Институт Мёртвых Девиц

София обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри, из самой глубины её души, пронизанной страхом и предчувствием неминуемого ужаса. Утро больше не казалось спасением. Оно несло лишь продолжение кошмара. Стены института превратились в ловушку, а они - в загнанную дичь. И первая уже пала.

Девушки разошлись по кроватям, погасили свечи. Но сон не шёл ни к кому. Темнота казалась живой, враждебной. Каждый шорох, каждый скрип половицы заставлял сердца бешено колотиться. София лежала, уставившись в потолок, сжимая край тонкой простыни. Мысли крутились, как бешеные мухи: Вера, её ужас, слова, зеркало с трещинами, силуэт в белом, перчатки, Кирин вопль, оборвавшийся навеки. И этот леденящий шёпот, эхом отталкивающийся от стен...

Утро дало новую волну страха, тщательно скрываемого под маской институтской дисциплины. Весть о смерти Киры Грац облетела институт молниеносно, несмотря на приказ директрисы молчать. Говорили шёпотом: упала, разбилась, сердце. Но в глазах воспитанниц читалось не только горе, но и немой вопрос, подозрение. Многие слышали крики Веры, видели, как вернулись София, Мари, Лидия и Китти - бледные, как привидения. Атмосфера была наэлектризована. София искала глазами Веру, но пепиньерки не было видно. Сердце сжалось от тревоги.

Внезапно, нарушив скорбную тишину, в столовую вошла директриса - в новом дорогом платье, явно купленном накануне. Её взгляд выражал превосходство и власть, но в нём не было ни капли грусти или чего-то, что могло бы напоминать её привязанность к Кире.

- Доброе утро, mesdames! - её голос резал тишину. - Как Вы знаете, вчера вечером случилась трагедия с одной из наших воспитанниц - Кирой Грац. Поэтому у меня есть небольшое объявление, - её взгляд скользил по девушкам, словно вычисляя, кто мог быть причастен к случившемуся. - Полиция не будет вести расследование по этому делу. Причина этой... печальной нелепости - несчастный случай. Юная мадемуазель Грац оступилась, ударилась головой и потеряла сознание. Институт живёт в обычном режиме. Бал в честь Великого Князя Николая Павловича состоится, как и планировалось. Траур будет соблюдён в душах, но не в действиях. Институт должен демонстрировать стойкость и благочестие. - Она посмотрела на Софию, и их взгляды внезапно встретились. - И помните: любые разговоры о произошедшем, любые сплетни будут караться самым строгим образом - вплоть до исключения. Ваша задача - учиться, молиться и готовиться к балу, а не забивать себе голову всякими страхами. Всем хорошего дня.

Госпожа Белокрылова ещё что-то сказала классной даме, а затем, не взглянув на воспитанниц, вышла. В столовой повисла тишина, ещё более давящая и удушающая. София сидела в недоумении: несчастный случай?! Смерть Киры, которую даже не стали расследовать, была несчастным случаем! В это верилось с трудом, ведь они знали правду, знали, что именно убило её. Но, видимо, имидж института был важнее, чем гибель одной из дворянок. Ну конечно - иначе бы среди высшего света разразился такой скандал, что Белокрыловой бы долго пришлось объяснять, как она допустила такое в своём институте. Проглотив возмущение, София уткнулась в тарелку, решив, что разберётся с этим позже.

После завтрака, когда воспитанницы строились парами для перехода в классы, к Софии подошла суровая фигура мадам Лебо.

- Госпожа директриса желает вас видеть, мадемуазель Оболенская, - произнесла она ледяным тоном. - Немедленно. Остальные - на урок Закона Божьего.

Сердце Софии упало: пришло время расплаты. Или - допроса. Мари бросила на неё испуганный взгляд, но София едва заметно кивнула, мол, я справлюсь.

Кабинет директрисы был просторным, строгим, с портретом императора Александра на стене. Она сидела за массивным письменным столом. Её лицо было усталым, но непроницаемым. Рядом стояла госпожа Дадиани, инспектриса, женщина с острым, как бритва, взглядом и репутацией безжалостной следопытки. Она была довольно строгой, но справедливой и иногда позволяла воспитанницам поблажки. Но, как и все в институте, она больше всего боялась влияния Белокрыловой, которая в одночасье могла решить её судьбу. В углу, на стуле, сидела Вера. Глаза её были красными от слёз, лицо - мертвенно-бледным,а руки судорожно сжимали платок. Она не смотрела на Софию.

