Откупное дитя

Я иду, будто деревянная. Влажный с ночи подол рубашки путается в ногах. Озеро кажется чистым совсем, но вода не прозрачная, а мерцающая, будто зеркало. Вокруг моего простого, привычного лица корона из огненной рыжины, а в ней медные цветы да серебро.

Красная нить из ворота свисает до самой воды. Я наматываю её на пальцы, выдёргиваю с силой, и озеро пожирает её.

✾ ✾ ✾

– В общем, слушай, – важно говорит грач и перескакивает на валуне поудобнее. – Я один раз только объясняю, понятно? Так что хоть сделай вид, что соображаешь немножко!

– Не обижай девочку, – журит его русалка.

– Да больно оно мне надо! А ты слушай, слушай! Что ты знаешь вообще про себя, откупное дитя?

Я кое-что про себя знаю: всё, что надобно знать. Когда в моём Роду накопилось уж слишком много грехов, знающие люди пригласили ведуна, и ведун сотворил над моей матушкой свой ритуал. Так и родилась я, самое поганое дитя, отданное на откуп всему дурному, что во всём Роду есть. Я забираю с собой всё негодное и ненужное, я ухожу прочь в чёрный лес, и там меня заберёт Отец Волхвов, разорвёт надвое и сожрёт.

– Глупости всё, – кряхтит грач.

И объясняет по-своему.

Отец Волхвов, говорит грач – в его хриплом голосе звучит что-то похожее на почтение, – мудр, велик и умеет отличать дурное от хорошего. Он может пожрать самое великое зло из всех, а отрыгнуть за то крошечную каплю добра. Добро не даётся легко, не правда ли, ведьмочка?

Русалки смеются, и я рассеянно киваю. Медные цветы звенят в моих волосах.

Нехорошо это, ведьмочка, дарить божеству то, что тебе самому негоже. Не слышала разве, что на алтарь нужно класть всегда ту ленту, что краше, а в блюдце на погосте насыпать отборного зерна? Не выбирала ты разве для духов самую ровную иглу, не снимала со сливок для домового верхний, самый жирный слой?

Если уж откупаться от сил – это не так делается. Если гневаются на людей силы, силам отдать нужно самое дорогое, самое прекрасное, самое любимое. Не первый крик проклятого ребёнка, а красавицу в самом цвету. Не дитя, что никто не успел ещё полюбить, а верного мужа, на все руки мастера, опору своему дому. То будет жертва, угодная силам, правильная жертва, честная.

А ты – что с тебя силам взять? Что за интерес к тебе силам? Отец Волхвов, может, и заберёт тебя, но не потому, что ты для него откуп, а потому, что ты дурное и греховное. А откуп ты не для него, а для Рода. И люди твои откупились не от Отца Волхвов, а от себя.

Их ритуал держится, пока ты не вернёшься.

– Я не вернусь, – каркаю я и облизываю губы. – Больно надо!..

– Это сейчас тебе не надо, – грач склоняет голову в сторону и переступает по листьям. – А там, кто знает…

– Мне и не будет надо. Ничего такого не надо!

Русалки смеются, а старшая тянет ко мне нежные ладони и гладит по голове. Русалка на голову меня выше, справная, гибкая и сильная, и похожа она не на утопленницу, а на дитя сил.

– У тебя есть проблема, – продолжает грач и косится на меня с издёвкой.

– Мне идти некуда, – соглашаюсь я.

– Ха! Нет, другая. Для своего Рода ты поганая и откуп, а для самой себя ты дурная и проклятая. Чувствуешь разницу?

Я морщусь и вгрызаюсь в губу. Грач говорит так, как будто разница есть, и это я глупая, если не понимаю. Но всё это так странно, что я не понимаю уже совсем ничего.

Грач вздыхает, а потом говорит:

– Встретишь Отца Волхвов – умрёшь.

А русалка подсказывает:

– Насовсем.

Я давно знаю, что должна умереть. Я вчера сидела в жертвенном кругу у мёртвого дуба. Может быть, я и умерла, а грач и русалки – всего лишь мне кажутся?

