Лучший на свете

— Если бы я знал, Ян, — его голос звучит глухо и измученно. — Она просто ушла посреди ночи — это показали камеры.

Любин муж опять замолкает, так ни разу и не повернувшись ко мне, и моргает, борясь со слезами.

— Последние пару дней она была сама не своя: сидела, глядя в одну точку, зависала, не сразу слышала, что к ней обращаются, — продолжает он через некоторое время, взяв себя в руки: — Но прием у врача должен был быть совсем скоро — я думал, дождемся. Если бы я знал, что она уйдет, и что этим закончится...

Саша говорит так, будто Люба уже умерла — или мне только кажется?

— Ты думаешь, она что-то с собой сделала? — решаюсь я наконец задать вопрос.

— Я не… — начинает он, но его голос прерывается, и в груди рождается хриплое рыдание, с которым мой зять отчаянно пытается бороться. — Я так не думаю, — через силу выдавливает он из себя, — но я знаю, что ночью здесь может быть очень опасно.

В моей голове крутится столько вопросов, но я не задаю их: видя, как ему трудно, не хочу его добивать.

На сей раз молчание тянется еще дольше. Периодически бросая взгляды на Сашу, я замечаю, как беззвучно шевелятся его губы, а лицо искажается гримасой боли. То ли он мучительно над чем-то размышляет, то ли ведет с самим собой отчаянный немой спор.

Саша вновь заговаривает тогда, когда я этого уже не жду.

— Я проснулся утром, а Любы нет. Я думал, она встала пораньше: что ей, как обычно, не спится. Ее телефон лежал на прикроватной тумбочке — я решил, она где-то в доме, но ее не было, — Саша тяжко вздыхает. — Потом я обошел всю ферму: Любы и там не оказалось. Ее не было нигде... Тогда я посмотрел видео с камер — у нас камеры по всему периметру дома — мало ли, от грабителей. Около двух часов ночи Люба вышла из дома и пошла по грунтовке в сторону шоссе. Это все, что мне известно.

— Саш… — но я не знаю, что сказать, а он никак не реагирует на мое обращение.

— Я доехал до ближайшего города, спрашивал всех, кого можно, но ее никто не видел. Тогда я пошел в полицию и подал заявление. И нашел контакты волонтерской организации: сказал, что моя жена больна и может быть в беде. Они организовали поиски на местности, расклеили объявления, выложили информацию в соцсетях.

Это странно, но я не могу избавиться от ощущения, будто Саша выдает мне заранее заученный текст. Хотя чему я удивляюсь: ему уже приходилось рассказывать об исчезновении Любы как минимум дважды: полиции, волонтерам. А еще, сто процентов, родственникам, работникам. Раз за разом проходить через эту пытку — а теперь я еще со своими расспросами.

— Да, я видела, — шепчу я. — Когда я ждала в Московском аэропорту пересадки, информация в интернете уже появилась.

— Но пока ничего. Ни от кого. Прости, не могу…

Саша съезжает на обочину и, закрыв лицо руками, начинает плакать. Нет, он не просто плачет — он воет, он рычит. Потом его огромные ручищи несколько раз ожесточенно бьют по рулю, а затем он с остервенением вцепляется себе волосы, словно желая вырвать их. У меня внутри все переворачивается — от страха за сестру и безумного сострадания к ее мужу, который ее так сильно любит и вконец измучен пугающей неизвестностью.

Такого не должно было случиться — только не с ними, не с нами!

— Тише, тише, — бормочу я, гладя его рукой по плечу, — все будет хорошо, — но я сама в это уже слабо верю и тоже начинаю плакать.

Проделав путь в семьдесят километров, мы наконец добираемся до места и въезжаем во двор. Климат в моих родных краях резко континентальный: осенью здесь хоть и солнечнее, но гораздо холоднее, чем в Питере. К ночи же температура падает еще на несколько градусов. Выходя из машины, я зябко поеживаюсь.

— Пойдем скорее в дом, — говорит Саша.

