Лучший на свете

Юлия Шумилова

Лучший на свете

Глава 1

2014 год

Саша

Это был триумфальный год. Череда громких побед убедила Сашу Волкова, что его жизнь близка к пику: еще чуть-чуть — и произойдет очень крутой взлет. Перед ним — перед ними с Катей — вот-вот должны были открыться совершенно новые горизонты.

К своим двадцати четырем годам Саша был двухкратным чемпионом России в тяжелом весе, выступал за страну, не так давно стал серебряным призером Европы и готовился к Чемпионату Мира и переезду из Кемерово в Москву, куда его пригласил главный тренер Российской Сборной. Это была огромная честь и блестящие перспективы.

Катя разделяла его триумф, поддерживая Сашу во всем. Возможно, если бы не ее вера, он бы и не достиг таких высот. И не ее любовь — такая же неистовая, как и его чувства к ней. Бокс и Катя стали двумя его всепоглощающими страстями, способными, словно цунами, смести все на своем пути.

Саша считал, что с Катей ему нереально повезло — у него была потрясающая девушка: вызывающе-красивая, яркая во всем, — настоящая зажигалка. Точнее, чистый огонь. В сексе — идеальная партнерша для него: страстная, ненасытная и вообще без комплексов.

Когда Саша сообщил ей новость, Катя накинулась на него, словно пантера. Та ночь была умопомрачительной: следы ее ногтей и зубов, оставшиеся на его коже, были для Саши лучшим подтверждением Катиной любви.

Скоро ему предстояло узнать, что любила девушка не столько его, сколько то будущее, которое он вот-вот должен был бросить к ее ногам. Вероятно, ей грезились лучшие отели мира, свет софитов и рукоплескания толпы, посвященные ее мужчине. На тот момент еще не мужу, но они были вместе уже три года и собирались пожениться.

Все эти возможности не свалились на Сашу с неба — это был результат тяжкого и упорного труда: он плотно тренировался с пяти лет. Изначально это была идея отца, сурового подполковника полиции. В те годы спорт особой радости не приносил: тогда это было большей частью изнурительное ОФП, до изнеможения.

Не раз мальчик, прячась от посторонних глаз, утирал кулаком злые слезы, наблюдая за сверстниками, гоняющими балду во дворах. Но перечить отцу он не смел: тот не терпел слабости. Одного взгляда пронзительных глаз, брошенного из-под нахмуренных бровей этого огромного мужчины, было достаточно, чтобы желание сделать по-своему рассеялось, как дым.

Но потом Саша был лишь благодарен отцу за строгость: бокс стал для него всем — жизнью, страстью, настоящим и будущим. Учеба всегда плелась где-то в хвосте, на десятом плане, но за спортивные заслуги ему прощали все: оценки в школьном журнале появлялись автоматом, а диплом спортивного вуза он получил, почти не переступая его порог.

У него были друзья по команде и романы, но спорт оставался единственной настоящей любовью. Пока не появилась Катя, разделившая с рингом пьедестал его сердца. А потом он потерял их обоих.

Это был очередной чемпионат России, третий раунд. Даже через шлем Саша слышал, как зал гудел, поддерживая его. Он уверенно вел по очкам: два раунда остались за ним благодаря скорости и точным джебам. Его соперник — москвич с тяжелым ударом — все время пытался загнать его к канатам, но он каждый раз уходил в клинч или разрывал дистанцию.

К середине третьего раунда он почувствовал подъем и прилив уверенности: противник явно начал «плыть», его движения замедлились, и Саша решил его дожать. Это было последним, что он помнил. Остальное ему рассказали, а спустя какое-то время он решился сам посмотреть видеозапись боя.

Он увидел, как пошел вперед, выбрасывая серию: джеб, правый боковой, снова джеб. И тут он допустил классическую ошибку, продиктованную излишней самоуверенностью, — он слишком сильно «потянулся» за ударом, чуть наклонил голову вперед и открыл висок.

Его соперник даже не рассчитывал на такую удачу, не искал нокаута специально: он просто поймал удачный момент и вложил все тело в правый хук. Удар пришелся в левую височную областью, прямо под край шлема.