– Если хочешь жить, – важно говорит грач, не понимая, о чём я думаю, – тебе нужно успеть кое-что, пока ты от него убежала.

– Убежала? Но разве же можно от Отца Волхвов – убежать?

– Вот глупая! Афиса, ну почему же она такая глупая?

– А ты не обижай девочку, – грозит пальцем старшая русалка.

– Я-то? Ох и намучаюсь!.. За что мне это, вот за что, Афиса, за что?

– Ты будто не знаешь…

– Ша! Эй, дурочка, как там тебя. «Разве ж можно убежать». А сейчас ты, по-твоему, что делаешь?

– Я.. Но…

Я сперва хмурюсь, не понимаю. А потом вскакиваю на ноги:

– Ты! Ты, да ты же!.. Ты меня что – украл?!

– Чего?!

– Ты меня украл! Я думала, я-то думала ты мессир! Посланник сил, ведёшь меня… куда там надо! А ты меня украл, и теперь я ещё хуже, чем была, и теперь… ах ты погань, да я тебя!..

Я бросаюсь на него, как кидаются на козу, что вредительствует в чужом огороде. Козы – хитрые твари, лукавые. Говорят, козы учились у лесной нечисти, оттого на крыши лазают и обманывают. Чтобы поймать козу, нужно идти мимо, будто совсем и не к ней, а потом метнуться и схватить её за рога изо всех сил.

Увы: грач куда быстрее козы. Грач перелетает на плечо русалки и раскатисто, обидно смеётся.

– Ну какая же дурочка!..

– Ты девочку на обижай, – журит его русалка. – Нехорошо это.

– Да ты!.. Да ты, да я же, а ты!..

– Я тебе даже откуп дал, – надменно говорит грач. – Всё, как попросила.

Я сплёвываю и сажусь, скрещивая руки на груди. Грач пушится и продолжает всё так же самодовольно:

– Ты дурная и проклятая, попадёшься Отцу Волхвов – умрёшь. Но для таких, как ты, есть лекарство, от него станешь чище немного. Будешь лучше, и Отец Волхвов не захочет тебя взвешивать. Всего и нужно, что один кувшин благодати. Одного кувшина нам будет довольно.

– Одного… кувшина?

– Одного.

Я таращусь на него, будто он на моих глазах отрастил человечьи ноги и побежал на них, хлопая крыльями.

Благодать делают волхвы, кроме них этого никто не умеет. Они собирают людские молитвы, тени добрых дел, капли любви и детский смех, выливают их в огромный плотно закрытый чан, где они кипят три раза по три года. То, что получается, похоже на густой пар, и его волхвы осенью запирают в дубовых бочках. Зимой эти бочки купают в ледяной реке, а по весне открывают и разливают из них благодать.

Когда младенчика несут к волхвам, ему на лоб роняют каплю благодати. За эту каплю родители платят десятую часть от всего, что у них есть в кладовой. Хороший ведун держит при себе фиал с благодатью и может перелить её из стакана в скакан над умирающим полем, и того, что подхватит ветер, достаточно, чтобы любое зерно колосилось пышным золотом. Знахарь покупает у волхвов благодать, и за каждый флакон отдаёт три года собственной жизни.

Нет ничего могущественнее и прекраснее благодати. Один лишь её запах приносит земле процветание, одна капля бережёт человека от нечистых сил, одного крошечного глотка достаточно, чтобы поднять с постели умирающего. У знахаря, что приезжал в нашу заимку, фиал был меньше детской ладони размером, и он берёг его пуще собственной души. А кувшин… кувшин?!

– Ты с ума сошёл, – наконец, говорю я. – Так не бывает.

– Она всё-таки дурочка, – жалуется грач русалке. – Не бывает!.. Ты просто ещё глупая девочка и не понимаешь. Жила в своей дыре и не знаешь!

Я снова скрещиваю руки на груди и вздыхаю. Сам он дурак, честно говоря!

