Там, где цветут розы

Реджина молча сглотнул, ее челюсти напряглись. Наши взгляды встретились. «Скажи хоть слово, — читалось в ее глазах. — Дай мне повод вмешаться».

Но я молчала. Потому что знала, что любое публичное сопротивление Мэтт воспринимал как личное унижение. А унижения он никогда не прощал.

Прежде чем я успела собраться с мыслями или придумать хоть какую-то отговорку, Мэтт распахнул дверь и буквально втолкнул меня в сгущающиеся сумерки. Коробку с эклерами я так и не выпустила из рук. Он открыл переднюю пассажирскую дверь своего Бентли, припаркованного на гостевой стоянке, и нетерпеливо подтолкнул меня в спину.

В ресторане я не проронила ни слова. Мэтт без умолку рассказывал о своей поездке, но его голос постепенно превратился в монотонный, далекий гул. Я видела, как шевелятся его губы, как официант подливает вино, как вокруг смеются люди, звенят бокалы, играет тихая музыка. Все это происходило где-то в другом мире. Я механически кивала, не слыша ни единого слова. Медленно потягивая вино и безвольно ковыряя вилкой десерт, который выбрал за меня Мэтт, я смотрела в пустоту. Он даже не спросил, чего хочу я. Сладкое передо мной было отражением его представлений обо мне. Сколько таких мелочей я проглотила за эти годы, не замечая их горького послевкусия?

Дорога до пентхауса, который находился в самом престижном районе города, прошла в оглушительной тишине. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как мелькают огни ночного города. Тошнота не отступала, а лишь усиливалась. Запах парфюма в замкнутом пространстве стал невыносимым.

Что, если Эрон решит, что я уехала добровольно? Эта мысль терзала меня сильнее физической боли. Я представляла его лицо, искаженное сомнением, и ревностью. Знает ли он, что творится у меня внутри? Что каждая клетка моего тела кричит от желания оказаться где угодно, только не здесь?

— Ты сегодня какая-то тихая, Лив, — нарушил молчание Мэтт, плавно останавливая машину у подъезда. — Устала?

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Из его апартаментов на верхнем этаже открывался головокружительный панорамный вид на город, который когда-то мне очень нравился. Море огней, символ успеха и власти, которой он так жаждал.

— Я налью тебе еще вина, — он бросил пиджак на диван и направился к бару. — «Шато Марго» восьмидесятого года. Ты должна это оценить. Мне подарил его сенатор Мартин.

— Мэтт, я… у меня болит голова, — слабо произнесла я, останавливаясь посреди гостиной. — И меня немного подташнивает. Я, пожалуй, просто лягу спать.

Мэтт уже наливал рубиновую жидкость в два тяжелых хрустальных бокала.

— Чушь, солнышко. Бокал хорошего вина — лучшее лекарство. Расслабишься.

Он подошел ко мне, протягивая бокал. Его пальцы коснулись моих, когда я неохотно взяла его.

— Выпей, — приказал он.

Я сделала крошечный глоток. Вино наверняка было превосходным, но для меня оно оказалось горьким, как полынь.

Мэтт поставил свой бокал, его взгляд мгновенно потяжелел. Он подошел ко мне, обхватили мои бедра руками и притянул к себе.

— Я так по тебе скучал, солнышко, — прошептал он, касаясь губами моей шеи. Я почувствовала, как все внутри меня сжалось от отвращения. — Давай не будем терять время.

Его руки стали настойчивее, одна скользнула вверх под платье, к застежке моего бюстгальтера. Дыхание участилось.

— НЕТ! — я оттолкнула его с силой, которой сама от себя не ожидала. Мэтт отшатнулся. На лице мелькнуло искреннее изумление, быстро сменившееся раздражением.

— Лив, да что с тобой, блять? — сладость в его голосе исчезла.

— Я сказала, мне плохо! — голос мой дрожал, но в нем звучала твердость, позаимствованная у другого человека. — Голова раскалывается, и меня действительно сейчас вырвет. Я не в состоянии… для этого.

Я отступила на шаг, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь. Мэтт окинул меня долгим, изучающим взглядом. Глаза его сузились. Он видел бледность моего лица, дрожь в руках. Его планы на вечер рушились, и это его дико бесило. Раньше я всегда находила способ смягчить отказ, превратить его в полусогласие — лишь бы не видеть, как темнеет его лицо. Сейчас я впервые позволила себе не заботиться о его настроении.