С какой же болью Саша просматривал это видео: он рухнул не сразу — на несколько секунд он словно завис. Потом сделал шаг вперед, будто еще надеясь преодолеть слабость и продолжить бой, и даже поднял руки, но было видно, что тело его уже не слушается. Потом он упал.

Что было дальше, он узнал со слов врачей: трещина височной кости, кома, ушиб мозга и обширная эпидуральная гематома по данным КТ, трепанация черепа, чтобы удалить сгусток крови и снять давление. После операции — долгая медикаментозная кома с целью снизить потребность мозга в кислороде и дать ему шанс на восстановление.

За то время, что Саша валялся без сознания, от обширного инфаркта умер его отец, у которого эта трагедия произошла на глазах. И который, несмотря на всю свою жесткость, любил сына больше всего на свете и не перенес такого потрясения.

Потом — долгая реабилитация: Саша буквально заново учился ходить и говорить. Страшные головные боли, судорожные припадки, депрессия, тонны лекарств. Постепенное и практически полное выздоровление (чего почти никто не ожидал), но — с окончательным и не подлежащим обжалованию вердиктом врачей: с боксом для него покончено навсегда. Хоть он и надеялся до последнего, и тренера старались его отстоять, но эскулапы были непреклонны.

И после — роковое объяснение с Катей, которого он исподволь и со страхом ждал. Девушка старалась его поддерживать, ухаживала за ним, когда он был почти беспомощен, сопровождала его на процедурах — однако огонь в ее глазах медленно, но верно угасал.

Когда Саша пошел на поправку, искра, вроде бы, снова вспыхнула чуть ярче, но приговор «не годен» решил для нее все. Катя сказала, что уезжает в Москву без него, что у нее появились там «собственные перспективы». При отсутствии хорошего образования и опыта работы Саша мог лишь предполагать, какие.

Тогда он почувствовал такую боль и такую ярость, что, казалось, вот-вот — и мог бы убить. Он швырнул вазу — не в Катю — в стену рядом, велев девушке убираться. Раньше он даже голоса не повышал на женщин, а поднять руку считал самым последним делом. Но сейчас чувствовал, что может не сдержаться: если она не исчезнет сию же секунду, то от нее и мокрого места не останется. Катя ретировалась за полсекунды, и больше Саша ее никогда не видел: за вещами она заехала, когда точно знала, что его не будет дома.

После ее ухода он перевернул все в квартире и расшиб руку о стену, представляя, что это ее лживая физиономия. Заработал перелом двух пястных костей — но ничего, это зажило. Душевные раны затягивались гораздо дольше.

Ему предлагали стать тренером, но он решил уйти из бокса совсем, вычеркнуть его из своей жизни, как и Катю: ему не нужны были крохи с барского стола. Без спорта совсем он бы, наверное, растекся, развалился на куски, но он пошел на дзюдо — без допуска к соревнованиям, естественно. В любом случае, он слишком поздно начал, — да он уже и не хотел ничего, что напоминало бы о большом спорте. Просто нужно было держать себя в форме.

С серьезными отношениями он тоже, казалось, завязал. Да вообще с отношениями. Только встречи для секса на один-два раза, без привязанности, без обязательств, сразу с обозначением границ, что никакого продолжения быть не может. Не брезговал и услугами проституток, это было проще: все честно — кроме денег, от тебя ничего не ждут.

Прошло какое-то время, и Саша нашел себя в другом деле. Это не было, конечно, такой любовью, как бокс, но ему нравилось, и он чувствовал себя там нужным, на своем месте, — но это тоже плохо закончилось.

Тогда Саша решил, что точно конец: пора со всем завязывать. С этой жизнью. Вот только в ту ночь, когда он собирался все завершить, он неожиданно встретил ее. Девушку с самыми прекрасными — и самыми честными глазами, что ему доводилось видеть. Никто… никогда… не смотрел… на него… так. И тогда Саша решил дать себе еще один шанс, он еще раз поверил.

Глава 2 История сестер

2010 —2016 годы

Яна

Когда-то мы были хорошей и дружной семьей. Да, папа иногда выпивал — на праздниках мог переборщить, и тогда он становился шумным, говорливым и веселым. Мы с сестрой замечали, что это огорчает маму, да и Люба, которая была старше меня на три года, хмурилась. А мне он в эти минуты казался даже забавным.

