Автобиография супербродяги

Уильям Генри Дэвис

Автобиография супербродяги

Переводчик

Иван Булва

Автор послесловия

Георгий Велигорский

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Предисловие

С первых строк спешу заверить читателя, что неисправимого супербродягу, автора этой удивительной книги, я не знаю лично. Если же провозглашать и развивать его тезисы, получится, что британская мораль – ханжество, британская степенность – выдумка, а трудолюбие – порок. Не исключаю, что так оно и есть, хотя еще не составил мнения на этот счет, но вышвыривать национальные добродетели в окно только по прихоти какого-то бродяги, это, пожалуй, слишком.

Надеюсь, читатель еще не пришел к выводу, что держит в руках интригующий роман о жизни дна или скандальную хронику. В автобиографии мистера Дэвиса нет ни абзаца, который притязал бы на сенсацию; скорей уж на таковую потянет адресная книга. Иной, менее наивный бродяга и не подумал бы, что всё это стоит записывать, ведь подобные события случаются с любым из нас.

Что касается скандальности, даже такой в высшей мере тактичный автор, как я, не написал книги более невинной. Ее целомудренные страницы не осквернены тем чудовищным обкорнанным языком, на котором изъясняются пролетарии со страниц Редьярда Киплинга и прочих модных писателей. В мире мистера Дэвиса жители ночлежек и притонов спорят с изысканностью Сократа и ведут рассказ в духе Тацита.

Их пристальный, поистине писательский взгляд на мир по-детски свеж – чудо, подвластное лишь тем, кто по-прежнему способен восхищаться и гордиться словом, промолвленным или написанным, особенно написанным.

Даже я, при всём писательском мастерстве, ни за что не приправил бы savoir vivre[1] знающего жизнь светского человека, не говоря бродяги, со столь неуловимым мальчишеским обаянием. Авторский стиль настолько целомудрен и безукоризненно деликатен, что «Автобиографию» можно смело читать вслух в доме престарелых, не боясь оскорбить щепетильную старость. А молодость… молодость переварит всё.

Безнравственность затронутых материй потрясает, но безнравственность эта исключительно техническая. А на ту безнравственность, которая приводит в ужас школьных учительниц и дуэний, то во всей книги нет ни единого намека, что бродяга понял бы, о чем речь. Более того, я явственно вижу, как мистер Дэвис умирает от стыда, получив заказ написать книгу вроде «Адама Бида»[2] или «Дэвида Копперфильда».

Несколько слов о том, как книга оказалась в моих руках. В 1905-м я получил по почте сборник стихов некоего Уильяма Г. Дэвиса. На конверте значился адрес «Ферма, район Кеннингтон». Я удивился: разве в Кеннингтоне остались фермы? Мне и в голову не пришло, что такие говорящие названия, как Пастушьи тропы, Соловьиные перелески, Сланцевый парк и менее говорящие Бетнал Грин и Холборн – никакие не фермы и не тропы, а народные названия приютов для бедняков или ночлежек, короче говоря, гостиниц до шести пенсов[3].

Я не удивился, обнаружив среди почты стихи. Малоизвестные поэты пишут мне в среднем раз в неделю, но, даже набив оскомину и огрубев душой, я до сих пор, зная, сколько подобная книжица значит для ее автора, не могу отбросить ее без чувства вины, избыть которое мне помогает беглый взгляд на открытую наугад страницу в слабой, но неискоренимой надежде встретить что-нибудь стоящее.

Иногда к книге приложено письмо. Писчая бумага и живой человеческий почерк порой сообщают мне о классе и роде автора не меньше, чем переплет, шрифт и даже имя издателя. За ними я угадываю Кембридж или Оксфорд; Мейда-Вейл[4] или Вест-Кенсингтон; Эксетер, Озерный край или восточное побережье; ньюдигейтского лауреата[5], романтичного еврея, юную деву, робкого сельского священника и так далее и тому подобное, и так до бесконечности.

Однако на книге мистера Дэвиса мое воображение дало сбой. Я не смог его классифицировать. На обложке и под ней не было ни самопохвал автора, ни похвал издателя, ни имени издателя из тех, кто обычно занимается малоизвестной поэзией. Казалось, поэт просто проходил мимо типографии или писчебумажного магазина, увидел открытую дверь, зашел, подал рукопись и заказал книгу, как заказывают ботинки.

