Мара. Искры старого мира

Мара смотрела на эту картину, уже притаившись за сваями избушки. Старуха дождалась, пока болотный скроется в воде, бросила палку и поковыляла к лестнице. Ступеньки под её грузным телом тяжело скрипели. Мара успела прошмыгнуть в дом. Там стояла прялка. Девочка смотрела на неё как заворожённая. Пока старуха возилась с печью, Мара крутнула колесо. Старуха обернулась, понюхала воздух, но, ничего не ощутив, вернулась к своим делам. Притаившись в углу, она начала наблюдать за бабушкой. Ещё в самый первый раз она поняла, что та её не видит, и стала этим пользоваться. Всё во владениях бабушки было необычным, но в сам дом Мара решилась войти впервые.

Старуха, закончив с делами, уселась за прялку и через время захрапела. Мара стала рассматривать её наполовину живое лицо, представлять, какой она была в молодости. Тут единственный глаз старухи резко распахнулся, и костлявая рука схватила Мару за локоть.

— Чего это ты тут вынюхиваешь? — сказала она. Единственный глаз испытующе смотрел на девочку.

— Отпусти! — Мара не ожидала, что её так быстро рассекретят.

— Да куда уж там! — рука старухи сжимала шпионку всё крепче.

— В подполе посидишь, пока не решу, что с тобой делать! — она начала волочь девочку на улицу.

— Я сказала: ОТПУСТИ! — глаза Мары вспыхнули ледяным холодом. Голос казался совсем не её.

Без того гниющая рука старухи почернела и, превратившись в прах, рассыпалась. Оказавшись на полу, девочка рванула из дома; споткнувшись на лестнице, она кубарем полетела вниз.

Очнулась она в своей комнате, на предварительно постеленных подушках. Ночник мерно подсвечивал угол. Она включила свет. На руке, в том самом месте, где её держала старуха, начал проступать синяк.

Она открыла свой дневник и записала: «Баба‑Яга — психованная. Не любит, когда за ней подсматривают. Наверное, нужно будет вернуться и извиниться, если она меня не прибьёт».

Следующий сон не принёс ничего, кроме спасительной умиротворяющей темноты.

Глава 8. Первая любовь

Свет, пробиваясь сквозь шторы, ложился на лицо почти тринадцатилетней девушки.

Мара потянулась, поморщилась и укрылась одеялом с головой. Из открытого окна вместе с утренней прохладой доносилось весеннее пение птиц. Воробьи стайками шумели и что‑то активно делили между собой.

«Скорее всего, опять ёлку не поделят», — подумала Мара и провалилась в приятную дрему.

Ночи были уже почти год спокойными и безмятежными. Ей не снились сны. История со Смотрителем превратилась в воспоминание о глупой детской фантазии. А может, это был сон. Да, конечно, это всего лишь сон маленькой девочки, которая так верила в чудеса и любила фантазировать. Бывает так, что приснившееся настолько ярко запоминается, во всех деталях, что со временем начинаешь думать, что было это с тобой на самом деле. Игры нашего мозга, не более.

Тетрадь с записями о снах и монстрах продолжала лежать под матрасом, но Мара больше её не доставала. То ли забыла, то ли боялась, что, если откроет, кошмары вернутся вновь. Как будто они были спрятаны и надёжно заперты в истрепанных страницах.

— Мара, ты проснулась? — спросила раздражённо Эмма. Она перевернула весь дом, но ключи от машины всё не находились.

— Да! Встаю! — Она потянулась и сбросила с себя одеяло.

— Да где эти долбанные ключи!

— Чёртик, чёртик, поиграйся и отдай? — спросила Мара.

— Ну конечно, — язвительно отозвалась Эмма. — Умываться иди лучше.

Дочь часто подшучивала над ней за веру в приметы и суеверия. А какая истерика случилась у Мары, когда Эмма заговорила о том, что в их доме точно живёт домовой! Она дождалась, пока в ванной начнёт шуметь вода, и тихо произнесла, закрыв глаза:

— Чёртик, чёртик, поиграйся и отдай.

Затем снова обошла весь дом. Ключи висели на ключнице около входа.

— Чёртовщина какая‑то. Точно кто‑то завёлся.

Несколько месяцев назад дома стали пропадать вещи. Они находились, но в местах, где никак не должны были быть. То пульт от телевизора окажется в холодильнике, то зубная паста — в ящике со столовыми приборами. Мара яростно отрицала свою причастность, даже когда из вазочки исчезли все конфеты, а фантики оказались в шкафу с постельным бельём.

Мама Эммы — Мария Алексеевна — посоветовала обойти дом с церковной свечой, а если и это не поможет, пригласить батюшку. Эмма так и представляла Марино лицо. Когда та была ребёнком, с ней было непросто, а сейчас, когда девочка шагнула в подростковый возраст, превратилась в настоящую язву. Ни дня не проходило без уколов в сторону матери. Конечно, дочь её любит, и Эмма это чувствует, но этот бунтарский дух иногда доводил женщину до белого каления.

— Мам, ты ещё дома?

— Уже убегаю, — Эмма чмокнула дочь в лоб. — Опять пижаму в пасту испачкала. Ладно, поросёночек, люблю тебя. Не забудь позавтракать.

— И я тебя люблю.