– Это в вашей дыре, – снисходительно продолжает грач, – благодати видели половинку мелкого фиала. А у волхвов знаешь её сколько? У них полные подвалы благодати. У них склады с благодатью, огромные залы, в залах десятки шкафов, в каждом шкафу десятки полок, на каждой полке десятки бутылок, и все с благодатью! А разливают благодать из бочки по кувшинам, и эти кувшины стоят, никому не нужные.

– Но если одна капля поднимает умирающего…

– Так и грехов в тебе не на ложку.

Тут он прав. Во мне много грехов. Во мне грехи целого Рода, все их пороки, всё негодное и дурное.

– Хорошо, – наконец, говорю я. – Мы придём к волхвам, и что же, они просто так дадут мне целый кувшин? За него, наверное, придётся отдать не три года, а всю жизнь целиком!

– Они и за годы не дадут, – отфыркивается грач. – Мы так возьмём.

– Так?.. Погоди, то есть, в смысле, ты предлагаешь её украсть?!

– Ну да. А ты как думала?

Я хватаю воздух ртом, а русалки снова смеются. Младшие плетут друг другу косы, плетут и потом расплетают, а старшая стоит над ними и смотрит на нас всех с умилением. Ветер треплет её длинные волосы.

– Так нельзя, – бормочу я. – Мы не можем…

– Конечно, можем. Ты зайдёшь к волхвам, наговоришь ерунды, поставишь там для вида свечку, а потом возьмёшь кувшин и вынесешь, я научу тебя, как. Всего и делов! А благодати у них – хоть залейся, они и не заметят.

– Но это ведь плохо. Воровать – плохо! Нет, нет, так нельзя, это большой грех, и Отец Волхвов…

– Ты ведь и так порочная, – подначивает грач. – Одним грехом больше, одним меньше! А ты и так гнилая и дурная, Отцу Волхвов на один укус, сама говорила. Разве есть в тебе совесть?

– Нету, – соглашаюсь я.

То, что шевелится у меня внутри, никак не может быть совестью. Это, наверное… не знаю, что такое.

– Я тебе помогу, – щедро обещает грач. – Это совсем несложно. Ты коснёшься благодати и станешь как все. Будешь свободна, понимаешь? Хочешь – налево иди, хочешь – направо! Хочешь – песни пой, хочешь – ещё чего делай, как хочешь, так и будет! Всего-то и нужно, что кувшин благодати. Или чего ты, трусишь, что ли?

Я, наверное, и трушу немножко тоже. Я чуть не умерла вчера, и надо сказать честно: мне совсем не понравилось. Во мне много порока, и только благодать может помочь мне с пороком, а если не победить его, то Отец Волхвов заберёт меня себе, разорвёт пополам…

Вчера почему-то страшно было даже меньше, чем сегодня. Вчера всё это было понарошку, не по-настоящему. Я будто во сне плыла, ничего не соображала. А сегодня я совсем не хочу, чтобы меня разрывали пополам, и если нужно всего-то взять один кувшинчик благодати, которой у волхвов так много, сколько никому и никогда не будет надо…

Один кувшин всего. Не может быть, чтобы волхвам было дело до всего-то одного кувшина!

И я говорю ему:

– Хорошо.

Грач довольно кряхтит, а потом косится на меня так, будто думает, что я представляют красочно, что со мной сделают волхвы, если поймают.

Но вместо этого я гоню от себя совсем другую мысль. Он же плескался в озере, этот грач, купался в серебряной воде. И отражение у него было совсем не птичье.

✾ ✾ ✾

– Плакать по заказу умеешь?

– Как это?

– Ну как девочки делают. Решила – поплакала. Умеешь?

– Не умею, – твёрдо говорю я. – Никто не умеет!

– Ну уж – никто…

Грач теперь едет на моём плече, нахохленный и важный. Я предлагала ему самому лететь, но он отверг это так гневно, словно я предложила ему в бане на мужиков глазеть. На мои коленки грач, к слову, пялился, и ничего ему не мешало.