«Цена полкроны» – значилось на книге. В приложенном письме меня любезно просили переслать автору полкроны, если я сочту книгу достойной этой цены; если нет – вернуть книгу обратно. Такая простота и искренность подкупали. И почерк: изящный и своеобразный, каким, должно быть, писали Шелли или Джордж Мередит. Я открыл книгу и изумился еще более: трех строк было достаточно, чтобы понять: передо мной поэт, и поэт подлинный. Стихи не пыжились ни избыточностью, ни современностью; казалось, их автор не читал ничего позднее Купера и Крэбба, в том числе Байрона, Шелли или Китса, не говоря о Моррисе, Суинберне, Теннисоне, Хенли или Киплинге[6].

Всё свидетельствовало о том, что автор остановился на хрестоматии для начальных классов. Результат – отсутствие литературной пошлости, что само по себе – глоток воды в пустыне. Со страниц мистера Дэвиса на меня глядела подлинная невинность, слагающая незамысловатые стихи о всяких мелочах, притом живущая в мире, где не заморачиваются такими мелочами, как поиск издателя, и потому заказавшая книгу у соответствующего мастера, чтобы продавать ее вразнос, как любой товар.

К тому же, очевидно, бедняк. Я ужаснулся, представив бедняка, который тратит свои жалкие сбережения на издание того, что никто не купит, а именно – поэзии. Я вспомнил о Браунинге, который чуть не покинул родину, когда инспектор обложил налогом его якобы баснословные поэтические гонорары.

Я вспомнил о Моррисе, который даже после выхода «Земного рая»[7] оценивал свой годовой доход в сотню фунтов. И понял, что – святая простота – этот человек верит, будто поэзией можно прожить, словно это лавка или аукционный дом. И посему, закрыв книгу, я не выбросил ее, как предшественниц, а честно написал автору о том, что поэзией ему не прожить, в постскриптуме добавив, что покупаю несколько экземпляров, которые советую разослать знакомым ему критикам и ценителям стихов. Отправив письмо, я стал с любопытством ждать, смогут ли те отличить подлинного поэта.

И они смогли. Совсем скоро в одной из лондонских газет я встретил восторженный отзыв о книге и интервью с автором, из которого выяснил, что в прошлом он бродяжничал, что «Ферма» – это название ночлежки и что два обстоятельства отрезали поэта от обычного трудового пути. Первое: во время скитаний он лишился ноги и теперь ходит по миру на оставшейся; второе: мистер Дэвис – человек независимых средств, rentier[8], одним словом, джентльмен.

Масштаб этой независимости, если быть точным, составляет десять шиллингов в неделю. Сочтя такое богатство избыточным, мистер Дэвис распорядился отдавать двадцать процентов в помощь бедствующим друзьям в родном городке, большую часть основной суммы сберегал для издания книги и кое-как перебивался на остаток. Я полагаю, моя покупка восьми сборников позволила ему на три месяца расслабить пояс. Этой же покупке я обязан честью (а иначе я жест поэта не расцениваю) прочитать его автобиографию в рукописи. Сегодня рукопись стала книгой, которую может прочитать каждый.

Я прочел ее от корки до корки и читал бы дальше, если бы не тот факт, что книги заканчиваются – и это наилучшая рекомендация, какую я могу дать. Вся книга – ровный, безмятежный, неприкрашенный рассказ о жизни и быте бродяг. При этом угол зрения весьма своеобычный. Не будь автор невероятно чутким и тонким поэтом, я объяснил бы необыкновенную безмятежность повествования чудовищной черствостью.

Допустим, продолжаю я с некоторым раздражением, но позвольте, он же не омар и не ящерица, чтобы о потерянной ноге писать словно об отброшенной клешне или хвосте, будто на следующем привале он отрастит новую! Случись такое со мной, глава несомненно начиналась бы словами: «И вот я подхожу к событию, в корне изменившему мою жизнь, погубившему <..> и т. д. и т. п.»

В книге мистера Дэвиса неожиданности, как и следует из их названия, случаются неожиданно и пугают читателя так, словно произошли на его глазах. К счастью, подобная трагедия произошла лишь однажды, полдюжины подобных эпизодов – и на книге появилась бы пометка «Не для чувствительных особ».