Иногда по пятницам, после работы, отец приходил с запахом алкоголя. Этот запах мне никогда не нравился — но сам папа бывал в такие моменты очень ласковым и тактильным. Люба говорила, что он становится назойливым и прилипчивым, а я так не думала. Наверное, я просто была еще маленькой и мало что понимала.

Мама огорчалась, видя его таким, но вслух возмущения никогда не высказывала. Она просто кормила его ужином и укладывала спать. Возможно, она относилась к нему как к еще одному ребенку — только взрослому.

Но случалось это не так уж часто. Мы много времени проводили вчетвером: по выходным выбирались на природу или аттракционы, играли дома в настольные игры, вместе готовили. Мама чудесно пекла, и нам с сестрой очень нравилось помогать ей в этом процессе.

Мне бы хотелось навсегда ее такой и запомнить: теплой, светлой и с запахом пирогов. Вот только этот образ со временем настойчиво вытеснили совсем другие воспоминания. Тогда она была центром нашей маленькой вселенной, на котором все держалось. Папа обожал маму, а в ней было столько любви для каждого из нас.

А потом, когда мне еще не исполнилось одиннадцати, она заболела.

Сначала я не осознавала, что происходит. Заметила только, что мама стала быстрее уставать, ей чаще требовалось полежать после домашних дел, затем она ушла с работы. И выражение ее лица, особенно глаз, изменилось: в них появились непонятные моему детскому мозгу печаль и тревога, когда она смотрела на нас. Только став старше, я поняла: в душе она с нами уже прощалась и очень переживала за то, как мы справимся без нее.

Папа становился все более отстраненным, чаще приходил выпившим — вот только в такие минуты больше не обнимал меня. А мама как будто еще сильнее расстраивалась, но уже не находила в себе сил его кормить и укладывать. Ложилась, отвернувшись к стене, а он сидел рядом: угрюмый, растерянный, понурив голову и глядя в пол.

Иногда я подслушивала разговоры из-за закрытой двери, и до меня доносились обрывки непонятных мне фраз и пугающие незнакомые слова: «пункция», «биопсия», «неоперабельный», «химиотерапия».

Само слово «рак» я впервые услышала от соседки, тети Нины. В том возрасте я еще не понимала, за что ее не люблю — она старалась казаться милой и заботливой. Уже позже я сообразила, что за показным радушием и сочувствием скрывалось желание сунуть свой длинный нос не в свое дело и порадоваться чужой беде.

Мы возвращались вместе с Любой из магазина и столкнулись с ней на лестнице.

— Бедные вы мои! — запричитала соседка, пытаясь обнять нас, но Люба, сердито зыркнув на нее, резко отступила назад и одернула за руку меня. Однако это не оставило вредную тетку. — И бедная Наденька: рак в таком молодом возрасте. Только бы Бог ей помог, не оставил вас сиротинками!

Я ничего толком не поняла, но нутром почувствовала, что было сказано что-то очень плохое, и мне стало страшно.

— Пойдем! — скомандовала Люба и потянула меня вверх по ступенькам.

Думаю, она к тому моменту уже была осведомлена о ситуации гораздо лучше меня: ведь я замечала, что нечто происходит и с ней. Сестра всегда была серьезной и дисциплинированной, но в те месяцы в ее глазах появилось какое-то совсем новое, абсолютно недетское выражение — и ее отношение ко мне изменилось. Раньше мы были почти на равных; теперь же я явно ощущала, что она взяла на себя роль того, кто заботится обо мне и несет за меня ответственность. Да, как будто бы, и не только за меня — а и за маму, и даже за отца.

В тот день Люба долго говорила о чем-то с мамой за закрытой дверью, а потом они позвали меня. И мама рассказала, что тяжело болеет и борется с недугом изо всех сил, но может и не поправиться. И что она была, есть и в любом случае останется самым счастливым человеком, потому что бог дал ей таких дочерей. И что, даже если ее не станет, нам нельзя забывать: мы есть друг у дружки и должны друг за друга держаться — а она будет приглядывать за нами небес.

После мама обняла нас. Я видела слезы в ее глазах и сама плакала, хотя толком и не могла представить, как это, если мамы не станет. Только Люба держалась — думаю, она уже тогда осознавала, какая нелегкая ноша ложится на ее детские плечи, и что только железная стойкость поможет не сломиться под ее тяжестью.

