко хмыкнул.

От неловкости и неожиданности я застыла, удивлённо глядя на служащего. Разумеется, печати у нас на висках идентичны, как у супругов, но мы же похожи внешне…

– Мы брат и сестра, нам необходим двухкомнатный номер с раздельными постелями, – холодно поправил служащего Брен, и тот рассыпался в извинениях.

Компания за нашими спинами начала перешёптываться и вдруг разразилась гаденьким смехом.

– Надо брать номер для молодожёнов. Раз жены нет и не будет, может, хоть сестра «утешит», – раздалось с их стороны, и в первую секунду я не поняла подтекст, но потом…

Брат развернулся всем корпусом и уставился на говорившего, пылая яростью, а меня бросило в краску, и от негодования закружилась голова. На нас презрительно смотрел один из Потрбра́сов – представитель другой династии целителей, входящей в Синклит.

И чего он взъелся? Что плохого мы ему сделали?

В дорого обставленном холле фешенебельного отеля стало тесно и душно.

– Видимо, вы по себе судите, ноблард Потрбрас, – раздался хрипловатый голос блондина в халате. – Скажите, как часто вас «утешает» мамочка? Или, наоборот, это вы свою мамочку «утешаете», соревнуясь с отцом? Намедни читал прелюбопытнейшую работу как раз о том, как склонны к таким нездоровым отношениям неуверенные в себе мальчики. Если дадите адрес, пришлю вам копию.

Говоривший распрямился во весь немалый рост, расправил слишком широкие для целителя плечи и посмотрел на Потрбраса с той насмешкой, которая порой ранит больнее слов.

– Да как вы смеете?! – тут же ощерился Потрбрас.

– Как я смею позволять себе инцестуальные шутки в адрес коллег? – вскинул бровь блондин, явно забавляясь реакцией оппонента. – Да так, совершенно внезапно захотелось блеснуть невоспитанностью.

Я молчала, понимая, что влезать в перебранку нескольких мужчин – непозволительно для нобларины, тем более находящейся в присутствии официального опекуна. Хотя сказать хотелось многое! Очень многое!

Брат тем временем реагировал как-то странно. Он тоже молчал, с прищуром глядя на Потрбраса, словно прикидывая, как его препарировать. Этот незнакомый, неожиданно уверенный и жестокий взгляд меня порядком испугал, я инстинктивно вцепилась в локоть Брена и практически повисла на нём якорем.

Брат процедил с металлическим холодом:

– Вам стоит извиниться перед моей сестрой, иначе я буду вынужден вызвать вас на дуэль.

Последнее слово полоснуло острым скальпелем, и лица у всех, кроме незнакомого заступника, стали серьёзными.

– Давайте повременим с дуэлями хотя бы до второго дня, – хмыкнул тот. – А извиниться всё же стоит. Но только в том случае, если вы, Потрбрас, – хорошо воспитанный ноблард, состоявшийся целитель, прибывший на встречу с уважаемыми коллегами. Однако если вы ещё не вышли из пубертата и не понимаете, что во взрослом профессиональном сообществе подобные шуточки неприемлемы, то тогда извиняться, конечно, не стоит.

И продолжил смотреть на компанию шутников так, словно нарочно подталкивал их продолжить конфликт, а не погасить его.

– Вы вообще кто и с чего решили вмешаться в чужие дела? – хмуро спросил один из дружков Потрбраса, такой же бледнокожий и светловолосый полуночник.

Блондина вопрос ни капли не задел, напротив, он развеселился окончательно:

– Вообще, я лардон Я́черса́льтенви́льдерска́дт, а в частности – организатор и основной лектор данного симпозиума, так что это всё же моё дело, если на моём симпозиуме кто-то проявляет неуважение к коллегам и особенно к Болларам.

– Кому вообще какое дело до этих Болларов? – неприязненно буркнул Потрбрас.

– Ну… вам явно какое-то есть, раз вы не можете держать себя в руках. Да и мне дело есть, причём практически семейное, – расплылся в широченной улыбке блондин с непроизносимой фамилией. – Напомню, что именно благодаря открытию Гвендолины Боллар мы все здесь и собрались. Жаль, конечно, что она не смогла к нам присоединиться, чтобы получить дань уважения за свой вклад в науку. В общем, господа, у вас есть выбор: либо принести извинения, либо отправиться по домам и получить потом по почте методичку для работы. Не удивляйтесь только, если она будет содержать некоторые пометки.