Везунчик наш супербродяга или неудачник – большой вопрос. Конечно, поэтический дар – величайший подарок Судьбы, но такой подарок редко играет на руку, гораздо чаще повисает непосильным бременем на шее и тянет в могилу. Конечно, ему повезло быть независимым при своих десяти шиллингах, достаточных для надежды и борьбы и недостаточных, чтобы придавить пятой мещанства, до срока заманить под венец или отдать в лапы врачей. Да… и чтобы починить зубы… и иметь запасную пару ботинок на случай дождя.

В чем-то ему ужасно не везло. Каждый наделенный воображением мальчишка в своих мечтах – злодей, грабящий и разоряющий во имя того величия, которое глядит на него с романтических страниц истории. Но не каждый попадается. К несчастью, мистер Дэвис не раз оказывался в полицейском участке, представал перед судьями и ранами своими исцелил наши прежние беззакония: мои и еще нескольких миллионов моих добропорядочных сограждан.

Ему кромешно не везло. Думая о его судьбе, я поневоле ощущаю свое нравственное превосходство, ибо в единственном случае, когда я мог оказаться за решеткой, полицейские не дали делу (о поджоге) ход. Мне повезло дважды: первое, я поджег имущество джентльмена, в котором развитое чувство юмора чудесным образом сочеталось с состраданием; второе, он отпустил меня, выслушав неполетам остроумную речь. Поразительно, как многое зависит от вмешательства или невмешательства полиции, хотя к вопросам морали это, разумеется, не имеет никакого отношения.

В своей неподражаемо скромной манере мистер Дэвис рассказывает читателю о том, как воровал, попрошайничал и пил. Что ж, мне тоже случалось воровать и попрошайничать, а то, что я не злоупотребляю, – лишь следствие разделения труда в семействе Шоу, некоторые члены которого пили за десятерых.

Однако приюты для нищих и судебные скамьи я всё же обходил стороной и сегодня читаю неудобные признания мистера Дэвиса – истинного поэта невзирания на лица и певца подобных приютов – с невыразимым чувством превосходства.

«Супербродяга» открыл мне еще и то, что всю жизнь я был рабом условностей. Стоит мне подумать, сколько лет я покорно гнул спину, в то время как мистер Дэвис, этот трубадур нашего времени, вольной птицей порхал с крыльца на крыльцо – сразу чувствую себя обманутым и лишенным естественного права на свободу.

И как жаль, что в самом начале литературного пути мне не встретился тот бродяга, который, словно Евангелист – Христианину[9], явился мистеру Дэвису в первый же день его американского пути пилигрима и уже на краю трудовой кабалы спас его: научил не заботиться о завтрашнем дне, научил просить (и дано будет), научил стучать (и отворят) и уберег от расхожего буржуазного заблуждения, будто для поездки на поезде необходим билет. Пусть каждый юноша, открывший эту книгу, накрепко усвоит преподанный в ней урок, и когда родители или опекуны начнут толкать его на путь самоотречения и изнурительного труда под предлогом, что нужно зарабатывать на хлеб, пусть вспомнит о радушных просторах Америки, где фермеры встречают каждого бродягу млеком и медом и готовы усыновить любого, кто хоть немного поэт.

А как много я почерпнул из этой книги о местах для ночлега! Мне всегда хотелось узнать, как путешествуют бедные, ведь ясно: даже те гостиницы, которые в Бедекере значатся как «скромные», не говоря о всяких рицах и метрополях, им не по карману. Где найти пристанище, если к вечеру осталось шесть пенсов? Читайте мистера Дэвиса. Он ответит, он научит.

Важно заметить, что автор не потакает буржуазным иллюзиям о мире бродяг. Он точно не вдохновлялся «Лавенгро» и не черпал свои познания из цыганских записок Теодора Уоттс-Дантона1[10]. Во всей «Автобиографии» нет ни слова о бродяжьей чести, наоборот, как утверждает автор, либо у вас в карманах ветер и потому ваша жизнь никому не интересна, либо уже этой ночью вас ограбит и убьет попутчик.

Бродяга мистера Дэвиса дерзок и изощрен, он знает жизнь и умеет держать себя в руках. Но за сход с орбиты и вольность от трудового предопределения он дорого платит: его гложет бесконечная забота, чем занять время, и не отпускает замешательство, что Сила жизни, которая находит занятия для других людей, оставляет его в стороне. Не поэтому ли мистер Дэвис отложил суму и взялся за перо, выкраивая средства для издания своих книг из восьми шиллингов в неделю. И это притом, какие невиданные возможности на нищенском поприще открывала потеря конечности!

