Патология страсти

Где он? Где мой отец?

Сид

Я сижу за ноутбуком, погруженный в таблицы и графики. Ночь прошла беспокойно, и сейчас я пытаюсь нагнать упущенное, анализируя результаты последних обследований. Кандидаты на донорство почки для Альфонсо. Список сужается, но подходящего варианта пока нет. Каждый файл, каждое число – это шанс на жизнь, и моя ответственность перед боссом огромна. Мозг работает на пределе, пытаясь найти то, что я мог упустить.

Внезапно дверь моей квартиры с грохотом распахивается, ударяясь о стену. Я даже не успеваю поднять голову, как мощный хлопок разносится по комнате, и экран ноутбука темнеет, крышка с силой захлопнута прямо перед моим носом.

– Что, черт возьми, ты делаешь, Джеймс?! – пронзительный визг Карлы заставляет меня вздрогнуть. Она стоит надо мной, сжимая кулаки, ее глаза мечут молнии, а волосы разметались. Она всегда выглядела так, будто только что выпрыгнула из постели, и сейчас это особенно бросается в глаза.

Я медленно поднимаю взгляд на ее разгневанное лицо. В одну секунду я вижу ее, в следующую – вспышку воспоминания о прошлой ночи, о том, как она пыталась увести Амели, словно тупой скот на убой. Весь гнев, который я подавлял, вся ярость от того, что она могла поставить под угрозу мою репутацию и жизнь, взрывается во мне.

Я резко поднимаюсь. Она отступает на полшага, ее лицо искажается от неожиданности. Моя ладонь с силой бьет ее по щеке. Звук пощечины разносится по комнате, гулким эхом отражаясь от стен.

Карла замирает, ее рука медленно поднимается к покрасневшей щеке. Глаза широко распахнуты, в них плещется шок, смешанный с неверием. Секунда, две, три… ее дыхание выравнивается. Ярость медленно уходит из ее взгляда, уступая место холодному, расчетливому спокойствию, которое я так хорошо знаю.

Она молчит, просто смотрит на меня, прижимая ладонь к краснеющей щеке.

Я опускаю руку, чувствуя, как пульсирует в ней кровь. Гнев не ушел полностью, но я беру себя в руки. Сейчас важно другое. Важно, чтобы эта дура поняла, какой ад она чуть не устроила.

– Ты хоть понимаешь, что ты сделала? – мой голос звучит ровно, без прежней ярости, но от этого, кажется, становится только жестче. – Амели была в хлам. Пьяна в стельку. Ты видела ее глаза? Она едва стояла на ногах.

Карла отводит взгляд, но не отвечает. Ее прищур выдает сомнение, но я продолжаю, не давая ей шанса вставить слово.

– Донор должен быть абсолютно трезв. Чист. Иначе риски для реципиента возрастают в разы. И для нас тоже, если что-то пойдет не так, а мы предоставили им бракованный товар. Ты могла представить, что бы случилось, если бы мы привезли Альфонсо тело, которое не годится для пересадки?

Я делаю шаг к ней, заставляя ее вздрогнуть.

– Идем дальше. Исчезновение девушки прямо у ночного клуба. Ты думаешь, это не вызовет вопросов? Наш босс очень не любит, когда к его делам привлекают лишнее внимание. Тем более – внимание полиции. Думаешь, они бы промолчали? Думаешь, они бы не связали это с нами?

Карла смотрит на меня с неприкрытым сомнением, ее прищуренные глаза скользят по моему лицу, пытаясь уловить хоть какой-то подвох. Она явно не до конца понимает, насколько серьезной была ситуация.

– Ты забыла, кто мы, Карла? – я стараюсь, чтобы каждое слово врезалось ей в мозг. – Мы черный рынок органов. Но даже у нас есть правила. Мы не можем позволить себе такие ошибки. Наш бизнес основан на доверии и отсутствии шума. Любой косяк и нас самих пустят на донорские органы. Они не церемонятся со своими подчиненными, которые ставят под угрозу их операции.

Я наклоняюсь к ней, говоря уже почти шепотом, но с такой силой, что она невольно отшатывается.

– Ты еще слишком сырая для такой работы. Тебе еще рано вербовать доноров. Ты чуть не похоронила нас обоих, пытаясь сыграть крутую.

Она продолжает сверлить меня взглядом, в ее глазах мелькает что-то нечитаемое. А потом, словно забыв все, что я сказал, ее взгляд заостряется, и она произносит, понизив голос.