- Мадемуазель Оболенская, - начала директриса, отложив перо. Её голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. - Вы понимаете, почему Вас вызввали?

- В связи с трагической кончиной Киры Грац, мадам? - ответила София, стараясь держать спину прямой, а голос - ровным.

- Именно. Вы были среди тех, кто обнаружил тело? - госпожа Белокрылова сделала паузу, подбирая слова.

- Мы услышали крик пепиньерки Веры Луниной и выбежали во двор, мадам, - ответила София осторожно. - Увидели мадемуазель Лунину в состоянии сильного потрясения и... Киру у фонтана.

- И что Вы делали во дворе в столь поздний час? - вступила госпожа Дадиани, её пронзительный взгляд буравил Софию, а мягкий грузинский акцент обволакивал слух. - Дортуар запирается в десять. Инцидент произошёл ближе к полуночи.

София почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Ложь должна быть безупречной.

- Мы не могли уснуть, мадам, - сказала она, опустив глаза, изображая смущение. - Скверная погода, нервы. Мы вышли в умывальную комнату попить воды. Услышали крик и не смогли остаться в стороне. Это была мгновенная реакция. Мы понимаем, что нарушили правила.

Госпожа Дадиани недоверчиво хмыкнула. Госпожа Белокрылова перевела взгляд на Веру.

- Мадемуазель Лунина, Вы подтверждаете слова мадемуазель Оболенской? Вы видели их в умывальной перед тем, как выйти во двор?

Вера вздрогнула, подняла заплаканные глаза. Взгляд скользнул по Софии - в нём был не только страх, но и что-то ещё. Предупреждение? Мольба?

- Я не обратила внимания, госпожа директриса, - прошептала она. - Я вышла подышать свежим воздухом, почувствовала себя нехорошо и увидела... - Голос оборвался, она снова зарыдала в платок.

- Успокойтесь, мадемуазель Лунина, - строго сказала директриса, но в её тоне не было сочувствия, лишь раздражение. Она снова посмотрела на Софию. - Очень удобное объяснение. Четверо воспитанниц одновременно не могут уснуть и выходят в умывальную? И именно в ту минуту, когда происходит трагедия? Вы ничего необычного не слышали до крика, ничего не видели?

- Нет, мадам, - сказала София твёрдо. - Только крик мадемуазель Луниной. Больше ничего.

Наступиа тягостная пауза. Госпожа Дадиани изучающе смотрела на Софию, словно пытаясь разглядеть ложь на её лице. Директриса перебирала бумаги на столе.

- Хорошо, я Вас услышала. Надеюсь, рассказы Ваших подруг будут такими же складными, а иначе о случившемся узнает полиция и Вас обвинят в смерти Киры. Вы же не хотите этого, верно? - казалось, директриса наслаждалась смятением Софии.

- Нет, мадам, - ответила она, опустив голову.

- Так и думала,- голос госпожи Белокрыловой звучал удовлетворённо. - Вы свободны.

София сделала реверанс и быстро вышла, чувствуя, как взгляды директрисы и инспектрисы жгут ей спину. Вера так и не подняла на неё глаз.

В коридоре, прислонившись к холодной стене, София закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Она солгала. И Вера не выдала их, но и не поддержала полностью. Почему? Страх? Или что-то другое? И главное: что скрывала директриса? Она вела себя так, будто смерть Киры была досадной помехой, пятном на репутации, которое срочно нужно замыть предстоящим балом. Никакого сочувствия, никаких попыток докопаться до истины - только приказ молчать.

Шаг за шагом, София пошла к классу Закона Божьего. Мысли в голове лихорадочно работали. Разговор с Верой был теперь жизненно необходим. И найти то треснутое зеркало в заброшенной комнате. Оно было ключом. Порталом. Ловушкой.

Она открыла дверь в класс. Все взгляды устремились на неё - испуганные, вопрошающие, осуждающие. Мари сидела с каменным лицом. Лидия неотрывно смотрела в молитвенник. Китти прятала заплаканные глаза.

София заняла своё место. Голос священника, читающего псалом, казался далёким и бессмысленным. В голове звучал только колокольный звон, крик Веры и леденящий шёпот:

- Скоро увидимся...