Уильям Генри Дэвис – состоявшийся поэт.

Он уже не обивает пороги типографий и не торгует стихами вразнос, его публикуют, он получает прессу. Получает ли он материальную выгоду – осмелюсь усомниться. То, что «Губитель душ» и «Новые стихи» останутся в вечности, – сомнению не подлежит, другой вопрос, сумеет ли мистер Дэвис прожить, если что-нибудь случится с его восемью шиллингами в неделю. Не потому ли он и решился написать и издать свою биографию, тем самым укрепив репутацию «пишущего человека»? Его стихотворный дар отточен, но эта книга, изданная без купюр, избежавшая академического скальпеля коммерчески успешной словесности, достойна скрупулезного изучения за один лишь стиль.

Стиль настолько скромный, что сам себя не похвалит, а потому для привлечения внимания друзья и издатели нашего супербродяги рассудили подыскать трубача. Ради Уильяма Дэвиса-поэта трубачом согласился стать ваш покорный слуга. Но довольно, оттрубив в своей характерной манере, я откланиваюсь и уступаю подмостки автору.

Джордж Бернард Шоу

Автобиография супербродяги

Глава I

Детство

Я пришел на свет тридцать пять лет тому в трактире под названием «У Церкви», в городе Н., в графстве М. Трактир содержал мой дедушка, коренной корнец, морской капитан в отставке – пьяный ли, трезвый ли, дедушка не упускал возможности с гордостью поведать всякому о том, что является судовладельцем (упомянутым судном была маленькая шхуна). В то время почтовый пароход «Принц Уэльский» еще ходил между Н. и Бристолем, где жила бабушкина родня. Дело в том, что бабушка была родом из Сомерсета и часто ездила куда-то под Гластонбери к трем незамужним двоюродным сестрам, чей молодой родственник обрел некоторую популярность на сцене под именем Бродриб. Бабушка строжайше осуждала подмостки, так что, несомненно, дамы жестоко критиковали молодого человека и только ради кровного родства не записывали его в безнадежные грешники.

Мое первое воспоминание: мы с дедушкой и старшим братом идем в Бристоль на «Принце Уэльском», а потом еще и еще. Столь частыми поездками мы, по-видимому, были обязаны дружбе двух морских волков, так как дедушка неизменно принимал деятельное участие в навигации и отлучался с капитанского мостика только для того, чтобы освежиться в кают-компании.

В один из таких рейсов мы попали в жестокий шторм; под натиском ветра и волн «Принц Уэльский» угрожающе кренилась – как истинный потомок моряков, согласно морскому обычаю я называю корабль в женском роде, – стремясь обрести покой в пучине. Тогда старик помог капитану «Принца Уэльского», да так, что оправившись, пассажиры провозгласили дедушку спасителем их душ и возблагодарили за сохранность судна. Ничего удивительного, что в ту ночь мы возвращались домой необычайно долго: дедушка то и дело останавливался и нарушал тишину уснувшей улицы зычным гласом, обращенным ко всеобщему равнодушию:

– Да известно ли вам, кто идет?

Капитан Дэвис, судовладелец!

Не знаю, трепетала ли от грозного возгласа полиция или просто знала дедушку как почтенного человека с некоторыми особенностями, но даже я, несмотря на юные годы, вполне осознавал, что стражи порядка эскортируют бывшего капитана домой, словно лоток с яйцами – почтительно и крайне бережно.