– Ты спал с ней, да? С этой Амели?

Я замираю. Внутри поднимается волна раздражения, перемешанная с абсурдом. Только что я объяснял ей вопросы жизни и смерти, а она…

– Нет, – отвечаю я резко, без колебаний. Это чистая правда. Я ее едва знал. Никаких эмоций. Только профессиональный интерес к потенциальному донору, который она сама же и испортила. И одна проблема, которую пришлось решать собственноручно.

Карла медленно качает головой, ее прищур становится еще тоньше, на лице появляется пренебрежительная ухмылка.

– Врешь, – бросает она, и по ее глазам я понимаю, что она мне не верит. Ни на секунду. И это бесит меня до глубины души. Даже сейчас, когда я пытаюсь спасти наши головы, она остается той же эгоистичной, нелогичной Карлой. И это, пожалуй, хуже всего.

Еще один вечер, еще один спуск в кроличью нору. Город сверху шумит, грешит, живет по своим фальшивым правилам, слепо веря в то, что закон – это закон. А здесь, внизу, мы пишем свои, куда более честные правила: выживает сильнейший или тот, кто может заплатить. Я называю это бизнесом. Циничным, да, но честным бизнесом в нечестном мире, если подумать. Органы всегда в спросе. Люди всегда готовы отдать все, чтобы протянуть еще немного, даже если их жизнь – сплошное дерьмо, которое им совсем не жаль продлевать.

Коридоры подпольного отделения знакомы мне, как мой собственный скальпель. Затхлый воздух, лязг замков на усиленной двери, привычный запах антисептика, смешанный с чем-то неуловимым, похожим на страх и надежду. Сегодняшний клиент один из тех, кто пишет законы, пока мы здесь, внизу, их нарушаем, чтобы спасти его шкуру. Ирония судьбы, мать ее.

Я прохожу в предоперационную. Здесь, под тусклым светом ламп, всё выглядит стерильным и безупречным, контрастируя с грязью мира, из которого мы пришли. Мои руки уже чувствуют холод стали, хотя я еще не взял скальпель. Натягиваю перчатки, чувствую их шероховатость. Они не задают вопросов, не судят. Они просто делают свою работу. Очередная почка ждет своего нового владельца. Чистая, стерильная, готовая к новому старту в теле, которое, вероятно, совсем не заслуживает такого подарка. Но кого это волнует? Нам платят не за мораль, а за результат. И результат будет.

Последний шов. Игла проходит сквозь плоть, затягивая края разреза с хирургической точностью. Я отступаю от стола, кидаю взгляд на мониторы: ровный писк, стабильные показатели. Новая почка на месте, и, судя по всему, она уже принялась за работу. Еще одна жизнь, продленная моими руками. Неважно, кому принадлежит эта жизнь, важно, что я сделал свою работу безупречно.

Снимаю окровавленные перчатки, бросаю их в контейнер для отходов. Чувствую легкое онемение в пальцах, привычное после нескольких часов полной концентрации. Спина немного ноет. Прислоняюсь к стене на мгновение, закрываю глаза. Лицо того, кто лежал на столе, всплывает в памяти – бледное, напряженное. Теперь оно расслабилось.

Открываю дверь операционной. За ней приглушенный свет коридора и тишина, лишь изредка прерываемая далекими звуками. Воздух здесь кажется прохладнее, легче. Выхожу из комнаты, оставляя за собой стерильную чистоту и запах крови. Еще одна сделка закрыта. Еще один день окончен. Теперь нужно забыть об этом до следующего раза.

Я иду по коридору, не спеша, позволяя себе немного расслабиться после напряжения последних часов. Мышцы начинают отпускать. В голове уже мелькают мысли о горячем кофе и, может быть, чем-то покрепче.

В кармане куртки вибрирует телефон. Достаю его. Экран подсвечивается, и на нем крупными буквами мигает одно короткое сообщение:

«48 ЧАСОВ»

Черт.

Рука сжимается, чуть не раздавливая аппарат. «48 часов». Это всегда означает одно и то же. Срок. Таймер включен. И сейчас это означает, что мой ассистент, этот бестолковый, но в общем-то полезный парень, исчерпал свой ресурс. Или его исчерпали. Неважно. Важно, что теперь у меня есть ровно двое суток, чтобы найти кого-то нового. Кого-то, кто не задает лишних вопросов, кто понимает, как держать инструменты, и кто не запаникует при виде крови. Или чего похуже.