Следующая встреча была неизбежна. София чувствовала это каждой клеточкой своего промёрзшего, охваченного страхом тела. Она сжала руки под партой. Изуродованное тело Киры маячило перед её внутренним взором. Предупреждение было ясным: жертвы будут. Вопрос лишь в том, кто окажется следующим на этом жутком алтаре институтских тайн. София знала одно - она не намерена ждать своей очереди. Она пойдёт навстречу. В логово призрака. К треснувшему зеркалу. Она должна понять. Должна остановить. Или погибнуть, пытаясь.

Все они были пешками в чужой игре. Игроки были невидимы, но их присутствие ощущалось в каждом шорохе, в каждом взгляде, в каждой недомолвке. И София решила, что пришло время узнать, кто дёргает за ниточки и ради чего. Бал приближался, и вместе с ним приближалась развязка.

София не заметила, как прошёл урок. Её мысли витали совсем не там, где надо. Она думала о том, сообщит ли директриса семье Киры о потере единственной дочери, или посчитает это кощунством? Что бы ни было, София должна принести соболезнования. Её отец, предводитель уездного дворянства Новгородской губернии, был знаком с отставным генералом Грац, отцом Киры. Поэтому она считала себя обязанной доложить о случившемся, ведь после смерти отца София осталась одна и первое время, пока к себе её не забрала тётка, девушка была под крылом семьи Грац, чему она бесконечно благодарна.

Тяжёлые слова священника о смирении перед волей Господней падали в гробовую тишину класса. София сидела, будто окаменевшая, но внутри кипел ад. Ложь директрисе, угроза Насти, невысказанные ужасы , витающие в воздухе института - всё это сдавливало грудь. А главное - образ Киры, её пустые глаза и странный символ на руке, о котором София вспомнила только сейчас.

Как только прозвенел колокол, София первой вскочила с места. Ей нужно было найти Веру. Сейчас же. Но путь к комнатам пепиньерок преградила Мари.

- Софи! - схватив её за рукав, Мари оттащила девушку в нишу у окна. Лицо её было серым от бессоницы, глаза лихорадочно блестели. - Что там было? Что она сказала? Вера была? Что с ней?

- Она молчала. Почти. - София понизила голос до шёпота, озираясь. Китти и Лидия робко приблизились, образовав тесный кружок. - Госпожа Белокрылова и госпожа Дадиани... Они не верят в несчастный случай. Они знают, что мы что-то скрываем. Но им это невыгодно. Скандал перед балом ни к чему. Директриса прикрывает институт, а нас использует, чтобы замять дело. Она прямо пригрозила полицией, если наши истории не сойдутся.

- А Вера? - настойчиво спросила Мари. - Что она сказала?

- Она не подтвердила нашу версию про умывальную. Сказала, что не заметила нас, - София нахмурилась, вспоминая Веру. - Она была странная. Не просто напуганная, а словно опустошённая. Но когда она на меня посмотрела... - София замолчала, подбирая слова. - В её взгляде было что-то... Не только страх. Как будто предупреждение. Или вина? Мне показалось.

- Вина? - фыркнула Лидия, нервно теребя воротничок. - Она же больше всех кричала, рыдала. Её чуть ли не силком оттащили от Киры.

- Именно. Слишком много рыдала, - холодно заметила Мари. Её взгляд стал жёстким.

Вопросы висели в воздухе, острые как бритва. Китти всхлипнула.

- Вы думаете, Вера может быть причастна? - прошептала она, с ужасом глядя на институток.

- Не знаю, - честно ответила София. - Но она что-то знает. И я должна с ней поговорить. Сейчас. Пока её не упекли куда подальше или пока Она не добралась до неё следующей.

- Осторожно, София, - предупредила Лидия. - Если она и вправду замешана, или за ней следят...

София кивнула. Страх грыз изнутри, но сильнее его была ярость - на ситуацию, на собственную беспомощность, на ту невидимую силу, что играла их судьбами. Она не могла сидеть сложа руки.

План созрел мгновенно. По институтским правилам, личные вещи умершей воспитанницы должны были собрать и отправить родным. Этим обычно занимались пепиньерки под присмотром классной дамы. В дортуаре Киры могло быть что-то важное. Ключ. Записка. Тот самый дневник, который она вела, и о котором пару раз обмолвилась в разговоре.

- Идите на урок, - приказала София подругам. - Я попробую проскользнуть в дортуар Киры. Сейчас там должен быть бардак, можно затеряться. Может, удастся что-то найти. Ну, вы понимаете.

Мари резко кивнула. Лидия и Китти выглядели испуганными, но согласились.