Увы! Под старость лет «Принц Уэльский» совсем впала в детство. Ни с того ни с сего мешкала на открытой воде, словно назло приливу и сотне встречающих, собравшихся на мосту над пристанью. Ее кошки-мышки с приливами, непредсказуемые смены курса, внезапные появления в реке вслед за слухами о гибели быстро стали предметом пересудов по всему городу. В конце концов все настолько привыкли к ее сумасбродствам, что потеряли к ним всякий интерес: опоздала, но благополучно дошла – и слава Богу. Всем стало всё равно: дремлет ли она в тумане или уже вторые сутки отдыхает на илистой отмели; как бы она ни шла, она шла слишком осторожно, чтобы разбиться, и слишком медленно, чтобы рассекать волны, предоставляя им просто перекатываться мимо. Бежали годы, пока старушку не списали и не продали, швартовочное место опустело и пустует до сих пор. И сегодня, проходя по мосту, я с нежностью смотрю на осиротевший причал, вспоминая прошлое. После того как «Принц Уэльский», обвиненная в неподчинении капитану и экипажу, безалаберности и неисполнении долга, была отправлена на пенсию, ее капитан, разлученный с любимой, несколько месяцев промаялся на берегу и умер. Его любовь была крепка, но и ему было нечего возразить на обвинения против любимой, отбившейся от рук настолько, что и две дюжины лучших матросов не смогли бы вернуть ей прежнюю пунктуальность. Ходили слухи, что новые владельцы перевели ее в Средиземное море, и это, с учетом возраста, пошло бы ей на пользу, ведь Средиземное море – не Бристольский залив и пространства для маневров в нем хоть отбавляй.

Но, вероятно, всё это досужие домыслы, гнусная насмешка над старостью, ибо версия, слышанная мной от очевидца, гласит, что старушку отогнали в укромную заводь устья, где с нее бесцеремонно сняли железо, а деревянные части сожгли. Как бы то ни было, о корабле, еще несколько лет назад слывшем гордостью нашей реки, сегодня почти не вспоминают.

В отличие от тех, чье детство прошло в более семейной обстановке и кто перед сном пил какао или чай, я, рожденный в трактире, с ранних лет узнал вкус спиртного, то и дело получая пару капель пивного глинтвейна на сон грядущий. Поэтому, сколько с тех пор себя помню, стимул, чтобы выпить, мне требуется очень малый.

Наконец старики, устав и накопив некоторый капитал, зажили в свое удовольствие.

Отца я совсем не помню, после его смерти мать вышла замуж во второй раз, к большому огорчению стариков. Поскольку все их дети умерли, они предложили взять на воспитание трех внуков, то есть нас, на что мама сразу же согласилась, прекрасно понимая, что нам будет только лучше. Так мы начали жить вместе: дедушка, бабушка, я, мой слабоумный брат, сестра, горничная, собака, кошка, попугай, голубка и канарейка. Я часто вспоминаю о тех безоблачных днях и сожалею, что мертвым уже не услышать моих благодарностей – заслуженных и запоздалых.

Началась школа, в которую – злостный прогульщик – я ходил под конвоем горничной. Несмотря на маленький рост, я был физически развит и дрался так часто, что многие родные прочили мне будущее профессионального боксера. Второй дедушка и дяди по маминой линии были горячими поклонниками кулачных боев, в которых имели широкие познания, основанные на богатом личном опыте. Больше всего на свете их радовало, когда я приходил к ним с подбитым глазом или расквашенным носом – тогда они принимались самозабвенно учить меня маленьким хитростям борьбы против того, кто имеет преимущество в росте и весе. «Характер в нем, несомненно, есть, – сходились они. – Остальное приложится. Не было бы характера, не помог бы никакой опыт. А с таким характером сам черт ему не брат».

В городе я дрался без пиджака, за городом снимал и рубашку. По школе мы разгуливали эскадрой – десяток или полтора мальчишек, идущих в кильватере. Нет нужды говорить, кто был флагманом: отличный прыгун, я мастерски перемахивал канавы, что требовало предельного хладнокровия. За мной, чуть менее успешно, канаву перемахивали еще двое или трое; остальных, робко застывших у воды, мы вдохновляли издевками и шпильками.

Многих из них потом вытягивали за волосы и в таком состоянии отводили обратно в школу.

В итоге учительский (а дома и родительский) гнев обрушивался на самого грязного, то есть самого скромного и наименее виновного мальчика, который дольше всех решался на прыжок, снося град издевок. Даже удивительно, что при этом я неплохо учился и легко сдавал экзамены. В выпускном классе меня назначили капитаном школьной футбольной команды и удостоили высокого доверия стать хранителем мяча, которым я, однако, злоупотребил, втайне тренируясь с мальчишками из других школ, после чего Школьный Совет снял с меня полномочия хранителя, оставив при этом полномочия капитана. О, если бы я довольствовался этими невинными почестями и не искал других, гораздо более постыдных, всё сложилось бы как нельзя лучше и школьные годы можно было бы зачесть мне в заслугу.

