Сердцу вопреки. Цена выбора

—Хорошо Екатерина Олеговна.

Она вышла из ординаторской, на ходу снимая латексные перчатки. В голове всё перемешалось. Пять лет она не видела Пашу, думала что её чувства к нему уже давно остыли, но стоило его увидеть, как всё вернулось вновь.

Катя прислонилась спиной к прохладной стене и закрыла глаза. Что теперь будет? Ведь она не сможет долго скрывать от него свои чувства. Зачем он вообще приехал?

Санкт-Петербург.

Вечер мягко укутал город в своё покрывало. Набегавшись во дворе, Тимофей и Андрей спали.

Людмила сидела за столом с остывшей чашкой чая. Она уже давно пожалела о своих словах: на самом деле женщина не собиралась разводиться с Пашей, ведь он — отец её детей.

Да, в последнее время в их отношениях действительно наступил кризис, но это легко исправить. Они вместе пойдут к психологу, она готова на всё, чтобы сохранить свой брак. Мальчики не должны расти без отца. Хотя, по сути, он и так их не видит, постоянно пропадает на своей работе. Сколько раз Люда твердила ему, чтобы он бросил своё МЧС и нашёл себе что-то менее опасное для жизни! Нет же, он как будто специально играет со смертью! Знает она, зачем на самом деле он уехал в Москву — там же осталась его первая любовь, Катя Брагина.

«Не удивлюсь, если за эти пять лет, что они состояли в браке, они тайно встречались», — подумала она про себя.

Нет, нужно что-то срочно решать!

Она открыла ноутбук и стала искать билеты на ближайший рейс до Москвы. С детьми пусть остаётся её мать, а она поедет спасать свой брак. Ей крупно повезло: поезд отходил через два часа. Быстренько собравшись и оставив на столе короткое письмо, она вышла из квартиры, села в такси и поехала на железнодорожный вокзал.

Глава 8

Ереван.

Оглушительный рёв двигателей наконец-то смолк, и самолёт, тяжело вздрогнув всеми своими стальными суставами, плавно замер на раскалённом асфальте аэропорта Армении. В лицо Илье тут же ударил душный воздух, пропитанный запахами авиационного топлива.

Паспортный контроль тянулся бесконечно, всё таки 12 часов перелёта давали о себе знать. Колёсики тяжёлого чемодана глухо и раздражающе стучали по плитке терминала, пока он пробирался сквозь толпу к стоянке такси.

Когда старенькая, пропахшая дешёвым табаком машина наконец-то притормозила у нужного дома, на часах уже был полдень.

Расплатившись с водителем, Илья взял вещи.

Он глубоко вдохнул прохладный воздух и вошёл в подъезд. Шаги эхом разлетались по бетонным пролётам. Пять лет он не был здесь — с тех самых пор, как они с Тамарой окончательно сожгли все мосты и развелись...

За это время ему так и не удалось наладить личную жизнь. Были конечно мимолётные романы, но все они заканчивались расставанием. Он по- прежнему любит только одну женщину, которая родила ему двоих детей, он сделает всё, чтобы её вернуть.

Москва.

Катя прислонилась лбом к холодному стеклу. В руках она сжимала стаканчик с кофе из автомата, который купила в холле больницы. Пять лет она гнала от себя мысли о прошлом, старалась быть хорошей женой для Игоря. Да, она сутками пропадала на работе, но он же знал, на ком женился…

Ей было сложно признаться даже самой себе, что её до сих пор как магнитом тянет к Паше.

«Ты же до сих пор любишь его», — шепнул внутренний голос.

«Нет, это всего лишь иллюзия».

«И кого ты сейчас пытаешься обмануть?»

«Хватит, пора в наших отношениях поставить точку!» «Я сейчас же пойду к нему и скажу, что между нами ничего не может быть «

И с этими словами она решительно открыла дверь ординаторской.

—Вы меня убить решили?– спросил Раевский,потерая ушибленный лоб.

—Простите пожалуйста Лев Борисович, я вас не заметила .

—Куда вы так спешите?

—К пациенту.

—Екатерина Олеговна, у нас ЧП!

—Что случилось?

—Пациент сбежал.

—А вы куда смотрели?—спросил Раевский, строго посмотрев на медсестру.

—Я всего лишь на минутку вышла, мне сын позвонил.

—Антонина Петровна, вы же прекрасно знаете правила, все личные разговоры нужно оставлять за территорией больницы. Вот где теперь вы прикажете нам его искать?