Когда мы собрались уходить, русалки засуетились, забегали, и самая младшая принесла мне платье – правда, такое, что в нём ни перед кем кроме высших сил и не покажешься. Платье то было, как сеть, сплетено из тонких озёрных трав и усыпано лепестками. Грач наряд с благодарностью отверг, а мне страсть как хотелось его надеть, но и страшно было – жуть.

Тогда средняя русалка попросила озеро помыть мою рубаху, и вода, покорная её рукам, взметнулась вверх волной и прошла меня насквозь, забрав с собой грязь и пыль. А Афиса подняла пару липовых листьев, помяла их в ладонях, дунула и отдала мне крошечные тонкие башмачки.

– Нехорошо-с, – прокряхтел грач.

Он вообще всё время недоволен и поучает меня, где надо и где не надо.

– Я, – важно говорит он, – связан с великими силами, и явился к тебе не просто так!

– А зачем?

На это грач зыркает грозно и таинственно молчит.

– Хорошо, – миролюбиво говорю я, крутясь среди кустов и выбирая дорогу поудобнее, – а зовут тебя как?

– Можешь продолжать звать меня «мессир», мне понравилось.

– Но ты же не мессир! Ты же не от Отца Волхвов, у тебя должно быть имя. Или что, нету?

– Может, и есть.

– И? Ну?!

– Под ноги смотри, балда.

Я мстительно подпрыгиваю так, чтобы он свалился с плеча. Но грач только вцепляется глубже и больнее.

Ночью мы шли по тропинке, совсем худой, малохоженной, но всё-таки тропинке. Она была на звериную похожа больше, чем на людскую, и вилась кольцами. А сегодня пробираемся через лес напрямик, хорошо ещё, что березняк стоит пустой, без подлеска, и лишь кое-где приходится обходить то поваленные деревья, то отдельные пятна кустарников.

В животе у меня урчит от голоду. Грач иногда снимается с плеча, скачет по веткам, потом возвращается и чем-то хрустит. Я уже тоже готова похрустеть чем попало. Летом нужно и правда быть дурочкой, чтобы голодать в лесу, но по пути мне попалось только мелкое семейство сыроежек, а отклоняться с дороги грач не разрешает.

– Ты чего, жрать их будешь? – гадливо спрашивает грач.

У него из клюва торчит тоненькая членистая лапка.

– Буду, – храбро говорю я и вгрызаюсь в розовую шляпку.

В заимке сыроежки сушат или жарят, по-всякому, и они не так чтобы очень вкусны – но и не гадкие. А сырые они горчат, только запах сладкий. Я пытаюсь представить, что это и не гриб даже, а наливное яблочко, но получается одна ерунда.

– Вкусно? – ядовито спрашивает грач.

– Не очень, – я вздыхаю.

– Ну балда!.. Лучше бы плакать поучилась, всё больше толку.

Плакать я и так умею. Но только честно, когда грустно, а не когда надо. А грачу хочется, чтобы я в нужный момент пустила одинокую крупную слезу. Он вообще видел когда-нибудь, как живые люди плачут?

– К вечеру дойдём до скита, – выговаривает грач недовольно. – Закат переждём, а потом ты постучишься в ворота, поголосишь и пожалуешься, что тебя батька под приезжего без брака подложить вздумал.

Я дёрнула плечами.

– Во-от, молодец, именно так! Только жалобно, жалобно. Потом падёшь на коленки… только тут не падай, разобьёшь. Заплачешь в голос, как тебе жизнь не мила, ни семечка весь день не емши и переночевать негде. Потом молись. Молиться умеешь?

– Умею…

– Вот, постарайся. У волхвов сердечко дрогнет, они тебя пустят и краюху хлеба отрежут. Ты там поплачь, пока всем не надоешь, а в ночи иди за благодатью.

Я вздыхаю. Я ещё ничего не сделала, а мне уже очень стыдно. Получается ведь, это не просто воровство: я украду что-то очень ценное у людей, которые вызовутся мне помочь. Всё это очень, очень нехорошо.