— Прекрасно, — резко бросил он и со звоном поставил бокал на стол. — Веди себя как капризный ребенок. Иди в ванную и приди в себя. Надеюсь к утру ты станешь благоразумнее.

Я не стала ничего отвечать. Просто развернулась и почти бегом бросилась в ванную, захлопнув за собой дверь и повернув замок. Прислонившись спиной к прохладному дереву, я наконец позволила себе выдохнуть. Слезы, которые я сдерживала весь вечер, хлынули ручьем.

Подойдя к раковине, я оперлась о нее и посмотрела на свое отражение. Испуганные глаза, размазанная тушь. Я с отвращением провела по шее ладонью, пытаясь стереть воспоминание о прикосновении Мэтта.

За дверью послышались шаги. Мэтт ходил туда сюда по гостиной. Я представляла его раздраженным, злым, не непривычным к отказам.

Я повернула кран и плеснула в лицо ледяной водой. Шок помог немного прийти в себя. Тошнота понемногу отступала, сменяясь холодной, ясной решимостью.

Сюрприз Мэтта сорвал все покровы. Обнажил страх, отчуждение и физическое отвращение. И одновременно с этим — ясное понимание. Мне нужно было выбираться. Обратно к Эрону. Обратно домой.

Глава 17. Эрон

Пять дней.

Сто двадцать часов.

Семь тысяч двести минут.

Каждая цифра этого проклятого отсчета впечатывалась в сознание раскаленным клеймом. Время, которое должно было принадлежать нам. Время, когда я просыпался бы рядом с Оливией, вдыхая ее запах, въевшийся в простыни, вслушиваясь в ее сонное, чуть неровное дыхание.

Вместо этого — оглушающая пустота. Я пытался утопить ее в алкоголе, но в этот раз виски отказался работать. Он дурманил сознание, но был бессилен перед главным: перед черной, разъедающей яростью, что клокотала в жилах, будто кислота, прожигающая вены изнутри.

Я закрывал глаза и снова видел ее лицо. Бледное, испуганное, с огромными глазами, полными паники. И этого ублюдка, который вел ее, как собственность, с самодовольной улыбкой, которую так и хотелось превратить в кровавое месиво.

Меня остановил Аполло. Брат проследил за тем, чтобы я доехал до дома и вел себя хорошо.

— Не будь дураком, Эрон. Пойдешь на него сейчас и первой пострадает Оливия. Мэтт выставит тебя маньяком, а ее — жертвой, которую он «спас». Этот слизняк обернет все против тебя и против нее. Ты хочешь этого?

Я убью его, думал я, глядя на свое злое отражение в панорамном окне своего дома у океана. Надвигался ураган, и рев волн резонировал со штормом, который бушевал во мне. Тренированный разум услужливо строил план убийства. Проникновение, обезвреживание охраны, тихий выстрел.

Я хотел одного — ее возвращения. Но слова Аполло, как ледяная вода, немного остудили пыл ярости. Он был прав, черт бы его побрал. Мэтт Рейнольдс был не тем противником, которого можно было просто устранить. В его рукаве лежал козырь из связей и денег его отца. Необдуманный удар по нему отозвался бы эхом по всем, кто был рядом. И в первую очередь по Оливии.

Так что я не поехал крушить его башку. Я остался в своей стеклянной крепости и крушил бутылки. Именно в таком состоянии, на дне четвертого за день стакана, меня нашел звонок Дивы.

— Экхарт.

— Я не хочу сейчас говорить, — язык заплетался и я очень надеялся, что я правильно складываю буквы в слова.

— Можешь молчать и слушать. Чтобы завтра в девять утра был в ЦРУ. Надень костюм. И, ради всего святого, будь трезвым.

Связь оборвалась. Я отшвырнул телефон в сторону. Завтра мне должны вручать медаль за службу. Последние шесть лет я отдал государству, выполняя задания в его интересах. В официальных бумагах меня даже не существовало. По истечению моего срока годности, меня выкинут в помойку, а дальше я смогу расчитывать только сам на себя. Пока же мне пели дифирамбы о моей уникальности и незаменимости. Все это не имело ни малейшего смысла в мире, где Оливии нет рядом.

На следующее утро я не стал надевать чертов костюм. Я натянул свои нестиранные джинсы, футболку с логотипом Slipknot и накинул сверху кожаную куртку. Плевал я на их церемонии. Плевал на их награды. Пусть видят, кого они на самом деле награждают. Озлобленного пса, которого держат на цепи.