—Как фамилия пациента?

—Я не знаю, он поступил к нам без документов.

Услышав это, Катя побледнела.

Стаканчик с недопитым кофе, который она так крепко сжимала, смялся в её пальцах. Горячие капли выплеснулись на руку, но женщина даже не почувствовала боли — вся она сосредоточилась где-то в груди, лишая возможности дышать.

Всего несколько минут назад его затуманенный взгляд сфокусировался на ней, и этот хриплый, до боли знакомый голос тихо произнес: «Катя? Ты мне снишься?».

Оказывается, не снился. Это она была дурой, решив, что у неё есть время сходить за кофе, подумать об Игоре, о детях и собраться с духом для финального разговора. Пока она вела внутренние споры сама с собой, Паша просто поднялся и ушел.

—Екатерина Олеговна, с вами всё в порядке?

Раевский нахмурился, мгновенно заметив, как серость покрыла лицо коллеги.

— Вы что, знаете его?

—Это Павел Неклюдов, сын нашей операционной медсестры Нины Дубровской.

У него тяжелейшая черепно-мозговая, зрачки разные, гематома на затылке растет. Он дезориентирован! Ему нельзя на улицу, у него отек мозга начнется в любую минуту, он просто упадет где-нибудь на асфальте и не встанет!

Раевский среагировал мгновенно, растерянность сменилась жесткой профессиональной хваткой:

— Так, Антонина Петровна! Бегом к посту охраны. Пусть поднимают камеры, прочесывают внутренний двор, парковку, выезды. В таком состоянии он не мог далеко уйти.

Не дожидаясь ответа, Катя рванула дверь ординаторской и побежала по длинному коридору приемного отделения, моля бога только об одном: успеть до того, как Паша потеряет сознание на темных улицах Москвы.

Глава 9

Москва.

Сентябрьский воздух, прозрачный и колкий, пах прелой листвой и остывающим асфальтом. Первые признаки Юля ощутила ещё неделю назад, в тот самый вторник, когда мыла на кухне окна. Мир вдруг качнулся, поплыл перед глазами, а к горлу подступила тошнота. Тогда она лишь отмахнулась от этого, списав всё на банальную усталость. После рождения Дани, у неё сбился цикл. То три недели тишины, то внезапный, пугающе обильный поток — её тело всё ещё жило по своим, только ему ведомым законам, измотанным бессонными ночами и вечной тревогой. Календарь в телефоне показал задержку больше чем на две недели и это её насторожило.

Дождавшись пока Дима с детьми уйдёт, она решилась сделать тест на беременность. На всякий случай, чтобы успокоить свою тревогу.

Минута показалась ей вечностью, наконец на белом пластике проступили две яркие полоски. Положительный. Юля опустилась на край ванны и закрыла глаза. Они не планировали третьего ребёнка, Василиса только пошла в первый класс.

Каждый вечер их кухня превращалась в поле боя с крючками прописей и неподатливыми правилами русского языка. Слёзы из-за кривых палочек, сбитое дыхание при чтении по слогам, красные пометки учительницы в дневнике —Она отдавала этому бою все свои вечерние силы, падая в кровать за полночь.

Даня неделю назад пошёл в новый детский сад, каждое утро у них начинается с истерики, мальчик никак не хочет её отпускать. Ей до слёз жалко своего ребёнка, но ничего не поделаешь, они с Димой работают, а её родители вернулись в Сочи.

Она представила ближайшее будущее: токсикоз, который намертво привяжет её к раковине, пока Василиса будет сама, захлебываясь слезами, делать ненавистную математику, а Даня будет смотреть в окно группы, и ждать, пока его заберут.

Бессонные ночи с орущим младенцем, когда Дима будет уходить на работу с черными кругами под глазами, а она — выпадать из реальности, качая эту новую жизнь. Нет, она не готова снова окунуться в эти бесконечные пелёнки, смеси, детские болезни.

В замке входной двери тяжело провернулся ключ — Дима вернулся из магазина. Нужно сделать над собой усилие и выйти к нему, он сейчас не должен ничего заподозрить, тем более она ещё сама до конца не уверенна. Спрятав тест в карман халата, Юля вышла из ванной, вытирая руки полотенцем.

—Малыш, я купил всё, что ты просила.

—Спасибо.

—У тебя всё в порядке?

—Да. А почему ты спрашиваешь?

—Ты очень бледная.