София ждала, пока коридор опустеет. Сердце колотилось, как птица в клетке. Каждый шорох заставлял вздрагивать. Наконец, она рванула по знакомому маршруту. Дортуар Киры находился в старом крыле, недалеко от их собственного. Дверь была приоткрыта. София заглянула.

Комната была полупустой. Одна кровать - та, на которой спала Кира - уже разобрана, матрас свёрнут. На другой, соседней, сидела заплаканная соседка Киры, с которой София не была знакома, убирала свои вещи - видимо, её переселяли. В углу возилась пепиньерка, та самая, что обычно помогала в этом крыле. Она складывала Кирины платья в сундук. Рядом стояла мадам Лебо, наблюдая с каменным лицом.

- Мадемуазель Оболенская? - удивлённо подняла брови классная дама. - Что вам здесь нужно? Вы должны быть на уроке.

София сделала глубокий вдох, изображая искреннюю скорбь.

- Простите, мадам. Я не смогла... Мысли все о Кире, - её голос дрогнул. - Можно я посижу минутку? Проститься мысленно. - Она опустила глаза, сжимая руки. - Я тихо. Никому не помешаю.

Мадам Лебо, известная своей суровостью, на мгновение смутилась. Смерть воспитанницы - форс-мажор, и даже железные правила института трещали по швам. Она бросила взгляд на всхлипывающую соседку и на пепиньерку.

- Пять минут, mesdame, - она кивнула в сторону кровати Киры. - И не трогайте ничего.

София кивнула, благодарность искренне блеснула в её глазах. Она осторожно прошла и села на краешек соседней кровати, спиной к мадам Лебо и девочкам. Перед ней был остов Кириного спального места: голые доски, тумбочка с выдвинутым ящиком. В ящике лежало несколько мелочей - ленточка от шляпки, сломанный карандаш, пустой флакон из-под ухов. Ничего, что могло бы помочь.

Дневник. Где же он? Кира прятала его под матрасом, в потайном кармашке, сшитом ею самой. София знала, потому что видела однажды. Она бросила беглый взляд на свёрнутый матрас, прислонённый к стене. До него - рукой подать, но мадам Лебо видела её в спину. Рисковать сейчас - безумие.

Пепиньерка взяла Кирину подушку, чтобы встряхнуть наволочку. И вдруг что-то маленькое и тёмное выскользнуло из-под подушки и упало на пол с тихим шлепком. София едва не вскрикнула. Это была записная книжка в кожаном переплёте, потёртом по углам, с изящным вензелем «К.Г.» на обложке. София сразу узнала его - дневник!

Пепиньерка, занятая подушкой, не заметила падения. Книжка лежала в тени, между ножкой кровати и сундуком. Мадам Лебо отвернулась, что-то говоря другой воспитаннице.

Сейчас или никогда. София, притворяясь, что поправляет складку на юбке, резко наклонилась. Её пальцы схватили прохладную кожу переплёта, движение было молниеносным. Она выпрямилась, сунув драгоценную ношу глубоко в карман передника. Сердце бешено стучало, кровь гудела в ушах. Она боялась поднять глаза, чувствуя себя преступницей, пойманной с поличным на месте преступления.

- Мадемуазель Оболенская, ваши пять минут истекли, - раздался ледяной голос мадам Лебо. - Прошу вас, в класс. Немедленно.

София вскочила, сделала неглубокий реверанс.

- Спасибо, мадам. Простите за беспокойство, - голос показался Софии чужим.

Она вышла, чувствуя жгучий вес дневника в кармане. Она сделала это. Теперь у неё была ниточка, ведущая к правде.

*

Вера Лунина не появлялась в столовой за обедом. Дежурная пепиньерка шёпотом сказала, что ту отпустили домой - «в связи с тяжёлым потрясением». Но «домой» - значило в каморку персонала в самом глухом крыле института.

Вера сидела на краешке жёсткой койки, спиной к двери. Она не плакала. Она смотрела в маленькое, мутное зеркальце на стене, но смотрела не на своё отражение. Её взгляд был расфокусированным, устремлённым куда-то внутрь или сквозь стекло. На лице не было и следа недавней истерики или скорби. Оно было пустым. Абсолютно спокойным. Лишь уголки губ были чуть поджаты, будто в лёгком раздражении или сосредоточенности.

Это была не Вера. Её знали как милую, немного робкую, всегда готовую помочь девушку. Эта женщина на койке излучала холодную отстранённость. И в этой отстранённости было что-то знакомое... То самое ощущение пустоты и древнего ужаса, что исходило от Белой Дамы в зеркале.