Дом у них большой, двухэтажный, построенный из бруса, и в нем пахнет сосной. Обоев нигде нет: древесина просто покрыта лаком, что создает дополнительный уют.

Внизу расположены просторная кухня-гостиная с камином и кабинет: Люба готовилась там к урокам и проверяла тетради, когда еще работала в школе. А после увольнения она просто просиживала там подолгу за книгой, свернувшись в уютном кресле с очередным томиком в руках и чашкой ароматного чая. Сестра обожала читать: с самых тяжелых времен книги стали для нее отдушиной — тем местом, куда она могла хоть ненадолго сбежать от жестокой реальности.

Наверху — четыре спальни; туалет снизу и два совмещенных санузла наверху.

Это жилище, в котором хорошо, спокойно, безопасно, в котором чувствуешь себя дома. Я никогда не ощущала себя так в нашей с Максом съемной однушке. Как и в Кемеровской двушке, где родилась, — с тех пор, как заболела мать. Сейчас там бухает по-черному вместе с очередной сожительницей наш отец.

Этот дом хочется назвать крепостью, в нем будто становишься сильнее и здоровее, напитываешься ресурсом. Как, почему из этого прекрасного дома моя сестра, будучи не в себе, уже не в первый раз страдая депрессией, ушла куда-то в ночь и исчезла?! Что творилось в ее душе? Какие демоны ее терзали? Может, у нее были галлюцинации, и ей казалось, будто за ней гонятся, как в моем сне?

Сон был вещим? Но он закончился смертью… Моей.

Однако я сейчас здесь, целая и невредимая, а Люба неизвестно где. Одна, несчастная, испуганная, уже в третьей холодной ночи. Если, конечно, жива. Как утверждают детективные сериалы, чем больше проходит времени, тем меньше шансов найти человека живым.

Нет, нет, не может быть! Если даже Люба сошла с ума, она наверняка где-то прячется от кажущихся ей преследователей. Другого варианта нет. Она не могла ничего с собой сделать, — ведь не могла же?! У нее же есть Саша, Аня, я — она нас так любит, а мы ее. Даже если ее реальность превратилась в кошмарный сюрр, она все равно не забыла бы, как дорога нам. Поэтому она жива и ее обязательно найдут!

Саша провожает меня в гостевую комнату и оставляет принять душ и переодеться с дороги. Я сажусь на кровать, осматриваясь вокруг с приятным знакомым чувством, — оно рождается даже в этот неспокойный момент.

Это очень милая комната с такими же деревянными стенами, как внизу. Обстановка выдержана в пастельных тонах. Интерьер выгодно дополняют пара светильников в форме белых лилий на стенах и несколько ухоженных цветков в горшках. Я каждый раз останавливаюсь в этой комнате — правильнее сказать, живу. Останавливаются в отеле, а я здесь именно жила и чувствовала себя как дома почти все каникулы и отпуска с тех пор, как покинула родные края.

Нужно отдать моей сестре должное: она всегда любила наводить уют и умела это делать лучше меня. Так, стоп, я что, начала о ней думать в прошедшем времени?! От этой мысли меня бросает в холодный пот.

— Нет, — успокаиваю я себя. — Я имела в виду другое: она это делает уже на протяжении многих лет. Я же не могу сказать, что «моя сестра всегда любит наводить уют». Так ведь не говорится.

Или говорится? В школе мне казалось, что это лишь усложняет жизнь, а вот сейчас думаю: было бы лучше, будь у нас было столько же времён, сколько в английском.

Немного заземляюсь, перейдя на эти отвлеченные мысли.

Потом снова начинаю анализировать... В день перед исчезновением Любы, как и в предыдущий, мы не разговаривали, не переписывались: сестра не выходила на связь, и я тоже. Я думала, что это нормально, когда в депрессии ей не до общения, и не хотела навязываться, но...

Саша сказал, что это были самые тяжелые для нее дни. Получается, что я бросила Любу в тот самый момент, когда она больше всего нуждалась в помощи? Как же я могла?! А вдруг, выйди я на связь первой, все сложилось бы иначе?!