Под недовольное пыхтение чайника она разблокировала телефон. В «Телеграме» было 10 непрочитанных сообщений от Кати, которая в контактах телефона Мары носила уменьшительно‑ласкательное прозвище «Катюн». Катя в долгу не осталась и подписала подругу «Марафет». Они были не разлей вода вот уже третий год.

Кроме вопросительных знаков и полудесятка сообщений в стиле «АУ», она отправила Маре два фото.

«Не могу определиться: строгий вторник или расслабленный четверг?»

На фотографиях, прикреплённых к сообщению, Катя позировала в разных нарядах. «Строгий вторник» означал костюм‑двойку, «расслабленный четверг» — тёмные джинсы и белую рубашку свободного кроя.

«Сегодня пятница — свободная форма одежды», — ответила Мара.

«Точно, тогда будет сюрприз!»

«Ок. Не опаздывать!» — сообщение Мары осталось непрочитанным.

Школьники медленно стекались к главному входу школы. В толпе Мара заметила Катю: та беспокойно озиралась по сторонам и поглядывала в телефон, судя по всему, проверяя время. На ней был надет «Расслабленный четверг», светло‑русые волосы были уложены в лёгкие волны.

— Господи, ты что, в 5 утра встала? — Подойдя сзади, спросила Мара.

— В 6:30, — даже не взглянув на подругу, ответила Катя.

— Да кого ты высматриваешь… А‑а‑а‑а, — протянула она. — Любич Лёша.

— Видела его? — Её щёки порозовели.

— Нет. Может, пойдём?

— Пойдём. Я, кстати, расписание посмотрела: на втором уроке мы будем сидеть в соседних кабинетах!

— Я в восторге, — Мара подкатила глаза.

Ей не нравилась Катина одержимость Лёшей. Не то чтобы она ревновала, просто считала, что этот долговязый дрыщ совершенно не пара для Кати. Она была влюблена в него с четвёртого класса, но Лёша, учившийся на три класса выше, практически её не замечал.

— Я ничего не понимаю. Я и в друзья к нему добавилась, и фотки лайкала, и он мне пару фоток лайкнул, но даже не здоровается. Но я уверена, что это настоящая любовь. Он совсем скоро рассмотрит меня. Я же расклад таро вчера на него смотрела: там сказали, что он просто боится своих чувств, — не унималась Катя.

— Можно я даже комментировать не буду?

— Конечно, моя жизнь на волоске, а она отмалчивается, — она демонстративно надула губки.

— Моё мнение — ты не его тип.

— А кто его тип? Может, мне в тёмный перекраситься?

— Катя! — Мара приложила руку к лицу. — Его тип, как сказал бы мой любимый дэдуля, — куртизанки.

— Поосторожнее, ты говоришь о моём будущем муже, — Катя шуточно пригрозила пальцем.

Не успели они добраться до кабинета, как Катя застыла на месте. Мара чуть не врезалась ей в спину, засмотревшись в телефон.

— Помяни чёрта, — прошептала Мара.

Возле библиотеки стояла компания старшеклассников, и среди них был и Лёша. В целом для Кати это был бы позитивный факт, если бы не одно «но». Лёша прижимал к себе Лену Киньшину — девушку с репутацией, как мягко бы выразился Марин дедушка, куртизанки.

Катя прошла мимо, опустив глаза, не обращая внимания ни на Мару, ни на звонок на урок. Через 10 минут она вошла в кабинет заплаканная, но спокойная. На вопрос учительницы ответила, что началась аллергия на пыльцу. Ей, конечно же, никто не поверил, но ответ был весьма похожим на правду, и без лишних вопросов ей разрешили вернуться в класс.

— Он идиот, ему нельзя размножаться в принципе. Не порть свой генофонд, — попыталась пошутить Мара.

— Отстань! — резко ответила Катя.

Ответ был довольно громким — таким, что даже учительница обернулась и недовольно посмотрела на Мару.

— Извините, — прошептала девушка, и остаток урока они с Катей не разговаривали.

После урока Катя отпросилась, сославшись на плохое самочувствие, и ушла домой. На втором уроке Мара уже сидела одна. К ней подошла Даша — странная, даже по меркам Мары, девочка из класса. Даша, мягко говоря, была не самой популярной девочкой, а если говорить открыто — изгоем. От неё нестерпимо несло чесноком; ко всему прочему, она обладала некоторыми отвратительными привычками. Одна из них — грызть ногти. Отросшие, кривые и грязные, она с упоением и упорством отгрызала их иногда до мяса. После она начинала их жевать, тихо похрустывая в тишине урока. Странное удовольствие.

— Вы с Катей поругались? Можно я к тебе подсяду? — Она медленно шла к Маре.

После того как Мара защитила её от слишком жёсткой шутки одноклассников, Даша решила, что они должны быть лучшими подругами. Однако Мара сдержанно отодвигала её от себя, но порой Даша была чересчур настойчива.

— Всё в порядке, Даша, никто не ругался, — в нос ударил резкий запах чеснока.

— Хочешь, вместе будем на литературе сидеть? Я тихонечко буду. И вообще, вместе веселей, — Даша начала отодвигать стул рядом с Марой.

— Не хочу! — Мара увидела, как обгрызанные пальцы двигают стул, и поняла, что на сегодня запас её миролюбия подошёл к концу. — Я тебя не звала. Сегодня я побуду одна! Иди займись своим делом!

— Вот так и будешь всегда одна, — буркнула Даша и вернулась за свою парту, продолжив с упоением её разрисовывать.

Гла