Вера медленно подняла руку и провела пальцем по стеклу зеркальца - нежно, почти ласково. Потом её губы шевельнулись. Это был беззвучный шёпот, обращённый к отражению - или к тому, что было за ним.

Вера вдруг резко встала, словно очнувшись. Её лицо мгновенно преобразилось, на нём появилось привычное выражение усталой печали. Она вздохнула, повернулась и замерла.

В дверном проёме стояла дежурная пепиньерка, застывшая с подносом в руках. На её лице читался испуг и растерянность. Она явно не ожидала увидеть Веру уже пришедшей в себя, да ещё и стоящей на ногах.

- Вера? - робко выдохнула девушка. - Ты как? Принесла тебе поесть. Бульон...

Вера медленно перевела на неё взгляд. Усталая печаль не исчезла, но в глубине её глаз, куда обычно никто не заглядывал, мелькнуло что-то другое. Не раздражение, не гнев - холодное, почти безразличное оценивание. Миг - и оно погасло, растворившись в привычной влажной дымке тоски.

- Спасибо, Катя, - голос Веры звучал тихо, чуть хрипло, но узнаваемо. Она сделала шаг к двери, её движения были сдержанными, чуть заторможенными, как у человека после долгого плача или болезни. - Поставь на стол, пожалуйста.

Катя поспешно вошла, поставила поднос на маленький табурет, служивший столом. Её взгляд скользнул по лицу Веры, ища следы недавнего «тяжёлого потрясения». Но она видела только опухшие веки и бледность - обычные спутники горя.

- Ты не хочешь поговорить? - неуверенно предложила Катя. - Или, может, позвать кого-нибудь? Мадам Лебо?

- Нет, - ответила Вера, слишком быстро. Она поймала себя, смягчила интонацию: - Я просто поем и лягу. Очень устала.

Она подошла к подносу, глядя на парящий пар над бульоном. Катя не решалась уйти, чувствуя какую-то неловкость, невидимую стену.

- Ладно, - протянула она. - Если что, я рядом. Мы все - рядом.

Вера кивнула, не поднимая глаз от тарелки. Катя, облегчённо вздохнув, что самое страшное осталось позади, выскользнула за дверь, тихо прикрыв её.

Щелчок замка прозвучал гулко в маленькой каморке. Вера не двинулась с места. Пар от бульона постепенно рассеивался. Тишина сгущалась, становясь осязаемой.

Тогда она медленно, очень медленно подняла голову и снова посмотрела на дверь. Печаль на её лице не дрогнула, но уголки губ едва заметно напряглись. На мгновение. Лишь на одно неуловимое мгновение.

Затем она повернулась к еде. Движения её были плавными, почти неестественно лёгкими, когда она потянулась за ложкой - как будто тело вспоминало другую походку, другую грацию. Она села на край койки, спиной к двери и лицом к маленькому, мутному зеркальцу, висевшему на стене. Но прежде чем опустились взгляд, её глаза на долю секунды метнулись в сторону зеркала.

В его мутной глубине, в слабом отблеске тусклой лампочки, мелькнуло неясное пятно. Бледное, как дымка. Или как лицо. Оно было там и исчезло. А Вера Лунина, с привычно скорбным выражением, поднесла ложку с бульоном ко рту. Её рука не дрогнула.

*

Белая Дама была не просто призраком. Она имела слугу. Здесь, в стенах института. И следующая жертва уже выбрана. София знала это с ледяной ясностью. Бал приближался, ночь будет долгой, а тени - очень густыми. И белый шлейф от платья вечной невесты уже протягивался в темноте, выбирая, кому из них суждено встретиться с Белой Дамой лицом к лицу следующей. София сжала в кармане дневник Киры. Это была не просто ниточка. Это было оружие. И она должна была научиться им пользоваться до наступления темноты.

Из дневника

«I. XL1825 г.

Как странно... Как странно порой поворачиваются мысли. Сегодня вечером, готовясь ко сну, я долго смотрела в это старое зеркало в нашей умывальной. Оно было в тяжёлой раме, чуть волнистое, будто вода стоит. И в свете моей свечи лицо казалось то моим, то чужим. Глаза уходили Куда-то вглубь, будто смотрела не я сама, а кто-то другой из моего тела. На минуту даже показалось, что уголки губ дёрнулись в улыбку - не мою! - холодную и знающую. Я резко отвернулась, сердце колотилось, как птица в клетке. Глупости, конечно. Усталость. Вечные сочинения по Закону Божьему...