Мотаю головой: нет я неправильно сейчас мыслю. Когда Саша посыпал голову пеплом, я жалела его, не допуская, что он в чем-то виноват. Зачем же я виню себя?! К тому же, мое самоедство никому не поможет.

Я просто безумно напугана и страшно устала — нужно загнать эти черные мысли в самый дальний угол сознания. Принять душ, заставить себя что-то съесть, выпить снотворное и лечь спать. А завтра утром, как мы и договорились с Сашей, присоединиться к поискам. Только это способно помочь Любе: реальные действия — а не мое самобичевание.

Привожу себя в порядок, после чего становится чуть легче, и спускаюсь вниз. На столе меня ждут пельмени и маринованные огурчики: Саша извиняется, что скромно, но больше ничего нет. Хотя это вовсе не скромно: их самолепные пельмени с мясом с собственной фермы — самые вкусные из всех, что мне доводилось пробовать. И огурчики у них потрясающие; магазинные, которые трескаем мы с Максом, не идут ни в какое сравнение.

Саша достает из морозилки бутылку водки, спрашивает:

— Будешь?

Я киваю: немного спиртного не повредит для вконец измотанных нервов.

Если честно, Саша пьет многовато. Не только сегодня. Но на его массу, при его недюжинном здоровье это как будто и незаметно. А, может, я преувеличиваю, проецирую травму детства на всех вокруг: это папа был агрессивным в опьянении. Но ему тяжело пришлось — поэтому, несмотря на то, в кого он превратился из-за алкоголя, и что из-за этого пережили мы с Любой, я не так уж сильно виню его.

Но с тех пор меня пугают пьяные мужчины: я боюсь возможной агрессии. Может быть, поэтому, хоть меня и привлекают большие мощные бруталы, а в отношения я вступаю с низкотестостероновыми мальчиками (они мальчики и в двадцать пять, и в тридцать), потому что мне с ними безопасно. Но Саша никогда не вел себя агрессивно ни в пьяном состоянии, ни в трезвом. Точнее, вел, но не по отношению к нам.

Я видела пару раз, как он был весьма резок с другими мужчинами, но это случалось по делу. В первый раз Саша сорвался на зарвавшегося работник, пойманного на воровстве, которое, как выяснилось, происходило регулярно. Во второй мы все вместе были в магазине, и какой-то мужик, пытаясь пролезть без очереди, гадко нахамил нам с сестрой, когда мы не захотели его пропускать. Даже пытался угрожать. Саша отходил за чем-то, но вернулся как раз в нужный момент.

Работника Любин муж схватил за загривок и просто вытолкал за ворота, вслед бросил на землю его вещи. А наглому чуваку в магазине дал по морде, и тот упал, выплюнув вместе с кровью передний зуб. Чуть не закончилось полицией, но все в очереди вступились за Сашу: он поступил как рыцарь, и окружающие были готовы подтвердить, что он нас защищал. В общем, обошлось. И эти две ситуации делают Сашу в моих глазах наоборот еще лучше и надежнее: разве не каждая женщина мечтает о мужчине, который сможет ее защитить?

Ведь и знакомство Любы и Саши было драматическим — но при этом окруженным ореолом романтики.

Восемь лет назад сестра в кои-то веки пошла в клуб с так называемой подругой из училища, а та бросила ее, свинтив с каким-то парнем. В результате к Любе привязался пьяный мужик; на ее попытки его отшить он становился лишь еще навязчивее, а потом — и злее. Сестра ушла из клуба и на выходе попросила охранника задержать этого типа, пока она не уедет, но охрана в заведении явно оставляла желать лучшего.

Люба специально решила отойти подальше от клуба, чтобы там поймать машину, но негодяй догнал ее и, схватив, попытался утащить в подворотню. Сестра здорово испугалась, но, к счастью, мимо как раз проезжал Саша. Увидев эту сцену, он остановился и набил уроду морду.

Он спас ее — он стал ее героем. Это была любовь с первого взгляда, и с тех пор они никогда не разлучались. До настоящего момента. Люба заслужила такого мужа — а я...