Проклятье. Я только что вытащил чью-то задницу из могилы, а уже через минуту должен думать о поиске новой. Идеально. Вот она, моя жизнь. Ни минуты спокойствия. Ни секунды на то, чтобы просто выдохнуть. Глубокий вдох, за ним такой же выдох. 48 часов. Похоже, сегодня кофе придется отложить. Придется искать. Опять.

ГЛАВА 4

Ничего общего.

Два года назад

Ребекка Грант

Мой стол завален бумагами. Вырезки из газет, распечатки электронных писем, фотографии. Обычный рабочий беспорядок, только сегодня среди всего этого хаоса выделяется одна вещь – потрепанная открытка с изображением бирюзовой лагуны и пальм. Прислана на прошлой неделе. Из очередного экзотического места.

Моя работа – копать глубоко, вытаскивать правду на свет, даже если она воняет так, что проветривать придется годами. И сейчас, к моему полнейшему раздражению, самое крупное расследование в моей жизни связано с моей собственной сестрой.

Месяц назад Ева просто исчезла. Не то чтобы исчезла совсем, но ее уход был… странным. Я приехала к ней домой, думая, что она на работе, а на кухонном столе лежала короткая записка. Ее почерк, но слова… они звучали не как Ева.

«Новая жизнь зовет. Прости. Не звони.»

Это все.

Я пыталась ей дозвониться. Дни, недели. Ничего. Только гудки. Или голосовое сообщение, что абонент недоступен. Но зато стабильно, раз в неделю, приходит открытка. С видом на океан, с пляжем, с какими-то тропическими цветами. Всегда короткое, безликое послание на обратной стороне: «Со мной все в порядке. Здесь прекрасно». Или «Дышу полной грудью. Все хорошо». Ни одного личного слова, ни одной эмоции. И всегда, всегда, штамп с какого-нибудь очередного острова в Океании или Юго-Восточной Азии.

Моя сестра, всегда была прагматиком. Домоседка. Ненавидела насекомых и слишком жаркую погоду. И вот она, по этим открыткам, живет в какой-то хижине на берегу океана, питается манго и, вероятно, общается с местными рыбаками. Это бред. Полный, непрошибаемый бред.

Я, конечно, обратилась в полицию. Они проверили. «Ваша сестра, мисс, действительно проживает по такому-то адресу на таком-то острове. Ее видели, она ведет активную жизнь, работает в местной лавке сувениров. Никаких признаков принуждения или опасности». Они говорят, что она просто решила сменить свою жизнь.

Но я не верю. Ни единому слову. Не Ева. Не моя Ева. Записка, открытки, это чертово молчание по телефону – все это кричит о том, что что-то здесь не так. Мои инстинкты разоблачителя вопят тревогу. Что-то или кто-то заставил ее это сделать. Или, что еще хуже, ее там просто нет, а кто-то очень умело создает видимость ее присутствия.

Я отодвигаю открытку в сторону. Теперь это не просто семейная драма. Это мое самое важное дело. Полиция закрыла глаза, но не я.

Я начинаю свое собственное расследование. Сначала – все, что связано с Евой до ее исчезновения. С кем она общалась? Были ли какие-то необычные звонки, письма? Потом – эти острова. Кто там живет, кроме туристов? Какие у них обычаи? И, самое главное, кто или что могло заставить мою сестру бросить все и исчезнуть в неизвестность, оставив за собой лишь эти чертовы открытки. Я найду правду. Чего бы это ни стоило.

Мой стол снова завален. Не открытками с пальмами, а плотными папками, заполненными ксерокопиями. Архивы пропавших без вести за последние пять лет. Мой друг, офицер Дэвис, пошел на большой риск, вытащив их для меня.

«Не говори, что это от меня, Бэкка, – проворчал он, передавая мне флешку, – если узнают, меня вышвырнут».

Я киваю. Знаю. И я ценю это больше, чем он может себе представить.

Теперь я сижу здесь, в своей тесной квартирке, где каждый свободный сантиметр площади занят рабочими материалами. Кофе остыл, но я даже не замечаю этого. Перебираю страницы, одна за другой. Фотографии потухших глаз, короткие описания: возраст, последний известный адрес, обстоятельства исчезновения.

И ничего. Абсолютно ничего общего с Евой.

Эта женщина, Эмилия Прайс, 45 лет, пропала после ссоры с мужем. Тело найдено через семь дней в лесу. Отвергаю.

Этот мужчина, Саймон Рид, 22 года, студент, исчез из общежития. Наркотики? Сбежал с долгами? Отвергаю.