– Без благодати останешься порочной, – пугает грач. – И тогда Отец Волхвов тебя съест.

– Где её найти? – неохотно спрашиваю я. – Благодать.

– Я тебе план нарисую, как на обед остановимся.

– На обед?!

– Ну такой, там земляничная полянка есть.

Может быть, грачу только и надо, чтобы я шагала бодрее. Если так, задумка его удалась, потому что иду я и вправду быстрее. И довольно скоро березняк заканчивается, я по пояс тону в залитых солнцем стеблях, а за ними – проплешина, полянка с низкой, будто скошенной травой. Только то не простая трава, а земляника.

Я падаю на колени, рву ягоды руками и какое-то время только и делаю, что жую. Грач пристраивается на пне в стороне, топчется там, чем-то шумит.

– Ну что, ты умеешь теперь немножко думать?

Хочется съязвить, но в желудке лежит земляника, и от этого я становлюсь более благосклонной. Оказывается, грач отыскал кусок голой земли, выровнял её и притоптал, а потом нарисовал клювом прямоугольники.

В нашей заимке скитом называли сруб, в котором жил старый полусумасшедший волхв Косоглазый. Он носил крапивную рубаху, следовал обетам ночного пения и скудного стола и иногда прибредал в заимку, где сыпал бессвязными словами и просил хлеба.

Ограбить Косоглазого было бы стыдно, но хотя бы не очень страшно. Но то, что нарисовал грач, никак не могло быть скромным хозяйством одинокого волхва. Здесь было не меньше двух дюжин строений и забор с башенками.

– Большой какой, – зачарованно говорю я.

Грач гаркает, как будто я сказала что-то скабрезное и смешное.

– А это где такой? Я не слышала, чтобы в наших местах были такие скиты. Это мы к болотам ушли? Или куда?

– Куда надо, туда и ушли.

– А заимка отсюда в которой стороне?

– Тебе какая разница, – ворчит грач.

И я сдаюсь. И выслушиваю всё то, что мне нужно будет наврать (я никогда-никогда не говорила даже за месяц столько лжи, сколько здесь нужно произнести за одну только речь!). Потом грач долго вычерчивает на своём плане линии и заставляет меня выучить наизусть: большой прямоугольный дом за воротами – это трапезная, там меня на ночь оставят на чердачке. Из трапезной есть ход на кухню, а оттуда в жилое подполье, но мне туда не надо. Мне надо из кухни выйти в птичий двор, его пройти насквозь и дойти до высокой круглой башни. Она обведена трижды кольцами: синим, белым и жёлтым, и все три нужно перепрыгнуть по одной так, чтобы не коснуться линий. Башню запирают, но ключ держат за бочкой с дождевой водой. Потом по лестнице вниз два пролёта, там и будет благодать. Берёшь её и несёшь вот сюда, здесь и встретимся!

Я слушаю и дурею, а грач сидит довольный и важный.

– А обратно как? – жалобно спрашиваю. – По ночи, с кувшином, и ворота же…

– Станешь невидимой, да и всё. Это войти так нельзя, а выйти-то можно.

– Чего? Как это? Да я же не смогу!

– Ты? Не сможешь? Вот ведь балда! Ты дитя, не отмеченное благодатью! Конечно, ты сможешь! Или, думаешь, просто так русалки волосы тебе чешут и называют ведьмой?

– Но я не ведьма, – жалобно говорю я. – Какая же я ведьма?

– Глупая, – безжалостно отрезает грач.

А потом добреет и учит меня прятаться в тенях.

✾ ✾ ✾

Со склона я скатываюсь кубарем – это грач, подлюка, на прощанье ощутимо клюёт меня пониже спины. Я всплёскиваю руками, будто птица, верещу, сбегаю через разнотравье вниз, оскальзываюсь, пропахиваю носом землю и шлёпаюсь во влажную грязь.

Скит стоит на холме мрачной серой громадой. Сам холм похож на перевёрнутый мелкий горшок, и грач пугал меня, что внутри него сотни кротовых ходов, чуланы, погреба, подполы и незримый город домовых.