Может, мне надо просто дать судьбе шанс, не обрубая все на корню? Ведь Артем тоже в какой-то мере меня спас, пусть и в менее экстремальной ситуации. Понятно, что мне тогда было не до того, но вряд ли я рискнула бы и в другой, лучший день.

Может, когда Люба найдется, ей станет легче, и я вернусь домой, еще не поздно будет все исправить? Самой пригласить его на кофе?..

Проходит какое-то время, мы сидим молча — а о чем говорить? Саша набирает контакт добровольцев, хотя они обещали сразу позвонить сами, если станет хоть что-то известно: новостей нет. Он мрачнеет еще больше и налегает на спиртное.

Выпив несколько рюмок, мой зять вновь начинает плакать и вдруг говорит:

— Это моя вина.

— Саш, ты опять? — я протягиваю через стол руку и дотрагиваюсь до его предплечья. — Перестань, ты не мог знать, что так выйдет.

— Нет, ты не понимаешь, — качает он головой. — Я виноват в том, что у Любы вообще начались эти депрессии. Если бы не я, она была бы сейчас здорова и счастлива.

Я недоумевающе смотрю на него: я чего-то не знаю?

— Что ты имеешь ввиду? — робко спрашиваю я, и во мне подскакивает тревога.

А дальше он отвечает такое, что на время лишает меня способности дышать:

— Пять лет назад у Любы был другой мужчина.

Краска заливает Сашино лицо, а его челюсти смыкаются так плотно, будто вот-вот станет слышен скрип зубов. Желваки на его скулах ходят ходуном, а пальцы впиваются в ладони до побелевших костяшек.

— Не может быть! — выдыхаю я, пораженная, когда ко мне возвращается дар речи. — Она всегда любила только тебя. Если бы был кто-то еще, она бы мне сказала.

Или не сказала бы, чтобы не рушить образ правильной старшей сестры?

Я напряженно пытаюсь вспомнить, что происходило пять лет назад. Перед тем, как у Любы первый раз случилась депрессия. Стараюсь воссоздать в памяти наши с ней тогдашние разговоры — но не всплывает ничего особенного. Ни намека, ни даже взгляда, отведенного в сторону. Я не смогла бы такое забыть — значит, ничего, что привлекло бы мое внимание, и не было.

— Однако он был, — настаивает Саша. — В первый раз я случайно увидел их вместе возле школы: они ворковали, как голубки. Тогда я еще понадеялся, что мне показалось, и я себя накрутил. Потом, честно признаюсь, я проследил. И выяснил, что они регулярно встречались на квартире — как-то сложно было интерпретировать это иначе!

Я внутренним зрением вижу, как идеальная картинка их семьи раскалывается пополам. То, что я шокирована, — это мягко сказано. Мои эмоции можно передать, только используя нецензурную лексику. Мой мозг просто отказывается в это верить…

— Может, ты все же неправильно понял? — бормочу я.

Саша кидает на меня недобрый взгляд, и я внутренне съеживаюсь. Надо быть осторожнее: не злить большого, прилично выпившего мужчину.

— Я все правильно понял, Яна! — резко отвечает он. — И я поговорил с этим козлом: он признался.

— И что ты сделал? — почти шепчу я.

Сердце уходит в пятки. Я медленно убираю руку.

— Любе ничего. Я ей даже не сказал. А ему... Ему я вправил мозги.

Саша стучит кулаком по столу, и я невольно вздрагиваю. Взгляд его прищуренных глаз, полный боли и гнева, обращается внутрь, к миру воспоминаний.

— Это был заезжий гастролер, командировочный из Москвы. Думал, видимо, что им, москвичам, все можно, даже чужих жен трахать, — зять говорит негромко, но от этого его слова звучат не менее угрожающе. — Жалкое трусливое ничтожество!

— Ты ведь его не…, — не могу заставить себя закончить фразу. Мои пальцы нервно барабанят по столу. Воздух словно сгустился, и голова начинает плыть. Или это от выпитого?