Загнанный в угол Потрбрас наконец выдавил:

– Ноблард и нобларина Боллар, прошу прощения, если моя реплика была превратно истолкована.

– Так-то лучше, господин мамкин утешальщик, – радостно оскалился блондин, повернулся ко мне и подмигнул.

– Вы сами только что сказали, что в профессиональном сообществе подобные шуточки неприемлемы! – вспыхнул дружок Потрбраса.

– А я разве говорил, что вышел из пубертата? – картинно изумился блондин и добавил: – Кроме того, несмотря на все усилия моей достопочтенной семьи, я всё же сумел увернуться от получения хорошего воспитания, а привить мне аристократические манеры ни у кого так и не получилось. Не работают эти прививки на моём организме, у меня к ним стойкий иммунитет. Если желаете поупражняться в острословии, то в ближайшие три дня я к вашим услугам. Добро пожаловать на симпозиум!

Довольно коротко стриженный, чуть лохматый, обросший многодневной щетиной, он словно случайно оказался на слёте руководителей медицинских подразделений Блокады Разлома и совсем не походил на человека, который мог его организовать. Из нижнего кармана его белого халата торчала ветка, и я никак не могла перестать думать о том, как она туда вообще попала и зачем он её с собой носит.

– Кстати, номер для молодожёнов с вашего позволения займу я, – он нахально взял ключи из рук алого от стыда полукровки за стойкой, взиравшего на происходящее едва ли не с ужасом, а затем удалился пружинящей походкой, оставив нас всех в неловком молчании.

Полностью игнорируя присутствие Потрбраса и его дружков, мы с Бреном получили двухкомнатный номер, отнесли туда вещи и замерли в окружении классической роскоши.

Старинный отель был обставлен с большим вкусом и оформлен в сливочно-жёлтых, коричневых и тёмно-синих тонах. Овальные столики на изогнутых ножках и округлые бока комодов отливали насыщенным багрянцем благородного дерева, полы устилали шерстяные ковры с длинным ворсом, а нежный оттенок стен навевал мысли о кремовой помадке. В комнатах было уютно и хотелось остаться надолго. Надо же, какие специалисты над ними потрудились, чтобы создать такую атмосферу!

Император явно раскошелился и хотел показать работающим у Разлома целителям, насколько ценен их вклад. А может, просто решил сделать широкий жест в честь предстоящей свадьбы своей единственной дочери, принцессы Валерианеллы.

На чайном столике лежали две кожаные папки: светлая с программой симпозиума и тёмно-синяя, немного потрёпанная – с описанием целебных грязей и минеральных источников, на которых и стоял отель. Если верить рекламе, то, проведя в сливочно-пшеничных стенах пару месяцев, можно было исцелиться от всех болезней и помолодеть лет на двадцать. Спасибо, мне пока столько не исполнилось.

Я отложила папки в сторону и вопросительно посмотрела на Брена:

– Это был твой однокурсник?

– Да. Там долгая история. Мы не ладим.

– Знаешь, для этого, конечно, понадобилась невероятная проницательность, но я уже догадалась, – мягко улыбнулась брату, и он чуть расслабился.

– Тебя оскорбили их слова?

– Скорее шокировали, – призналась я, а потом немного подсластила горькое зелье брата: – Но если уж быть честной, то я бы хотела такого мужа, как ты, – талантливого хирурга, сильного мага, целеустремлённого и стойкого мужчину. Ты знаешь, я одного не могу понять: ладно, с тобой они знакомы и не ладят, но шутка-то была нацелена и на меня тоже, а я никогда не делала им зла. Не понимаю, за что они так с нами? И это нобларды, цвет аристократии! А воспитания – как у портовых грузчиков.