Свеча коптит, отбрасывая пляшущие тени на стены дортуара. Тишина такая, будто сам институт затаил дыхание после отбоя. А в ушах звенит от шёпота и сдавленного смеха - мы только что вернулись из той комнаты.

Ритуал. Слово-то какое важное, а на деле - полутёмная конура, запах плесени и воска, наши перешёптывания, похожие на шипение испуганных гусей. Мари читала что-то на непонятном языке - то ли латынь, то ли что похуже, - голосом низким и непривычно серьёзным. Мы сидели в кругу, держась за холодные руки, свечи отбрасывали наши огромные, корчащиеся тени на стеллажи с хламом. Казалось, воздух сгустился, стало дышать труднее. И холод... Внезапный, пронизывающий, будто из щелей в полу потянуло могильным сквозняком. Не приведи Господи!

И вот тогда... Было ли это? Или померещилось от страха и усталости? Мне почудилось, будто в дальнем углу, где груда старых тряпок и сломанной мебели, что-то шевельнулось. Не крыса. Что-то большее, бесформенное и на мгновение вобравшее в себя весь скудный свет. Сердце упало куда-то в пятки. Я вскрикнула - негромко, но этого хватило. Лидия резко обернулась, свеча в её руке дёрнулась, пламя коснулось старой деревянной статуэтки Богородицы, что валялась в углу. Треснул сухой звук - у фигурки отломилась рука. Лидия замерла, глядя на сломанное дерево, и улыбка у неё вдруг стала какой-то чужой. Не её жизнерадостной, а кривой, почти злой гримасой. «Значит, приняли», - прошептала она так, что кровь в жилах стыла.

Господи, что мы наделали? Это была лишь глупая девичья шалость, игра в тайное общество, как в ромнах Анны Радклиф. Но этот холод, этот сломанный лик, и тень в углу... Неужели мы действительно что-то позвали? Приоткрыли дверь, в которую лучше бы не стучаться?

Завтра девонки будут смеяться над моими стрхами. Скажут, что я воображеньем больна. Надо бы сходить в тот кабинет днём, при свете, стереть меловые круги, собрать воск. Надо убедиться, что там ничего нет. Ничего.

И вот я сижу одна. В дортуаре тихо, все спят. А я не могу. Мысли путаются. Почему я так испугалась? Из-за зеркала? Из-за Лидиного шёпота? Или из-за этих глупых историй о Белой Даме? Господи помилуй... Но что-то щекочет нервы, как иголкой. Тот кабинет... Он такой тёмный, пыльный. Его давно не используют для занятий. Но почему тогда дрожь в коленях? И почему отражение в зеркале сегодня вечером смотрело на меня чужими глазами?

Но почему же я тогда не могу согреться? И пчему, когда я закоываю глаза, мне видится не темнота, а зеркало в конце коридора? Оно такое тёмное ночью, будто в него можно... провалиться.

(Несколько строк ниже, другим почерком, более неровным):

Проснулась от кошмара. Будто в том зеркале кто-то был. Не я. Какая-то тень. Белая? Взгляд - пустота. Господи, помилуй. Это лишь от нервов. Лишь от нервов».

Глава 3

С того дня прошла неделя. Воспитанницы были погружены в подготовку к балу, ко встрече с Великим Князем, в тяготы будней. Никто не вспоминал о случившемся, никто не хотел думать о возможных последствиях в будущем, ведь все знали - смерть Киры не несчастный случай. И страх, пронзивший стены Института, витал в воздухе, напоминая о пережитом ужасе. Но госпожа Белокрылова тщательно фильтровала поток поступающей информации, разговоры шёпотом после отбоя, даже взгляды. Её внешнее спокойствие казалось непоколебимым.

Однако, не всё было так идеально, как того хотелось. Младшие воспитанницы боялись. Боялись ходить по одиночке, спать без свечей, выходить в сад, где была обнаружена мёртвой Кира. И София понимала их беспокойство - нельзя было оставаться равнодушными, когда внутри всё кричало о справедливости. Она хотела найти убийцу. Хотела знать правду. Но дневник Киры молчал - вероятно, она действительно что-то знала, но боялась. Как боятся они все. И София была уверена - нет, она знала, - что директриса знакома с убийцей и покрывала его. Но почему? Страх? Репутация? Нет, здесь было что-то более глубокое. Что-то личное.