Саша не торопится отвечать. Он по-прежнему не здесь, не уверена даже, что он услышал мой вопрос. «Господи, он же не… не убил его», — в мыслях у меня все же получается закончить фразу, и меня начинает бить дрожь.

— После нашего разговора он убрался восвояси на два месяца раньше, чем планировалось, первым же рейсом, — наконец выдает зять, и я слегка выдыхаю.

Но, глядя на Сашу, понимаю, что расслабляться рано: его лицо так напряжено, что похоже на застывшую маску, он разжимает и снова сжимает кулак.

— Любе этот козел отправил сообщение, что все кончено, без объяснений. Я предупредил его, что, если он только попытается выйти с ней связь, я его из-под земли достану и убью. Думаю, он мне поверил и не предпринимал попыток. Да и разве эти московские умеют любить?! Так, позабавиться хотел. А Люба...

Саша горько вздыхает и перестает быть страшным. Теперь он становится очень грустным.

— После того как он исчез, из нее словно выдохнули жизнь, и она в первый раз провалилась в депрессию. Выбралась из нее вроде: я все время был рядом, помогал как мог. Вскоре Люба забеременела, и я надеялся, что она забыла того мудилу: она так радовалась, что будет ребенок... — Саша потирает свое измученное лицо ладонями. — Но после родов снова депрессия: такая тяжелая и затяжная, что едва не дошло до больницы, еле выкарабкались — и вот теперь... Может, мне нужно было отпустить ее с ним, принять, что насильно мил не будешь, — и тогда все было бы в порядке?! Что, если все эти депрессии оттого, что ее чувства ко мне давно прошли и она вынужденно жила с нелюбимым?

Он опрокидывает очередную рюмку и еще горше плачет пьяными слезами. Глядя на него, я тоже выпиваю. Мое сердце рвется на части: мне так его жаль — этого грозного мужчину, который рыдает, как ребенок.

И которому пришлось пройти через такое испытание: вытаскивать из депрессии жену после того, как она едва не ушла от него к другому... Не каждый человек способен простить!

Какая же печальная у Саши вообще судьба... Какой силой духа нужно было обладать, чтобы после такой травмы не только полностью восстановиться физически, но и не разлететься на осколки, — а найти себя в другом деле. В этой процветающей благодаря его усилиям ферме, которую он сумел создать с нуля, — и в семье, которой всего себя отдал.

«Как же Люба могла?! — у меня в голове не укладывается. — С каким-то ссыклом из Москвы!»

Ведь она такая серьезная, такая постоянная: она никогда не разменивалась по пустякам, до Саши даже не целовалась ни разу.

Хотя кто я такая, чтобы ее судить? Я-то успела попрыгать из отношений в отношения, начиная с весьма юных лет. Со слишком юных: я даже на осмотре у гинеколога, если меня спрашивают о возрасте начала половой жизни, вру, накидывая пару годков, — мне стыдно говорить правду.

И о чем я никогда никому не рассказывала, даже Любе — это о том, что партнеров у меня было куда больше, чем отношений: расставшись с очередным парнем, я порой испытывала такую грусть, такое непроглядное одиночество, что мне просто необходимо было сейчас, срочно заткнуть кем-то проклятую дыру в груди.

Закадычных подруг у меня не было, а одна ходить по злачным местам я стеснялась. Если изредка выбиралась куда-то с одногруппницами, тем более не хотела показывать им себя с такой стороны. Поэтому самым подходящим местом, чтобы найти кого-то под мои цели, были сайты для быстрых знакомств. Все знают, чего друг от друга хотят: четко и по делу.

И в моменте это помогало, а привязываться я себе не позволяла: я умею держать дистанцию. А потом я снова кого-то находила для «серьезных» отношений, очередного кого-то не того.

И что Люба оказалась не святой, а всего лишь человеком — что же, это не потрясение, а просто жизнь. В конце концов, мы обе прошли через боль: с чего я взяла, что лишь мне позволено совершать ошибки?