—Я просто устала. На работе наплыв пациенток, все почему-то хотят, чтобы именно я вела их беременность.

—Это всё потому, что ты прекрасный специалист.

—Как Даня, не капризничал?

—Поплакал маленько в раздевалке, но потом быстро успокоился.

—Ну и слава богу.

—Всё солнышко, мне пора на работу.— сказал Дима, целую жену.

—До вечера.

—Люблю тебя.

—И я тебя люблю.

Закрыв за мужем дверь, Юля занялась привычными домашними делами.

Ереван.

Сухой, раскаленный воздух врывался в приоткрытое окно, неся с собой густые запахи жареного мяса, остывающего туфа и горьковатой дорожной пыли.

Тамара тяжело вздохнула, заглушила мотор и на секунду прижала горячие ладони к ледяному рулю. Вызов в школу, уже третий раз за четверть.

В кабинете, пропахшем застарелой меловой пылью и дешевым растворимым кофе, ее уже ждали.

Директриса, женщина с прической-башней, которая, казалось, могла рухнуть от одного громкого слова, поджала губы в тонкую бескровную нить. Напротив нее, закинув ногу на ногу и нервно покачивая лакированной туфлей, сидела Елена — мать Вики. От неё волнами исходил запах дорогого парфюма и плохо скрываемой истерики.

—Ваша дикарка избила мою дочь!

—Да как вы вообще смеете обзывать моего ребёнка!?

Тамара смотрела на эту чужую, холеную женщину и чувствовала, как внутри медленно закипает глухая, тяжелая злоба.

—Елена Сергеевна, успокойтесь пожалуйста. Мы во всём разберёмся.

—А что тут разбираться? Эмму Хромову нужно исключить из школы!

—Что? — Тамара резко шагнула вперёд, и в её глазах вспыхнул тот самый опасный огонь.

—Хотя, что я удивляюсь? У вас же семья неблагополучная.

Тишина в директорском кабинете, до этого казавшаяся плотной и удушливой, лопнула с сухим треском.

—Что вы сейчас сказали?

—Насколько я знаю, вы разведёнка, к тому же с прицепом. Да вас вообще больше никто замуж не возьмёт.

—Это вас не касается!

—Хватит!—голос директрисы металлом прозвучал в кабинете. Лучше давайте решать, что мы будем делать?

—Я уже всё сказала.

—Хорошо, в ближайшее время мы назначим педагогический совет, на котором примем решение.

—По хорошему на вас бы нужно написать заявление в полицию, но я не буду этого делать. Всего доброго.

И с этими словами, Елена вышла из кабинета и направилась в сторону парковки.

Уже выходя из школы, Тамара столкнулась с Ильёй.

Москва.

Катя замерла на крыльце Склифа, судорожно вглядываясь в редкие силуэты прохожих в сумерках больничного двора. В ушах всё ещё звенел испуганный голос медсестры, назвавшей фамилию Неклюдова. Тонкий медицинский халат колыхался от сырого ветра, а воздуха в груди катастрофически не хватало.

«Где его искать? Куда он мог пойти с такой тяжёлой травмой головы?» — паника ледяной волной накрывала сознание, мешая трезво мыслить

Она сделала глубокий вдох и решительно сбежала по ступенькам вниз, к главным воротам больницы.

Сырой воздух ударил в лицо, немного приводя в чувство.

Она осталась стоять под ледяным дождем, кусая губы. Мимо, тяжело переваливаясь на ухабах, выезжала скорая. На носилках, пристёгнутый ремнями, лежал укрытый серым одеялом человек. Из-под ткани торчала только забинтованная голова.

—Паша!

—Девушка, вы его знаете?— спросила фельдшер.

—Да. Неклюдов Павел Евгеньевич.

—Год рождения?

—Две тысячи четырнадцатый.

Фельдшер быстро черкнула цифры в планшете. Каталка с грохотом сорвалась с места, увлекая забинтованного Пашу вглубь приёмного отделения. Катя бежала рядом, на ходу хватая за руку дежурного врача:

—Что там?

—А вы кто?

—Я нейрохирург. Брагина Екатерина Олеговна.

—Закрытая черепно- мозговая травма, подозрение на субдуральную гематому. Анизокория.

—Срочно на КТ!

—Катя, что с Пашей?–спросила Нина, вбегая в приёмный покой.

—Всё потом!

И с этими словами она зашла в лифт, в который уже вкатили каталку.

Глава 10

Ереван.