Еще одна, пожилая дама, деменция. Просто ушла из дома. Отвергаю.

Мужчины, женщины. Молодые, старые. Разные социальные слои, разные причины исчезновения. Насильственные, добровольные, несчастные случаи. Каждая история – трагедия для чьей-то семьи, но для моего дела, для Евы, это глухой тупик.

Я откидываюсь на спинку стула, потирая виски. Голова гудит от этих историй, от чужой боли, которая сейчас так бесполезна для меня. Я искала закономерности. Возраст? Пол? Профессия? Не было ничего, что связывало бы Еву с кем-либо из этого списка. Никакой серийности, никакого почерка, который мог бы быть похож на «проект» по вербовке или похищению людей для новой жизни на райских островах. Это абсурд.

Может быть, я ищу не там? Может быть, это не серийный преступник, не массовое исчезновение, а что-то гораздо более… индивидуальное? Что-то, что касается только Евы?

Разочарование обжигает. Кажется, я потратила несколько дней напрасно. Но я не могу остановиться. Моя интуиция, этот внутренний компас журналиста, все еще отчаянно кричит: «Не верь!».

Я закрываю последнюю папку. Этот путь никуда не привел. Значит, нужно искать другую зацепку. Что-то, что не лежит на поверхности, не находится в базах данных полиции. Что-то, что спрятано гораздо глубже, за этими открытками и фальшивыми улыбками местных жителей на фотографиях.

ГЛАВА 5

Аванс.

Нэнси

Наконец-то лекция по анатомии окончена. Мозг плавится от объема информации, и я почти бегом выскакиваю из аудитории, чтобы вдохнуть немного свободы. Студенты стекаются в коридор, как река, и я пытаюсь просочиться сквозь толпу, опустив голову и перебирая в уме синдромы.

И вот оно. Глухой удар. Мои конспекты разлетаются по полу, а я сама чуть не падаю. Поднимаю взгляд, готовая высказать все, что думаю о неаккуратности, и… мой взгляд встречается с ехидной ухмылкой Джеймса. Черт. Опять он.

Парень смотрит на меня сверху вниз и голос звучит нарочито строго.

– Ну, здравствуй, Амели, – произносит он, – смотрю, ты прямо-таки задалась целью оставить на мне отпечаток своего пребывания в этом мире. Иначе говоря, ты вечно меня калечишь. – Он делает паузу, и его взгляд скользит по мне, останавливаясь на моих губах. – Хотя, если честно, я не против, если мы поменяемся ролями. Сегодня.

Мой рот слегка приоткрывается от наглости, но я быстро беру себя в руки. Слегка вздергиваю одну бровь, выражая все свое презрение к его игривым намекам, и, ничего не говоря, разворачиваюсь. Я быстро иду по коридору, оставляя за собой шумную толпу и его наглую ухмылку. Слышу за спиной его легкий смешок.

Шаги за мной учащаются. Я знаю, что он догоняет. Слишком уверенный в себе, слишком настойчивый.

– Амели! – слышу его голос совсем рядом. Он явно не собирается сдаваться.

Я чуть ускоряю шаг, словно это поможет мне телепортироваться, но его рука касается моего плеча.

Я резко останавливаюсь, поворачиваюсь и смотрю на него, стараясь выглядеть максимально отстраненно.

– Послушай, – начинает он, – раз уж мы так эффектно врезались друг в друга, может, отметим это обедом? Я угощаю.

Обед? С ним? Мой мозг, и без того перегруженный анатомией, просто отказывается сотрудничать.

– Обойдусь, – отрезаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал холодно и окончательно. – Мне некогда, и я… не голодна.

Джеймс не обращает внимания на мой тон. Он наклоняет голову, и его улыбка становится еще шире.

– Ну же, Амели. Я знаю, что ты уже оставила пару синяков на моем теле, но это не значит, что мы не можем цивилизованно разделить трапезу. Тем более, – он понижает голос, и в нем появляется намек на нечто провокационное, – я обещаю быть твоей личной грушей для битья. Фигурально, конечно. Или нет?

Я замираю. Личной грушей для битья? От такой наглости и абсурда я не могу сдержать легкий смешок, он вырывается прежде, чем я успеваю его подавить. Это звучит так глупо. Он наблюдает за мной, и его глаза, кажется, говорят: «Ага, попалась».