Все было вылизано до блеска для глаз камер. Выглаженные флаги, полированный паркет, безупречная форма службы безопасности. Воздух загустел от запаха дорогого парфюма, политических амбиций и лжи.

Огромное картина, которую подарил Рейнольдс, и над которой работала Оливия, висело в центре главного зала. Ее мастерство стало фоном для этого цирка. Перед картиной установили микрофон на небольшой требуне. Вокруг толпились журналисты с камерами. Меня начало мутить.

— Боже правый, Экхарт, на кого ты похож?

Дива материализовалась рядом, как джинн. Ее пальцы впились мне в локоть, оттаскивая меня за колонну.

— Я сказала надеть костюм.

— Я тебя не расслышал, — буркнул я, глядя поверх ее головы на зал.

— Да что с тобой? — ее голос потерял сердитые нотки и в нем появилась тревога. — Ты выглядишь так, будто неделю провел на помойке. И от тебя за милю разит алкоголем.

Что со мной? С меня словно содрали кожу, обнажив каждый нерв, и теперь любое прикосновение внешнего мира было пыткой. Я посмотрел на Диву, на Стальную Леди, которая держала в ежовых рукавицах самых жестких парней в стране, и слова полные боли потекли сами собой.

Я выложил ей все. Про Оливию. Про нас. Про Мэтта. Про то, как он забрал ее у меня. Про свою злость, которую я едва сдерживал. Про желание разобрать этого мудака по косточкам.

Она слушала меня, не перебивая. Непроницаемая маска на мгновение дрогнула. В глазах мелькнуло что-то, отдаленно похожее на понимание — и даже на жалость.

— Твою мать, Эрон, — она выдохнула, когда я закончил. — Я… не думала, что у вас все так серьезно.

— Теперь знаешь, — я провел рукой по лицу. — Так что можешь оставить свои нотации при себе.

Она покачала головой.

— Да, нотации подождут. Сначала разберемся с твоим ущербным видом. За мной.

Она снова схватила меня за локоть и потащила в свой кабинет, находу крича на кого-то в телефон. Через пять минут я был облачен в чью-то белую рубашку, которая оказалась мне мала в плечах. Дива застегнула ее на мне, едва не оторвав пуговицы.

— Ладно, сойдет, — проворчала она, выдергивая нитку из шва на рукаве. — Сейчас ты выйдешь, получишь свою ебучую медаль, улыбнешься, как идиот, и не устроишь сцену. Понял? А с этой… ситуацией… мы разберемся позже. Вместе. Я обещаю.

Я стоял в душном зале, чувствуя себя волком в овечьей отаре. Рубашка душила меня. Галстук, который Дива сунула мне, я наотрез отказался надевать. Я сканировал толпу, ненавидя каждого присутствующего здесь за их благополучие, за их улыбки, за то, что у них все в порядке, пока моя жизнь разваливалась на куски.

Мое сердце рухнуло в бездну.

Оливия стояла у стены, в тени своего творения. На ней была элегантное черная рубашка и черная юбка-карандаш. Ее плечи были ссутулены, взгляд опущен в пол. Даже с этого расстояния я видел неестественную бледность ее кожи и припухлость вокруг глаз, которую не мог скрыть даже искусный макияж. Она явно долго и много плакала за последнее время.

Все во мне замерло, а затем взорвалось. Он довел ее до слез. Мои пальцы сжались в кулаки так, что кожа на костяшках побелела от натяжения. Я сделал шаг в ее направлении, забыв о церемонии, о Диве, о всем на свете.

В этот момент к ней подошел Мэтт. На губах застыла улыбка, в которой читалось удовлетворение. Наклонившись у ней он что-то сказал ей на ухо. Она вздрогнула, словно от удара током, и подняла на него глаза. Изящные руки Оливии поправели его галстук. Пальцы дрожали, это я видел даже издалека. Ее губы растянулись в улыбку, в которой не было ни капли света, которую натягивают для чужих глаз, чтобы скрыть боль.

Мэтт сказал что-то еще, и она кивнула. Он держал ее в клетке из манипуляций и, вероятно, шантажа. Он заставлял ее играть роль счастливой невесты. Роль, которая медленно ее убивала.

Я стоял и смотрел, как он, довольный, положил руку Оливии на поясницу и повел ее вглубь зала, к гостям. Она шла, не глядя по сторонам. Я знал, что не вынесу этого. Ни секунды больше. Все планы, вся осторожность, все советы Аполло и Дивы — все превратилось в прах.