Они стояли на крыльце школы. Солнце скрылось за плоскими крышами панельных многоэтажек, но вечер не принёс с собой ни прохлады, ни спасительного дыхания ветра. Дневная жара так и не ушла — она осела на город плотным, удушливым саваном, превратившись в густую, вязкую духоту. Раскалённый за день асфальт плавился, источая тошнотворный запах гудрона, а воздух дрожал зыбким маревом, искажая силуэты. Даже цикады, надрывавшиеся в пыльных кустах сирени ещё полчаса назад, замолчали, не в силах пробиться сквозь эту звенящую тишину.

Её лицо, обычно мягкое и по-детски округлое, сейчас казалось высеченным из белого мрамора.

В свете одинокого фонаря, бьющего из-за спины, её глаза сверкали двумя тёмными, влажными осколками.

—Хромов, я тебя ненавижу! Ты испортил мне всю жизнь! Зачем только десять лет назад я согласилась выйти за тебя замуж?

—Потому, что любила меня, да и сейчас до сих пор любишь. – сказал он, делая шаг вперёд, тем самым сокращая дистанцию между ними.

—Если хочешь знать правду, я это сделала на зло Олегу, ты же знаешь как я его любила.

—Ну конечно, он воспользовался тобой и бросил. А я дурак, подобрал тебя.

Тамара замахнулась и хотела влепить ему пощечину, но он перехватил её запястье и потянул на себя. Их губы оказались всего лишь в миллиметре друг от друга, Илья запросто мог сейчас взять и поцеловать её, но внутри него всё ещё клокотала ярость.

В этой звенящей тишине, секунды показались вечностью. Хромов смотрел в её сверкающие глаза, чувствуя, как под его пальцами испуганно бьётся её пульс.

Ради неё он бросил медицинскую конференцию в Чехии и прилетел на другой конец света.

Илья сжал её запястье чуть крепче, но уже без прежней грубости, медленно наклонился и коснулся её губ своими.

Этот поцелуй в удушливом мареве ереванской ночи был горьким, полным старых обид, но в нём горело то самое неоспоримое чувство, которое они безуспешно пытались забыть все эти годы.

Москва.

Пока Катя Брагина и её коллеги боролись за жизнь Паши в Склифе, Людмила приехала в Москву. Столица встретила её гулом голосов, запахом растворимого кофе и дешёвых сигарет. Едва ступив на перрон,к ней тут же подбежала молоденькая цыганка, чтобы погадать.

— Красавица, позолоти ручку, — затарахтела она, заглядывая в глаза. — Всю правду скажу: что было, что есть, что будет.

— Да отстань ты от меня! — огрызнулась женщина, пытаясь обойти её.

— Зря ты так, красавица, — цыганка вдруг посуровела и уцепилась взглядом за её лицо. — Я ведь вижу: не любит тебя муж, другая у него есть. Не он твоя судьба.

Людмила даже слушать не стала. Резко подхватив свою тяжёлую сумку, она быстрым шагом пошла в сторону стоянки такси. Только когда она уже села в машину и захлопнула дверь, обнаружила, что у неё украли кошелёк.

— Девушка, едем куда? — недовольно обернулся усатый водитель, глядя на её бледное лицо в зеркало заднего вида.

Люда судорожно сжала в кулаке телефон — единственное, что у неё осталось в кармане плаща. Паша дома? Должен быть дома. Он расплатится, он спасёт её из этой дурацкой ситуации, а слова проклятой цыганки про другую женщину — это просто бред вокзальной мошенницы. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь.

— Улица Академическая, дом 17.

—Поехали.–сказал таксист, заводя двигатель и выруливая на шоссе.

Ослепительно-белый свет бестеневых ламп ударил по глазам. Катя на секунду зажмурилась, заходя в операционную. Медсестра привычным движением помогла ей надеть стерильный хирургический халат и натянуть резиновые перчатки.

Она сделала шаг к столу, где под слоями простыней едва угадывались контуры бледного лица Паши. С противоположной стороны стола, испуганно переминаясь с ноги на ногу, стоял молодой интерн Максим, назначенный ей в ассистенты.

— Пациент спит, можете начинать, — сказал анестезиолог.

— Скальпель, — Катя, не оборачиваясь, протянула раскрытую ладонь в сторону медсестры.

Инструмент привычно лёг в руку, она сделала первый надрез. Когда первая струйка крови потекла из открытой раны, она услышала, как интерн упал в обморок. Глухой стук человеческого тела о кафельный пол операционной заставил всех вздрогнуть.