Вскоре о маминой болезни узнали все, даже в нашей школе. Отношение к нам будто стало добрее и бережнее — и со стороны учителей, и одноклассников тоже, вот только... У меня было четкое ощущение, что за этой мнимой заботой скрывается любопытство, а еще — что-то вроде страха: как будто чужой бедой можно заразиться.

Раньше к нам приходили подружки, но потом, когда все стало совсем плохо, перестали. И мы никуда не ходили — проводили время с мамой дома, пока еще была такая возможность. Когда ей стало еще хуже, все бытовые дела легли на нас с Любой. На отца надежды не было: беда все плотнее окутывала нашу семью темным облаком, и он спасался от нее своим способом. И уход за мамой, когда она слегла, тоже оказался на наших с Любой плечах.

Не буду врать, нередко мне хотелось сбежать из мрачной и тягостной атмосферы нашей квартиры и снова стать обычным ребенком. Таким, как мои сверстницы. Но словно между мной и ими пролегла непреодолимая пропасть.

Особенно это стало очевидно после того, как Вероника, одна из моих прежних подружек, как-то заглянула к нам без приглашения: якобы за помощью с домашкой. Для этого совсем не обязательно было приходить, да и примерной ученицей я тогда уже точно не была. Думаю, любопытство, что же происходит, взяло верх над страхом. А на следующий день девчонки спросили меня, чем это так странно пахнет у нас дома.

Да, как мы с Любой ни старались ухаживать за мамой, поддерживать чистоту, но специфические запахи болезни все равно присутствовали в нашей квартире. Тогда до меня дошло, насколько их сочувствие было неискренним, и я поняла, что больше никогда не стану одной из них.

Тем же вечером дома случился большой скандал. Отец вернулся поздно и едва стоял на ногах. Люба, строгая и бесстрашная, тут же набросилась на него: как он может быть таким трусливым и бездушным?! Какое право имеет добивать мать?!

Вести такие разговоры с пьяным человеком было без толку. Но откуда взяться жизненному опыту в четырнадцать лет — да и слишком много подавляемой злости скопилось. Тогда он впервые ударил ее по лицу. А Люба даже не заплакала в тот момент — лишь когда она думала, что я уже сплю, я слышала ее тихие всхлипы.

Потом все пошло стремительно. Мама истаяла на глазах: цвет ее лица и белков глаз стал желтым, у нее вырос огромный живот, как у беременной. Его вид очень пугал меня — ведь внутри был не ребенок, а жидкость, которая убивала ее, душила. Как и та, что скапливалась в легких.

Дважды ее возили в больницу, где жидкость откачивали, а потом возвращали обратно домой. Умирающих раковых больных не госпитализировали.

У мамы начались страшные боли, и каждый день утром и вечером приходила медсестра, чтобы колоть ей сильные анальгетики. От них мама пребывала в полузабытьи. Вероятно, это было для нее спасением. Но, когда она ненадолго становилась собой, то очень сожалела и испытывала незаслуженную вину, что в этом полусне не может быть с нами.

Мне было так больно и страшно. И самой ужасной и постыдной была мысль, которая временами непрошено вторгалась в сознание: что, раз все предрешено, и надежды уже нет — так пусть это уже поскорее закончится.

Став взрослой, я много читала об этом и прошла краткий курс психологии на обучении сестринскому делу. Тогда я узнала, что подобные мысли — своего рода норма для близких обреченных больных. Наверняка они возникали и у Любы, вот только мы ни разу в них друг другу не признались.

Отец... Думаю, он все же любил маму, — просто переживал горе, как умел. Он оказался совсем не таким сильным перед лицом беды, как мог бы, как должен был бы ради всех нас. Не таким, как его старшая дочь, которая к тому моменту едва успела получить паспорт.

Он сломался. Бывало, подолгу просиживал у маминой постели с серым лицом, держал ее исхудавшую руку, гладил по голове. Но он был из тех, кто старается избегать столкновения с горем: он все меньше времени проводил дома, все чаще искал утешения в бутылке. Даже рядом с женой он редко бывал трезвым.