— Саш, перестань, — прошу я, снова дотрагиваясь до его руки. — Ты ни в чем не виноват: уверена, что с ним Люба точно не была бы счастлива так, как с тобой. И не факт, что она бы не заболела, если бы не было этой ситуации. Думаю, тут главным образом наша семейная беда сыграла роль — такие раны не заживают без следа.

Мне наконец удается встретиться с ним глазами, и я вкладываю во взгляд, как и в слова, всю душу, очень надеясь, что Саша услышит меня, и что ему станет хоть немного полегче.

— Любе, которая сама была еще почти ребенком, пришлось взять на себя и заботу и о матери, пока та была еще жива, и обо мне. И даже о пьющем отце — пока не дошло до того, что нам пришлось бежать из дома из-за его агрессии.

Мне самой очень трудно говорить из-за разрастающегося кома в горле.

— Я, конечно, тоже, как могла, заботилась о ней и старалась не быть обузой — но ей как старшей пришлось однозначно тяжелее. Поэтому даже не бери в голову: ты самый замечательный муж, а Анюта — самая чудесная дочь! И вы — смысл Любиной жизни.

Но Саша быстро отводит глаза, продолжая плакать. А мне тем временем приходит в голову мысль, которая, хоть и претит всей моей натуре, но дает надежду: а что, если Люба сбежала с другим? Вряд ли, конечно: без паспорта, без телефона. Главное — без Анюты, но вдруг?

Что без дочки — не верю. Но, возможно, она боялась. Видя, как ходили у Саши желваки и сжимались в огромные кулачищи руки, я поняла, что он может внушать страх.

Или боялся ее любовник? Вдруг это тот же самый?! Может быть, сестра планирует вернуться за дочкой позже, когда Саша чуть остынет? И в депрессию она впала из-за мучительных сомнений и чувства вины?

А что, если и депрессии как таковой не было, а закрылась Люба, потому что ей было стыдно? Может, ее надо искать в Москве?

Нет, Саше я сейчас о своей догадке не скажу: ему и так слишком больно. И это может быть небезопасно. Но мне становится чуть спокойнее: моя надежда увидеть сестру живой крепнет.

— Саш, поздно уже, мы оба очень устали. Давай ложиться, попробуем поспать, — говорю я.

Но поспать нам не приходится и этой ночью: внезапно тишину разрезает звонок домофона. Саша вскакивает, я вслед за ним, мы бежим к экрану...

За воротами полиция. У меня все леденеет внутри: полиция по ночам с хорошими новостями не приходит.

Через четверть часа мы уже мчимся в Новокузнецк. Сашину машину ведет один из работников, а мы оба сидим на заднем сиденье. От невыносимого ужаса я нахожу Сашину руку. В первый момент мне отчего-то кажется, будто Саша хочет ее отдернуть, но он не делает этого.

Наоборот, по-братски обнимает меня за плечи и прижимает к себе, — и так мы едем всю дорогу. Мы не разговариваем. Изредка я бросаю на Сашу робкие взгляды, полные мольбы: «Это же не может быть Люба?!» Но он не поднимает глаз, обращенных в пол.

Полицейские сообщили, что в районе Новокузнецка в реке было обнаружено тело молодой женщины, по приметам совпадающее с Любой. Это все, что нам известно. Мы едем на опознание.

И вот мы приезжаем в судебно-медицинский морг, поднимаемся по лестнице... Нам велят подождать в коридоре, в компании чьего-то накрытого простыней трупа. Трупами меня не испугать. Но только чужими.

Боже, мое сердце сейчас выпрыгнет из груди, ноги отказываются меня держать; кажется, я вот-вот потеряю сознание. Но присесть некуда, единственный вариант — стоящая у стены пустая каталка. Я догадываюсь о ее предназначении, но сейчас мне все равно. Я с трудом забираюсь на нее и прислоняюсь спиной к холодному кафелю. Мы с Сашей продолжаем молчать. Я молюсь про себя — думаю, он тоже.

Наконец дверь в прозекторскую открывается и нам говорят:

— Проходите.