— Давление падает, шестьдесят на сорок! — резко выкрикнул анестезиолог, перебивая писк монитора.

У Кати под хирургической маской окончательно перехватило дыхание.

Гематома оказалась обширной, отёк мозга нарастал с каждой минутой.

Ещё секунда промедления и его уже не спасти. Действовать нужно было решительно! Так, спокойно Катя, соберись!—приказала она себе. Вспомни всё, чему тебя учили в институте.

—Что вы застыли как вкопанные? Санитаров сюда, быстро! Готовьте инфузионную терапию, свежезамороженную плазму. И вызовите мне Раевского.

—А Лев Борисович уже домой ушёл.

—Значит позовите свободного хирурга! Всему вас учить надо!

—Узнаю знакомые нотки в голосе.—сказал Куликов, заходя в операционную, на ходу надевая стерильный халат и перчатки.

—Здравствуйте Сергей Анатольевич.

—Екатерина Олеговна, командуйте! Я полностью в вашем распоряжении.

Она на секунду замерла, глядя на Куликова через стёкла защитных очков. Знакомый, уверенный взгляд опытного хирурга Склифа подействовал как ледяной душ, мгновенно смывая остатки подступающей паники. Времени на сомнения больше не было. Она сделала глубокий вдох через плотную ткань маски, поудобнее перехватила инструмент и твёрдо посмотрела на операционное поле. Сейчас она была на своём месте.

—Что у нас с давлением?

—Давление в норме, можете работать.

—Отлично.

Она наклонилась к окулярам микроскопа. Мир сузился до размеров трепанационного окна. Вот она, острая субдуральная гематома .

—Вы сегодня вообще работать собираетесь? Сергей Анатольевич, держите крючки ровнее.

Её пальцы двигались с такой точностью, что Куликов диву давался,— она как будто родилась с инструментом в руке.

—Зажим.

Катя на мгновение откинулась на спинку стула, снимая напряжение с шеи. Операция была практически завершена, осталось только наложить гомостатическую губку, поставить дренаж и зашить рану. С этим Сергей Анатольевич может справиться сам.

Она вышла из операционной, на ходу снимая маску. В ушах всё ещё стоял монотонный писк кардиомонитора.

Катя открыла журнал на чистой странице, взяла ручку.

Стерильный запах антисептика всё ещё исходил от её рук, она склонилась над бумагой. Взгляд упал на часы над столом: 23:15.

Ф. И.О. больного: Неклюдов П. Е.

Анестезиолог: Воропаев К.Н.

Ассистент: Куликов С. А.

Оперирующий хирург: Брагина Е. О.

Поставив свою подпись, она разогнула затёкшую спину и отправилась в ординаторскую.

Глава 11

Москва.

Время на часах приближалось к полуночи, но для Нины Дубровской оно словно остановилось в тот миг, когда двери лифта закрылись перед её лицом. Она сидела на кушетке в приёмном покое, глядя на проходящих мимо санитаров, и молилась только об одном — чтобы операция поскорее закончилась и её Паша был жив.

Она уже много лет проработала в экстренной хирургии, каждый день наблюдала за родственниками пострадавших, а сейчас сама оказалась в точно такой же ситуации.

«Почему так время медленно идёт?»— подумала она про себя. Нина старалась гнать плохие мысли, но они всё равно упрямо лезли в голову.

Телефон в её кармане завибрировал, на экране высветилось имя дочери, но женщина сбросила её звонок. Не хватало ещё, что бы Варя в панике примчалась в больницу, тем более завтра ей сдавать статью, пусть уж лучше она спит спокойно.

Двери операционной снова распахнулись и из них вышел Сергей Куликов, Нина вскочила на ноги, сумка упала и из неё рассыпалась косметика, но она даже не заметила этого.

—Спокойно. Операция прошла успешно, были конечно кое-какие трудности, но в итоге всё закончилось хорошо. Гематому мы удалили, поставили дренаж, сейчас Паша в реанимации. Состояние конечно тяжёлое, но стабильное.

—К нему можно?

—Нин, ну ты же знаешь правила.

—Серёж, я потихоньку.

—Иди. Скажи медсестре, что я разрешил, только не больше пяти минут.

—Хорошо.

—Если что, я в ординаторской.

Когда Нина зашла в палату, возле постели сына она увидела Катю Брагину.