Смешок стихает, и я понимаю, что он ждет ответа. Идея наобедать за его счет, используя его как фон для моих мыслей о коллатеральном кровообращении, кажется внезапно привлекательной. Тем более, он сам предложил быть грушей.

– Ладно, – я вздыхаю, стараясь сохранить остатки своей неприступности. – Но учти, я не прощу тебе никаких анатомических шуточек.

– Ни слова про малоберцовую кость, обещаю. Идем?

Я закатываю глаза, но иду за ним.

Мы выходим из дверей университета. Воздух свежий, пахнет листвой и немного – свободой после лекций. Его рука мягко ложится на мою поясницу, когда мы лавируем в потоке студентов, спешащих по своим делам. Я чувствую раздражение, но не убираю её.

Мы доходим до его машины, припаркованной чуть поодаль.

Двигатель мягко урчит, когда он плавно выруливает на улицу. Мы едем по знакомым улицам, университетский кампус медленно остается позади, сменяясь городскими пейзажами.

– Куда мы едем? – спрашиваю я.

Джеймс бросает на меня быстрый взгляд, его губы растягиваются в легкой улыбке, но глаза сосредоточены на дороге. Голос ровный, спокойный, но в нем слышится легкое предвкушение, которое передается и мне.

– В ресторан.

Я сижу напротив Джеймса, пытаясь изобразить безразличие, но мои глаза невольно скользят по меню. Цены. Я, конечно, могу себе позволить что-то здесь заказать, но обычно я не выбираю места, где официанты выглядят так, будто сошли с обложки журнала мод. Это слишком.

Я поднимаю взгляд на Джеймса. Он сидит расслабленно, словно это его личная столовая, и улыбается мне той своей самодовольной улыбкой. Он не выглядит взволнованным ценами ни на секунду.

– Джеймс, – говорю я, медленно, чтобы придать своим словам нужный вес. Я склоняю голову вправо, слегка прищуриваясь, изучая его лицо. – Откуда у тебя столько денег? Врачи-интерны не едят в таких местах.

Он слегка откидывается на спинку стула, его улыбка становится шире.

– Я работаю в «Хирон Клиник», Амели.

– Хирон Клиник? – Мой тон становится еще более скептическим. Никто не платит молодым, по сути еще студентам, столько, чтобы они могли вот так запросто ужинать в этом месте.

– Там не платят такие деньги. Особенно… таким молодым врачам.

Он смеется, низко и уверенно.

– Я не обычный врач, Амели. Я большой игрок, если ты понимаешь, о чем я. Делаю то, что обычные врачи делать не могут. – Его глаза блестят, в них читается какой-то вызов.

Большой игрок? Делает то, что обычные врачи не могут? Мой мозг, привыкший к четким определениям и научным фактам, начинает лихорадочно перебирать варианты. Что бы это могло быть? Это звучит… интригующе. Очень интригующе. Я невольно прикусываю нижнюю губу, чувствуя, как внутри разгорается любопытство.

Но прежде чем я успеваю задать следующий вопрос, к нашему столику подходит официант. Высокий, безупречно одетый, с блокнотом в руке.

– Вы готовы сделать заказ? – спрашивает он, его голос идеально вежлив.

Официант возвращается, почти бесшумно ставит перед нами два бокала с красным вином. Я делаю глоток – терпкое, насыщенное. Наконец-то что-то приятное в этом дне, помимо любопытства. Джеймс тоже отпивает, и его взгляд возвращается ко мне, полный ожидания.

Я возвращаюсь к вопросу о его работе. Это не дает мне покоя.

– Ты сказал, работаешь в «Хирон Клиник»? – Я прищуриваюсь снова. – Мой отец работал в этой же клинике. Лиам Басс.

Джеймс моргает, отпивает еще вина.

– Басс? Нет, не припоминаю такого имени. Когда он работал?

Я смотрю на свой бокал, медленно покачивая вино.

– Он пропал семь лет назад. Просто исчез. – Слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить. На мгновение повисает тишина, нарушаемая лишь легким звоном приборов в зале. В горле пересыхает. Я не люблю говорить об этом.

Я резко меняю тему, стараясь выглядеть незаинтересованной, словно просто продолжила мысль.

– Так что ты имел в виду под… делами, которыми не занимаются обычные врачи? – Я делаю еще один глоток вина, пытаясь скрыть легкую дрожь.

Джеймс улыбается, словно только этого вопроса и ждал.

– Есть люди, Амели, которые нуждаются в медицинской помощи, но по разным причинам не могут обратиться в обычную больницу. Или не хотят.