– Всё просто. В Синклит входят представители тридцати шести родов, голос императора – тридцать седьмой. Предполагается, что в Синклит должны входить самые влиятельные и могущественные семьи Лоарельской Империи. Самые густые сливки общества полуночников. Я – последний из Болларов, наша семья давно утратила былое влияние, мы в долгах. Многие члены Синклита считают, что я не заслуживаю места среди ноблардов, и некоторых раздражает, что я передал свой голос Корвигелю, придав их роду дополнительный вес. У большинства других семейств, входящих в Синклит, есть свои союзники и ставленники среди лардонов. Ты знаешь, что многие лардоны с удовольствием получили бы более высокий титул. А я им мешаю. Это одна из причин. Подобным отношением меня наказывают за упрямство и неуживчивость. Но есть и другая причина.

– Какая?

– В конфликте Болларов и Блайнеров богиня приняла сторону Моэры. Моэра прокляла наш род ценой своей жизни и должна была умереть во время жертвенного ритуала. Но Таната её пощадила, сохранила ей жизнь и закрепила проклятие, сделав его неснимаемым. Многие рассуждают так: раз сама богиня одобрила такую месть, то эта месть справедлива. В обществе считают нас заслуженно проклятыми. Многие думают, что наш отец был наказан за измену Моэре, она ведь формально была его невестой. Ты сама знаешь, как сурово боги карают за измену.

– Но ведь измена – это нарушение брачной клятвы, а отец и Моэра никогда не были женаты! А сами мы тогда ещё даже не родились…

– А это никого не волнует, – с горечью проговорил брат. – Никого не волнует, что думаем и чувствуем мы. Все просто ждут, когда проклятие нас доконает и очистится место в Синклите. Именно поэтому я не могу от него отказаться. Я просто не могу, Уна, – тихо признался брат. – Отказ будет означать, что они победили. Но ведь я ещё не сдался!

Я кивнула, принимая его слова, и решила сменить тему:

– А кто тот полуночник, что организует симпозиум?

– Ячер, – коротко ответил Брен. – Его все так называют, сокращённо от фамилии. Когда я учился в академии, он был своеобразной легендой. Получил самое большое количество выговоров, нарушил все возможные правила, дважды даже был отчислен, но оба раза восстановился. Преподаватели его либо обожали, либо терпеть не могли. Он частенько устраивал розыгрыши, порой забавные, порой – сомнительные. Варил экспериментальные запрещённые зелья и приторговывал ими, – рассказал Брен, садясь в кресло и наливая себе воды из высокого графина. – Мы никогда особо не пересекались, однако я знаю, что он дружит с Блайнерами.

– Тем не менее, он занял нашу сторону, – осторожно заметила я.

– Это меня удивило, – признал брат. – Возможно, он просто не любит Потрбрасов.

Осмотрев номер, мы нашли закуски, убранные в изящный деревянный ящик наподобие хлебницы. Брен оказался голоден и съел почти все, пока я поправляла причёску и готовилась к выходу.

Открытие симпозиума впечатляло хотя бы потому, что я впервые оказалась на подобном мероприятии и мне всё было интересно: и сервированные блюдами с канапе высокие столы, и играющий незнакомую музыку квартет, и лёгкое игристое вино в высоких бокалах, и разговоры одетых в офицерскую форму или медицинские халаты людей, и выдающуюся эпернь из разноцветного стекла каких-то совершенно невероятных размеров, и особенно – сыплющие искрами небольшие фейерверки, вспыхнувшие в полночь.

Начало мероприятия постарались сделать максимально торжественным, чтобы подчеркнуть важность вопроса, по которому собрали ведущих целителей из всех военных госпиталей при Разломе. Судя по акцентам, здесь присутствовали даже эстренцы и аламанцы, что лишь подчёркивало общечеловеческое значение новой методики.

Император, кажется, изо всех сил старался подчеркнуть: открытие сделали лоарельцы, но готовы делиться знаниями даже с враждебно настроенными соседями.

За кафедрой появился тот самый Ячер, из кармана которого торчала всё та же ветка, оглядел десятки собравшихся целителей и сказал:

– Ну что же, господа. Для начала представлюсь тем, с кем ещё не успел свести знакомство. Меня зовут Хейла́р Я́черса́льтенви́льдерска́дт, по личному поручению императора Пеннара Первого я организовал данный симпозиум. Рад всех вас видеть здесь и особенно рад представить вам новую технологию лечения ран, наносимых кантрадами, и буквально в прошлом году считавшихся смертельными. К сожалению, мы пока не сделали прорыва и не нашли противоядия непосредственно от яда кантрадов, однако довольно далеко продвинулись в изучении механизма попадания этого яда в ткани и его влияния на организм. В общем, там, где ранее больному требовалась лишь консультация плотника или – в случае аристократа – камнетёса, сегодня мы способны дать неплохие шансы на выживание. Надеюсь, господа гробовщики простят меня за столь вопиющее падение доходов! – с этими словами он поднял свой фужер в воздух.