Спустя полгода с тех пор, как я узнала о маминой болезни, она умерла. Отца в этот момент не было рядом, он снова где-то бухал. У мамы началась агония. Она была без сознания, металась по кровати и дышала так страшно: вдохи становились все громче, доходя до пика, а затем сходили на нет, и наступала пауза. Нам казалось, что это все, но цикл возобновлялся.

Больше всего я боялась потерять маму, но даже в свои одиннадцать понимала, что теперь это точно конец. И молилась не о чуде, а о том, чтобы это поскорее уже завершилось. Чтобы она отмучилась. К тому моменту я уже поняла, что чудес не бывает.

Мы вызвали скорую. Приехали врачи, но лишь развели руками: они были бессильны чем-то помочь. Они спросили, есть ли дома взрослые, и Люба ответила, что папа мчится с ночной смены.

Я понимала, почему она солгала: кроме отца, у нас никого не осталось. Наши мама и папа были единственными детьми в семье, а бабушки и дедушки давно ушли в мир иной: папины родители сгорели от водки еще в молодости, а мамины — погибли в автокатастрофе, когда мне было около трех. Я не помню ни тех, ни других — не знаю, помнила ли кого-то Люба. Поэтому, узнай кто, что папа жестко запил, и нам светил бы детский дом.

Врачи хотели подождать отца вместе с нами — и это вряд ли было бы к лучшему, но тогда мне не хотелось, чтобы они уезжали, настолько было жутко. Но они получили новый экстренный вызов и исчезли в ночи, оставив нас одних провожать маму в последний путь.

Ее не стало около пяти утра, и мы просто сидели в темноте, тесно прижавшись друг к дружке. Осиротевшие, застывшие — словно ледяной ужас смерти парализовал нас. Мы не смели никуда звонить, потому что тогда бы нас точно забрали. А пьяный в хлам отец вернулся домой только ближе к семи.

Потом он на какое-то время заставил себя собраться и организовать похороны, но дальше все покатилось лишь по наклонной. Он запил по-черному, и, прежде веселый в опьянении, теперь он был гневлив и страшен. И до рукоприкладства доходило все чаще. Я безумно его боялась — а Люба, казалось, ненавидела. Она всегда была сильнее и смелее меня.

Так мы остались одни на всем белом свете. Мы не жили — мы выживали, даже чисто физически: дома часто было совершенно нечего есть. Иногда школьный обед, который нам полагался бесплатно по потере кормильца, был единственным, что нам удавалось положить в рот за весь день.

Учителя нас жалели, и одноклассники относились неплохо: старались как-то подбодрить, угостить чем-то, звали к себе (наверное, по совету родителей) — и там можно было хотя бы утолить мучительный голод. Но гордая Люба обычно отказывалась, а я, следуя ее примеру и вспоминая Веронику, делала то же самое.

Мне не хотелось ни с кем дружить. Люба теперь была моей единственной подругой.

В Любины шестнадцать стало чуть проще. Сестру взяли на работу в «Макдональдс», и, хоть это было и против правил, но там знали нашу ситуацию, и подкармливали меня тоже. Потом у соседки с первого этажа тяжело заболела мать, и дошли слухи, что она ищет сиделку за недорого. Хотя мне было не было и четырнадцати, но жизнь заставила меня научиться многому. Я предложила свою кандидатуру, и меня взяли.

С тех пор мы хотя бы перестали голодать, и даже смогли покупать кое-какую одежду. Но обстановка дома оставалось ужасной. У отца бывали краткие светлые промежутки, когда он не пил, но мы никогда не знали, в какой момент кошмар начнется снова, — и страх не отпускал ни на миг.

Потеря матери, невыплаканное горе, жизнь в постоянном ожидании отцовской агрессии — все это превратило меня в пугливого, замкнутого, печального и бесконечно одинокого подростка. Конечно, у меня была сестра, самая чудесная сестра на свете, которая, как могла, заботилась обо мне и в чем-то пыталась даже заменить мать.

Но Люба сама была травмирована не меньше. К тому же она так уставала, учась и работая не покладая рук. А чтобы оставаться твердой, сестра привыкла тщательно подавлять эмоции. Я не сомневалась, что она очень любит меня, — но она не могла дать мне того тепла, в котором я так отчаянно нуждалась.