В реанимации стоял полумрак, прерывистый писк мониторов здесь звучал глуше, а Паша лежал неподвижно, опутанный трубками и проводами. Она сидела на краешке стула, опустив голову и устало прижав ладони к лицу. Услышав тихий шорох шагов, девушка вздрогнула и резко поднялась.

— Ты почему ещё здесь? — тихо, почти шёпотом спросила Нина, делая шаг к кровати сына. — Куликов сказал, ты час назад закончила.

— Я… я не могла уйти, — Катя судорожно вздохнула, поправляя медицинский халат. Глаза её были покрасневшими от жуткой усталости и напряжения.

После декомпрессии первые часы самые опасные. Давление мы держим, но отёк пока нарастает.

Нина бережно взяла Пашу за едва тёплую ладонь, и по её щеке покатилась запоздалая слеза. Она перевела взгляд на дочь Олега Брагина.

— Спасибо тебе за то, что вытащила его, — глухо произнесла она. — Я ведь там, у лифта, чуть с ума не сошла.

— Это моя работа, — Катя отвела глаза, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Ей безумно хотелось сказать всю правду, признаться, как сильно она любит Пашу,как её сердце буквально разрывалось на куски, там в операционной, но она сдержалась.

— Сергей Анатольевич сказал, что вам можно только на пять минут. Пациенту нужен абсолютный покой.

— Да, я знаю— она погладила пальцы сына, всматриваясь в его бледное лицо. — Лишь бы пришёл в себя, Господи… Лишь бы очнулся.

Катя молча кивнула. Стараясь не шуметь, она вышла из палаты и закрыла дверь, оставив мать со своим спящим сыном, под монотонный писк приборов.

Екатеринбург

Память Кирилла о матери походила на старую, выцветшую фотографию, случайно найденную на дне пыльного сундука. Он помнил лишь запах — сухой, чуть горьковатый аромат аптечной ромашки и нагретого солнцем ситца, — и ощущение тяжелой, но спасительной руки на затылке. А потом в один день его мир окончательно рухнул.

Три года в детском доме слились для него в один бесконечный, серый февраль. Это был мир, пахнущий хлоркой, переваренной пшенной кашей и застарелой тоской. Здесь любовь выдавали по расписанию, строго отмеренными порциями: дежурное поглаживание по голове от воспитательницы, торопливый поцелуй в макушку от спонсоров на праздники. Кирилл быстро усвоил главное правило выживания — не прирастать душой. Он научился спать чутко, как уличный зверек, и смотреть на взрослых снизу вверх, не позволяя надежде зажечься в глубине глаз. Он стал прозрачным, почти невидимым, чтобы не разбиться о равнодушие. Ровно три года его сердце билось в унисон с гулким стуком старых часов в коридоре.

В один из таких дней, когда уже был слякотный март, в гулкий игровой зал вошли двое. От них пахло морозным уральским ветром, дорогим табаком и чем-то неуловимо домашним, шерстяным. Они забрали его в Екатеринбург.

Новая жизнь началась с оглушающей, звенящей тишины их квартиры на девятом этаже. Вместо скрипучей панцирной сетки — пуховая перина, в которой он тонул. Вместо казённых штанов — мягкие джинсы, которые можно было пачкать в свое удовольствие. Вместо чужих затылков — внимательные лица приемных родителей, которые смотрели на него так, словно он был величайшей драгоценностью. Кирилл долго не мог поверить в этот покой, каждую ночь прислушиваясь к тишине и ожидая, что его разбудят и скажут, что это была лишь временная передышка.

Два года спустя этот хрустальный купол покоя треснул.

Из роддома принесли крошечный, туго спелёнатый сверток. Наташа. Родители светились от такого тихого, осязаемого счастья, что Кириллу вдруг стало нечем дышать. Он стоял в дверях их спальни, вцепившись побелевшими пальцами в косяк, и смотрел, как отец неловко, но бережно держит на руках это сморщенное, красное, пищащее существо. Мать, бледная и бесконечно красивая, протянула дочь Кириллу.

— Иди сюда, — прошептала она. — Поздоровайся.

Мальчик сделал шаг на непослушных ногах. Он заглянул в кружевную глубину одеяла и увидел серые глаза. В этот миг его душа, которая только-только начала оттаивать от детдомовского льда, с оглушительным треском рухнула.

Я снова лишний. Тот, кого берут на время, а потом могут вернуть обратно в детский дом