По залу прокатилась волна смеха, и даже Брен улыбнулся, а я стояла и думала только об одном: хорошо, что пациенты не слышат речи этого светила медицины.

Глава 10

Тридцать второе октабриля. Глубокая ночь

Лиора Боллар

В медблоке всю ночь было людно.

То заглядывали Зоур с Бленнеком – вроде бы под предлогом того, чтобы проверить и отнести в ванную комнату друга, а на самом деле – с целью гастрономического вымогательства.

Когда-то Элидара приручила дикого блейза – и он смотрел на неё ровно такими же глазами вечно голодающего, несчастного, обездоленного зверя. Бока при этом наел настолько круглые, что в дикой природе его свои бы и съели, просто не распознав в нём сородича.

Однако навязчивое присутствие курсантов в приёмной принесло свои неожиданные, но от того не менее сладкие плоды: жрец теперь меньше донимал меня и с удовольствием переключился на норта, которому никак не мог простить веру в северную богиню удачи Эурва́ду. Он признавал лишь двух лунных, сияющих на небосводе, – Танату и Гесту. Последней он служил всю жизнь, отказавшись от мирского – от возможности завести семью, владеть собственностью и даже участвовать в политической жизни страны.

Служению Гесте и всем ее детям жрецы посвящали себя целиком, без остатка. Они заключали брачные обряды, воскрешали, нередко снимали проклятия, а также наставляли тех, кто обращался к ним за советом. Впрочем, тех, кто не обращался, иной раз наставляли даже активнее.

– Вы, северяне, только и умеете, что смуту в стране наводить! Все нормальные маги служат у Разлома, а вам лишь бы революции устраивать, – ворчал Валентайн.

– А я что, по-вашему, не норт? – до глубины души возмутился Бленнек. – Или не служу у Разлома? Чем я тогда тут занимаюсь?

– Припасы жрёшь! – тут же ехидно отозвался жрец. – Лирочка, бедненькая, уже с ног сбилась на вас, оболтусов готовить.

Я аж вытаращилась от неожиданности. Дервин понимающе улыбнулся, наблюдая за моей реакцией. Я как раз делала ему перевязку. Швы подсохли и зарубцевались, нога выглядела вполне сносно, я бы даже сказала, хорошо, и насыщенный жёлто-фиолетовый цвет её не портил.

Вообще-то, неплохое сочетание – горчичный с пурпуром. Эх, прикупить бы такой жакет. А к нему – блузку лиловую и юбку красную, атласную. Чтоб смотрелось нарядно и празднично!

Сёстры мою любовь к ярким цветам не разделяли, а мне всегда казалось, что нет лучше средства разбавить серые будни, чем надеть ослепительно-бирюзовое платье с оранжевой оторочкой, а сверху – салатовый пиджачок. Лунара говорила, что такие кричащие цвета идут лишь смуглым кареглазым полуденницам, а светловолосым, белокожим полуночницам они не подходят. Ерунда какая! Мне всё прекрасно подходит, только сёстры не дают мне это носить!

К сожалению, нудный устав был на их стороне. Небось, его такая же Уна и сочиняла. На службе полагалось носить тёмно-синюю офицерскую форму (спасибо, что не серую!) со светлой блузкой, а поверх – халат или медицинский фартук. И даже яркие ленточки в волосы заплетать не разрешалось. Мол, нечего в части балаган устраивать. Однако я всё равно заплетала – пусть не весёленькие жёлтые или зелёные, но хотя бы голубые.

Задумавшись о ленточках, вдруг вспомнила, что уже вторую ночь подряд не переплетала косы. Да я, наверное, на чучело уже похожа!

Желание срочно посмотреться в зеркало стало настолько невыносимым, что я принялась переступать с ноги на ногу. Меня так и подкидывало на месте от жажды поскорее схватиться за расчёску.

– Что-то случилось? – обеспокоенно спросил Дервин.