И тогда я стала искать это тепло в объятиях парней. Это началось еще дома и продолжилось, когда сестре исполнилось восемнадцать, и она сняла для нас комнату. Люба могла бы съехать в общежитие и двумя годами раньше, после зачисления в педучилище, но она бы ни за что не оставила меня одну с тем страшным и опустившимся человеком, в которого превратился наш отец.

После переезда сразу стало безопаснее, и мы с Любой как будто постепенно оттаяли: стали не так мрачно смотреть на мир, больше разговаривали и делились друг с другом, даже вернули некоторые традиции, которые были при маме: вместе печь по выходным, играть в настолки.

Вот только парни никуда не делись. Любе это не нравилось, и она пыталась меня образумить — да я не слушала ее. Сама она ни с кем не встречалась и в отношении меня была абсолютно права: все это началось слишком рано и совсем не так, как мечтает любая девочка. И эти непонятные связи гораздо больше забирали, чем давали. Но главного — тепла и ощущения, что ты по-настоящему кому-то нужна, — я так ни с кем и не обрела.

Шли годы. Я доросла до своих шестнадцати и собралась поступать в училище. О выборе профессии для меня вопрос не стоял: это могла быть только медицина. Я хотела помогать, спасать. О профессии врача я, правда, не мечтала — это казалось чем-то заоблачным, предназначалось для кого-то другого, но не для меня.

Логичнее было остаться в Кемерово, поближе к сестре, хотя иногда я грезила о Питере. Я побывала там в детстве лишь однажды, но успела влюбиться в этот город дворцов, мостов и набережных. Однако это долго казалось несбыточной мечтой, да и Любу я не могла оставить.

Наверное, мне стоило всегда помнить мамин завет и держаться поближе к сестре. Но она тогда как раз познакомилась с Сашей. «Наконец-то!» — подумала я. Ведь сестре было уже целых девятнадцать лет. В то время мне казалось, что это ужасно много. И, зная, что она продолжает чувствовать ответственность за меня, я совсем не хотела мешать ее счастью — она заслуживала его, как никто другой.

Да и у меня в жизни приключилась ситуация, которую я скрывала от сестры: угораздило меня связаться с хулиганом. Как выяснилось, еще и абьюзером. Я избегала парней, казавшихся мне хоть немного опасными, но вот как-то так вышло. Я даже не была сильно влюблена — хотела уйти, да он не отпускал, угрожал. Наверное, я могла бы попросить о помощи Любиного парня, но мне было слишком стыдно: и перед ним, и перед сестрой.

Отец тогда как раз пребывал в завязке и пытался наладить с нами отношения. Воспользовавшись этим, я уговорила его отпустить меня в Питер и помочь с оформлением документов. Я сдала вступительные экзамены и уехала. Устроилась в больницу санитаркой, чтобы было, на что жить. С трудом — до восемнадцати не хотели брать. Но нашлось место, куда никто не рвался: к тяжелым лежачим больным. А мне было не привыкать.

Первое время я боялась, что тот хулиган последует за мной, но, к счастью, его хватило лишь на пустые угрозы. И жизнь будто бы вошла в нормальную колею.

У Любы с Сашей роман развивался стремительно — мне казалось даже чудом, что моя сдержанная, скупая на эмоции сестра влюбилась без памяти. И уже через несколько месяцев я приезжала на их свадьбу.

У меня же самой неплохо складывалось отношения с одногруппницами, но закадычных подруг я так и завела: все равно чувствовался какой-то барьер между мной и другими девчонками. Зато в отношения, пришедшие на смену очередному мимолетному и пустому романчику, я скоро погрузилась с головой.

И этот парень принадлежал к еще одному типу молодых людей, которых я тщательно старалась избегать: слишком классный, слишком привлекательный, слишком обеспеченный. Слишком лучше меня во всем. Я знала, что не пара ему, — но я влюбилась. Впервые в жизни так сильно. И я позволила себе рискнуть сердцем. Разумеется, зря. Но это уже совсем другая история.

Глава 3. Крик в ночи

Осень 2024 года

Яна

Я, задыхаясь, бегу сквозь темный ночной лес. Холод обжигает мои босые ступни, а в незащищенную кожу больно впиваются иголки. В какой-то миг моя нога проваливается в противную, вязкую жижу, и становится еще холоднее. От неожиданности я вскрикиваю и падаю.