Увы, именно в последний школьный год я сколотил шайку в составе шести человек, сплошь из отпрысков уважаемых и благополучных семейств. Наша тактика строилась на знании, что продавец снизойдет до подростков, лишь обслужив взрослых. Зайдя в магазин в самый наплыв посетителей, мы брали с полки какие-нибудь вещицы и делали вид, что внимательно рассматриваем их, тогда как сами поджидали благоприятную возможность их умыкнуть. Если к нам обращался продавец, мы с невинным видом узнавали цену и, получив ответ, незаметно исчезали. За нашу короткую, но гнусную карьеру я разжился невероятным количеством самых разных вещей, таких как краски, кисти, книги, флаконы духов, не говоря о конфетах и прочих кондитерских изделиях, которые нужно было поскорей утилизировать. Наша шайка терроризировала город целых шесть недель – вот что значит хорошо продуманная стратегия и проворство исполнителей. На мою девушку Мэгги, которая привыкла довольствоваться полевыми цветами, птичьими яйцами и (по праздникам) горстью-другой орехов, внезапно обрушился ливень ценных подарков, таких как разнообразные сумочки, карманные книги, флаконы духов, серебряные карандаши, не говоря о сотнях самых разнообразных конфет и пирожных, дававших фору творениям ее матери. Вновь и вновь Мэгги клялась в верности мне и заодно всем моим сообщникам. Те же не раз предостерегали меня от излишнего доверия к противоположному полу. В то время кто-то из них прочитал книгу, в которой героиня предала банду грабителей, и истово убеждал остальных, что душа противоположного пола – потемки, и потому доверия не заслуживает.

От воровства у себя дома я излечился волей случая, который тогда показался мне совершенно удивительным, ни больше ни меньше – вмешательством волшебных сил. Дело было так: бабушка, стоя ко мне спиной, готовила у плиты, над которой висело огромное зеркало. Решив, что лучшего случая для налета на сахарницу не представится, я, недолго думая, схватил внушительный кусок сахара, как вдруг старушка, глядя всё так же прямо перед собой, взвизгнула: «Куда?!» Честное слово, я не мог объяснить, как она узнала, и был так поражен, что отныне в ее присутствии вел себя исключительно честно. Даже когда она отдыхала в кресле, закрыв глаза и несомненно посапывая, мне уже не хватало мужества совершить нечто подобное. Однако на мою удаль вне дома этот случай никак не повлиял.

Однажды мы с лейтенантом[11] улизнули с уроков и пошли в город, где принялись претворять в жизнь состряпанные накануне планы. С привычным успехом совершив серию дерзких налетов на кондитерские, мы подняли ставки. Да только ящик сигар оказался крепким орешком: побросав трофеи, мы бежали из аптеки. Еще не отделавшись от испуга, мы решили отыграться на крупной бакалейной лавке и уже были в шаге от успеха, когда лейтенант выронил флакон духов, и, не обладая достаточной выдержкой, чтобы разыграть неловкость, опрометью бросился в открытую дверь.

Я тут же последовал за ним, догнал его и вырвался вперед. Но народ уже вовсю кричал «Держи вора!» – крик был так ужасен и так быстро летел вслед за нами, что ноги вмиг стали ватными и мы, одеревенев от ужаса, остановились. В пять минут нас схватили и отправили за решетку оплакивать загубленную фортуну.

Мы признались во всём, и вскоре вся наша шайка была арестована. Последовали обыски, в ходе которых наши буфеты, сундуки и письменные столы с выдвижными ящиками распрощались со множеством вещей, опознанных владельцами магазинов.

Мэгги по настоянию своей матери сдала в полицию несколько вещиц и дала показания, тем самым основательно подорвав мое доверие к своему полу уже в те юные годы.

Особенно горько осознавать, что все мы происходили из благополучных семейств. Я уверен, дедушка просил за меня и охотно заплатил бы необходимые двадцать или тридцать фунтов, чтобы спасти меня от порки. Увы! Судьи оказались непреклонными. Мы с лейтенантом получили по двенадцать ударов розгами, наши четыре сообщника, не взятые с поличным, – по шесть. И сегодня, не испытывая особых угрызений по поводу лихой юности, я корю себя за то, что был неблагодарным сыном.