– Ничего, – ответила я, усилием воли возвращая себя к делу.

Сняла магией отёк и проверила, насколько хорошо прижились лоскуты кожи с бёдер. Нет ли отторжения? Так-то вроде бы всё нормально, однако теперь стало заметно, что голени у Дервина куда более волосатые, чем бёдра, и это создавало эффект несколько… перелысённой местности. Я бы даже назвала это волосатой полосатостью…

Хорошо, что на лицо он красавчик. Уж если дело дойдёт до раздевания, вряд ли какая-то барышня выгонит его из постели за неравномерное оволосение. Кстати, вроде бы существует заклинание, стимулирующее активность волосяных фолликул. Лида должна знать, она своему блейзу шкуру подлечивала, когда он к старости стал плешиветь. Тут главное – применять магию точечно и не промахиваться, иначе Дервиновы ножные грядки станут ещё гуще, а тропинки между ними – ещё заметнее.

– Всё же что-то случилось, – встревоженно констатировал он. – Ты так хмуришься…

– Это я так думаю, – беззаботно ответила ему, осторожно усиливая кровообращение.

– И о чём ты думаешь? – вкрадчиво спросил Дервин.

Если бы он только знал! Какое счастье, что даром чтения мыслей никто не владеет, меня бы мигом из нобларин разжаловали, если б узнали, о чём я порой думаю.

На вопрос всё же пришлось ответить:

– Об эстетической и восстановительной медицине.

– Что, настолько уродливо получилось? – превратно истолковал он.

– Нет, напротив. Шрамы поначалу будут ярко-розовые и выпуклые, затем побледнеют и истончатся. Очень неплохо получилось, учитывая исходные данные. Знаешь что? Ты пока полежи вот так, чтобы швы подсохли. А я сейчас вернусь!

Я всё-таки не выдержала и отлучилась в ванную. Волосы и правда ужасно растрепались и сбились в косичные колтуны, с трудом поддающиеся расплетанию и расчёсыванию.

Закончив, осмотрела себя в зеркале и заметила пятнышко на фартуке. Где это я умудрилась обляпаться?

Застирала, повесила сушиться, проговаривая про себя последовательность действий, чтобы ничего не забыть и не отвлечься. Трижды проверила, что выключила воду, и наконец вернулась в медкабинет. Разговор в приёмной тем временем гудел, набирая обороты, как двигатель маголёта на старте.

– А я говорю: не подходит этот ваш никчёмный норт нашей принцессе! – воинственно распушил короткую бородку жрец.

– Да с чего бы он никчёмный, если он в другой мир не побоялся за ней отправиться?! – громогласно возмущался Бленнек, всей душой болеющий за земляка.

– Ай, небось случайно! – жрец вяло махнул сухой, покрытой пигментными пятнами ладонью, но на оппонента смотрел с живостью и таким страстным желанием переспорить, которое не в каждом юноше найдётся.

– Майором Службы Имперской Безопасности в двадцать восемь лет он тоже случайно стал?! – аж подпрыгнул от негодования северянин, и табуретка под ним жалобно скрипнула.

Всё же слово «субтильность» явно не норты придумали, скольких я видела – все такие же здоровенные, румяные, светлые и кучерявые, как Бленнек.

Однажды мы принимали роды у одной женщины, вышедшей замуж за северянина. Так вот, я когда размер её новорождённого увидела, сразу решила: даже если с меня проклятие спадёт, ни за какого норта я никогда в жизни не пойду.

А принцесса наша то ли родов не принимала, то ли просто очень храбрая женщина – собралась за норта, несмотря ни на что. И в журнале, отвоёванном у командования, как раз было интервью с бывшей любовницей того самого норта! А эти тут расселись и сидят, голосят. Нет бы ушли, дали скромной нобларине спокойно окунуться в бесцензурный публицистский разврат!

Скоро уже Уна вернётся, а я так ни странички и не прочитала!

– Этот ваш норт ещё и бабник! – продолжал раскачивать маятник спора жрец. – Небось, изменять будет! Тут-то его богинюшка наша и покарает! Отсушит его стручок нортский, и поделом ему!

– Да ваши бабы на нортов сами вешаются и прохода не дают! – горячо воскликнул Бленнек и вскинул взгляд на меня.