Мои брови ползут вверх.

– Ах… Я понимаю. Это благотворительность, да? – В голове сразу всплывают картинки из новостей, истории о тех, кто оказался на обочине системы. – Это… это очень мило, Джеймс.

Он слегка наклоняет голову, его улыбка становится еще более загадочной.

– Мило? Что именно мило? – В его голосе сквозит легкое удивление.

– Ну, помогать людям, которые не могут себе это позволить, или у которых нет документов… это же благородно, – объясняю я, чувствуя себя немного наивной.

Джеймс запрокидывает голову и тихо смеется. Это не тот смех, который я ожидала. В нем нет ни теплоты, ни восхищения моей проницательностью.

– Амели, это не мигранты. И у них нет столько денег, сколько стою я.

Я замираю с бокалом у губ. Стою я? Мозг начинает работать в усиленном режиме, пытаясь переварить информацию. Если это не благотворительность и не мигранты… тогда кто? И сколько он стоит?

– Сколько ты стоишь, Джеймс? – спрашиваю я, почти шепотом, чувствуя, как любопытство снова полностью захватывает меня.

Он медленно опускает бокал, его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на губах. В его глазах что-то мелькает – то ли вызов, то ли просто насмешка.

– А ты хочешь меня купить? – спрашивает он, и в его голосе сквозит неприкрытая провокация.

– Тебя? Джеймс, я бы тебя, может быть, приобрела бы… на ночь. Не более. На большее ты не годен. – Я произношу это максимально небрежно, стараясь придать голосу оттенок скуки, словно он лишь одноразовая безделушка. Моя цель – попасть в точку, чтобы он почувствовал себя объектом, а не тем, кто провоцирует.

И он смеется. Снова этот глубокий, низкий смех, который никак не могу расшифровать. Он кажется искренним, но в то же время отдаленным, словно я для него всего лишь забавное развлечение. Это немного раздражает. Он явно не ожидал такого ответа.

– Значит, только на ночь, да? – он наконец перестает смеяться, его глаза блестят.

– Именно так, – подтверждаю я, чувствуя, что мы уходим куда-то не туда. – Но мы говорили о твоей работе. Ты сказал, что это не мигранты.

Джеймс отпивает еще вина, его лицо снова становится непроницаемым. Он наклоняется чуть вперед, словно собирается доверить мне большую тайну.

– Мои клиенты… они, как правило, из другого мира, Амели. Из того, который не любит появляться в обычных больницах. Перестрелки, ножевые ранения, пулевые… Иногда я дежурю на подпольных боях, чтобы подлатать тех, кто пострадал. Или прикрываю тех, кто хочет остаться незамеченным после своих «делишек». Понимаешь?

Мой бокал замирает в руке. Мои глаза, кажется, округляются до предела. Криминальный мир? Вся эта элегантность, эти дорогие костюмы, идеальные манеры – и он работает на… мафию? Гангстеров? Бандитов? В голове проносится вихрь образов из фильмов, но это не кино. Это реальность, которую он только что обрисовал, сидя напротив меня за столиком в элитном ресторане.

– То есть… ты помогаешь им? – переспрашиваю я, почти шепотом.

Слово «помогаешь» звучит странно в этом контексте. Мой мозг продолжает переваривать услышанное. Это безумие. Полное безумие. И я должна была бы почувствовать отвращение, страх, желание бежать отсюда куда подальше. Но вместо этого по моим венам разливается странное, щекочущее чувство. Это не страх. Это что-то другое. Мое сердце начинает биться быстрее, легкий, почти неощутимый толчок в груди, похожий на удар барабана, который постепенно набирает темп. Адреналин. Да, это адреналин. Он растекается по моим конечностям, заставляет кончики пальцев слегка покалывать.

Я чувствую, как мои зрачки расширяются, а восприятие мира вокруг обостряется. Звуки из ресторана кажутся более четкими, запахи – более насыщенными. Мой взгляд прикован к Джеймсу, и он кажется еще более загадочным, чем раньше. Это не просто интрига. Это… притяжение. К чему-то запретному, опасному, тому, что находится за гранью моей обычной, упорядоченной жизни.

Мне становится безумно интересно. Это как читать захватывающий криминальный роман, но в сто раз реальнее. Кто эти люди? Как он работает? Каково это – быть частью такого мира, пусть и на периферии, как врач? Это словно взгляд за кулисы великого, опасного спектакля, о существовании которого большинство людей даже не догадывается.