Скит окружён сплошным забором из невыглаженных брёвен. Но навершия – не острые колья, а ровный крашеный скат. И башенка у ворот всего одна, высокая, но какая-то незлая: с открытой площадкой наверху и большими окнами.

Ночь уже густа, и на башне горит огонь. В темноте только его и видно, его и сотни рваных пуганых теней, рассыпанных по забору и склону.

Я кое-как поднимаюсь на ноги, отряхиваю разбитые ладони. Подбираю подол рубахи, ломлюсь через кусты, выскакиваю на дорогу. Хорошая дорога, ладная, колея от телег мне по колено. Бреду по ней вверх. Земляника была давно, и в животе урчит, ладони саднит, а левая лодыжка болит всякий раз, как я наступаю. Себя очень жалко, но всё ещё не так, чтобы заплакать по-настоящему, и я шагаю по дороге вверх, низко опустив голову, утираю тыльной стороной ладони нос и всё пытаюсь себя растравить.

Я – бедная, бедная девица из Боровухина! Боровухино стоит вон там, через лес, посёлок на пару десятков дворов. Я о нём и не слышала никогда, но грач говорит – доброе место. Мой батька – честный трудяга, мастерски холостит и забивает свиней. Нас у него две дочери, любимая и я. А тут в Боровухино приехал воин, у него конь тяжёлый такой, грива жёлтая до коленей, а при воине меч – во! Лук – во! Стрелы в мой рост! И щит – с сани размером!

Воин обещался гулей положить, что донимают весь посёлок. Запросил денег и ещё девку поразвлечься, и батя меня предложил. А я девица честная, у меня и жених есть! И ни под какого воина я не пойду, пусть уж лучше гули жрут!

Тьфу, ерунда получается.

Грач называет меня глупой, а сам придумал такую сказочку, что её главная героиня – не просто дурочка, а полоумная, не иначе. Всё это и правда гадко, но, если подумать, чего такого в том, чтобы быть доброму воину подругой? Если уж выбирать между этим и гулями, гули всяко будут хуже. А если ребёночек получится, так и хорошо, ладных качеств принесёт в Род, здоровый будет и мощный. Опять же, а жених-то что, стоит и смотрит? Если так, то и пусть ему, пусть в тряпицу высморкается и от стыда сгорит, что свою женщину отпустил. Да и какой славный воин станет у отца девицу требовать, когда на него в каждом посёлке по грозди вешается?

Ну и бежать из посёлка в одной нижней рубахе, чтобы защитить девичью честь – это всё равно, что влезть в улей по пояс, чтобы отогнать пчёл.

А грач ещё твердит – реви! Горше реви, громче! А чего тут реветь, скажите пожалуйста? Тут смеяться надо.

Нет, это всё совсем не годится!

Кого и правда до слёз жалко, так это не дурочку из Боровухина, а настоящую меня. У меня и так жизнь была – совсем не сахар: мало радости быть в своей заимке откупным дитя и ждать от рассвета до закату, пока коса отрастёт, и родня отдаст меня Отцу Волхвов. Так мало того: уж быть съеденной я постаралась бы как-нибудь, это страшно, но хотя бы быстро. А теперь-то как быть? Куда идти, в одной нижней рубахе? Что делать, если я дурная, проклятая, да ещё и ничего не умею? Вот выпью я краденой благодати, стану приличной девицей, достойной. Но платья-то у меня от этого не появится. И пойду я… куда пойду?

У меня волосы рыжие, как сам порок, а на ногах – колдовские башмачки, что для меня русалка из липового листа сделала. И рубаха некрашеная на голое тело. Зайду в посёлок – так сразу погонят, как последнюю дрянь, и спасибо, если не повесят. Кто поймёт, что я коснулась благодати и честная, а не покорная нечистой силе куколка? Кто поймёт, что я человек, а не лесовуха?