Возможно, в представлении норта я должна была начать на него вешаться, чтобы подтвердить его правоту, однако я лишь посмотрела скептически:

– Да что вы говорите? Пока прохода только вы не даёте. Расселись посреди комнаты, не пройти!

– Мы дежурим, – сыто крякнул курсант Зоур. – Нам командор разрешил за Дервином приглядывать.

– Да вы к нему даже не подходите!

– А чего к нему подходить, если его и из кухни видно? – недоумённо спросил Зоур.

– Здесь вам не кухня! – возмутилась я. – Здесь медкабинет! А вы расселись и сидите!

– Это потому, что у тебя, Лирка, хватки нету, – тут же переключился на меня жрец. – Вот Уна бы их давно спровадила одним взглядом. Она так смотреть умеет, что аж шнурки на ботинках сами в бантики завязываются… А ты девка не то чтоб совсем уж пропащая, но бестолковая.

– Очень даже толковая! – тут же возразил ему Бленнек, но у меня закрались подозрения, что дело было вовсе не в моей толковости, а в том, что согласиться со жрецом он теперь не мог ни за какие блага мира.

А ведь мне эту ораву неблагодарную ещё и кормить!..

Жаль, что духового шкафа не было, только плитка с двумя конфорками. Так бы пирог испекла. Ягодный. Сладенький.

Сладенького захотелось очень, и как всегда в такие острые моменты крайней нужды мозг заработал чётко. Внезапно подумалось: а почему бы не испечь пирог в кастрюле? Так, конечно, не делают, и результат может получиться не очень удачный, но я оценивающе посмотрела на Бленнека с Зоуром и решила, что курсанты и не такое съедят.

Сразу настроение поднялось, стало как-то радостнее на душе. Я даже немного понадеялась, что кастрюльный пирог не удастся – просто ради того, чтобы посмотреть, как эти двое им давятся.

Под бесконечные споры о том, хороши ли норты для принцесс вообще и конкретный СИБовский норт для принцессы Лоарельской в частности, я замесила тесто на меду, сделав его чуть пожиже, чем обычно, и щедро сыпанула мелко нарезанной сушёной багряники. Столь же щедро смазала кастрюльку сливочным маслом, а потом для верности в серединку приткнула стакан. Чтобы пропеклось!

Залила всю эту чудную конструкцию тестом, накрыла крышкой, поставила на слабый огонь на плиту и даже полюбовалась. Уна наверняка не разрешила бы делать кастрюльный пирог. Почему? Потому что так не принято! Не принято – и точка. Кто, когда и что именно принимал – дело десятое. Главное, что не принято – и всё тут.

А мне было любопытно: вдруг я открыла новаторский, уникальный способ готовки пирогов в кастрюлях?!

В идеале, поставить бы эту экспериментальную конструкцию на паровую баню, но где взять настолько большую посудину?

Пока кулинарные лавры меня ещё не настигли, принялась за второе. Пожалуй, сделаю биточки из мелко рубленного фарша. Жрец такое любит, а Зоура и Бленнека никто не спрашивал.

Вообще готовить я всегда любила – примерно как люди без слуха и голоса любят петь – обычно с душой, с чувством, а не ради результата и уж тем более не при посторонних.

Закончив делать фарш, замерла, придумывая соус. Захотелось чего-то кисленького. Может, кика́ду взять? Не только же морс из неё варить…

Готовка увлекла меня полностью, и я даже не заметила, как Зоур и Бленнек ушли.

Обратила внимание на их отсутствие, только когда начала накрывать на стол.

– А где курсанты? – удивилась я.

– Так я их выгнал полчаса назад, – хмыкнул жрец. – За святотатство! Неужто не слышала? Ну ты даёшь, Лирка! Мы ж вот тут сидели орались! – он даже сухой ладошкой указал на то самое знаменательное место, словно от его вида меня должно было настигнуть озарение.

– Отвлеклась, – признала я, накладывая порцию для пациента.

И только держа тарелку в руках, я вспомнила, что забыла закончить перевязку, и Дервин так и остался лежать с разбинтованной ногой.

Вот же кантрадова память!

Ладно…

Как говорит Уна: «Истинная нобларина даже если и проигрывает, всегда принимает поражение с таким видом, будто так и было задумано».