Да даже если я башмачки под кустом спрячу, а платье добуду где-нибудь. Чужая девка, не ясно откуда пришла, одна да по большой дороге. Никто ничего не подумает обо мне хорошего, одно только плохое.

Нет, нет; к людям мне путь заказан. В посёлке мне не устроиться даже приживалкой, даже если поклянусь работать ночи напролёт. Может быть, я могла бы пойти к волхвам… но после того, как украду целый кувшин благодати, мне никогда не заслужить их прощения. И что же тогда – куковать в лесу, в одиночестве, до конца своих дней?

Я, может, и смогу летом устроиться как-то. А зимой? Одной мне не пережить зимы. Я замёрзну насмерть, или высохну с голоду, или стану добычей волкам или нечисти.

Лучше бы Отец Волхвов всё-таки меня съел!

От этого я всхлипываю. Глаза никак не хотят плакать, зато нос течёт за них за оба. Я размазываю сопли по лицу и барабаню в ворота скита.

– Помогите, – жалобно прошу я. – Помогите…

Ворота выглажены сотнями касаний, и я то стучу в них, то, ослабев, скребусь. С башни кто-то выглядывает, пугая тени и закрывая от меня свет.

– Чего тебе, девка? – басовито спрашивает тёмная фигура в башне.

А я пищу:

– Помогите…

Я всхлипываю горше прежнего. Ладони жжёт, ноги гудят. Я готова даже нечестно заплакать, лишь бы только всё это кончилось и можно было отдохнуть хоть немножко.

За воротами что-то шуршит, стучит, что именно – не понимаю. Наконец, сбоку открывается калитка, и пуганые тени разбегаются в стороны от фонаря.

Там, в калитке, стоит волхв. Большой, бородатый, но совсем ещё не старый, и борода у него не седая, а русая. Лицо доброе, а ладони квадратные.

На волхве глухая одежда, в пол, как платье ленивой девицы.

– Помогите, – шепчу я и валюсь на колени, как велел мне грач.

– Встань, земля холодная. Я волхв Среброглазый, а ты кто будешь?

– Нейчу-утка, – жалобно тяну я, а потом вспоминаю и вру: – из Боровухина!

Но дальше ложь, которую придумал грач, совсем нескладная, и я сочиняю на ходу по-своему:

– У нас гули завелись на погосте. Двоих задрали уже, мужики их видели, здоровенные! Староста за ведуном велел послать, пока не приехал – запереться по домам и сидеть, чтобы никого больше не сгрызли. Мы сидели, боялись, я уже и присыпать начала. А тут завыло, заскрипело, когти в окна, страшно – жуть! Батя сказал, пусть лучше одного задерут, чем всех сразу. И за порог меня выставил!

– И что же, – волхв совсем мне не сочувствует, но выглядит заинтересованным, – ты видела гуля?

– Не видела, – я шумно хлюпаю носом. – Я ка-а-ак побежала… сперва по дворам, потом по лесу… а потом огонь на башне увидала и к вам!

– Огонь на башне?

– Вон тот.

Я тыкаю пальцем вверх, в башню. Волхв щурится и не торопится падать мне руку, а на земле и правда холодно, да и рубаха моя совсем не греет.

– А в лесу тени, – жалуюсь я громче. – В лесу глаза светятся! И ветки как когтистые лапы! Трещины поперёк неба, и вот-вот из них сам Отец Волхвов, и тогда…

– Отец Волхвов добр, – строго говорит волхв.

– А гули голодные!

Волхв улыбается и кивает.

– Помогите, – прошу я из всех сил. – Я что хотите сделаю, только чтобы не в лесу ночевать! Не может же быть, чтобы они далеко ушли? Гули! Я вот прямо здесь могу обождать, сразу за порогом, чтобы не стеснять вас, не тревожить. Пожалуйста…

В том плане, что придумал грач, всё это выходило как-то проще. По плану выходило, что волхвы, завидев меня, всплескивали руками, рвали на себе волосы и заводили внутрь под белы рученьки. Настоящий волхв так и стоит в поперёк прохода и смотрит на меня с прищуром.