Океан разбитых надежд (2026 edition: Кукольный дом)

— Ты даже не завтракала, — говорит он с упрёком.

— Я выпила кофе, — возражаю я.

— Ешь как мышонок... — усмехается Билли. — Или как крыса.

На секунду в его выражении проявляется что-то, объединяющее его с маминым, и от этого становится не по себе. Кажется, что её тень будет следовать за мной, куда бы я ни пошла. Внутри всё распирает от накопившейся обиды. Это тот же вывернутый наизнанку Хантингтон: где нет мамы, но есть Билли; есть свобода, но нет безопасности. Какое мне дело до свежего воздуха, если это та же клетка, но с другим надзирателем?

— Зато уж точно не как кабан, — огрызаюсь я.

Самодовольная улыбка пропадает с его лица, и в этот момент умолкает даже ветер. Я вижу, как поднимается его рука, словно в кино: пытаться увернуться от Билли всё равно что пытаться спастись от акулы, не умея плавать. Мне остаётся только подыгрывать, чтобы не испортить избитый сценарий. Совсем скоро я вернусь сюда вновь, чтобы поцеловать Билли и притвориться, что я случайно задела себя... например, тяпкой. Он по достоинству оценит мой бред и посоветует быть аккуратнее. Ненадолго наступит антракт, но всё повторится с точностью до минуты. Билли отвешивает мне резко и метко, так, что из головы вышибает последние мысли. Я вскрикиваю и хватаюсь за щеку двумя руками.

— Иди умойся, ты вся грязная, — цедит он сквозь зубы. Я медленно тру лицо, но жгучая боль, как будто лицо натёрли чили, не утихает. — И придержи язык за зубами, пока они у тебя ещё есть.

Стоя перед заплёванным зеркалом в ванной, я спрашиваю у отражения, чего я хотела добиться своим поведением. Птица умеет летать, но ей не выжить без клетки: кто-то должен её защищать. Если Билли от меня отвернётся, мне конец: остальные набросятся на меня, как на мясо. Ярко-красный след на щеке — лишь малая плата за то, чтобы казаться своей. Ведь все знают: я внучка директора детского дома, и доверять мне так же опасно, как и играть с огнём. Они по умолчанию ставят меня выше, но я не могу их в этом винить, потому что они с детства свыкаются с мыслью, что не нужны никому, кроме себя. И осознание, того что среди них открыто ходит чужой, ставит под сомнение сплочённость их маленького общества. Они выставят меня за дверь без объяснений, даже не представляя, сколько всего нас объединяет. Холодная вода скатывается по моим щекам, перемешиваясь со слезами. Кажется, что в целом мире нет ни одного уголка, который бы ощущался как дом. Настоящий дом, без всяких условий, где мне бы не пришлось сражаться за место под солнцем.

Я вздрагиваю от страха, когда позади неожиданно хлопает дверь.

— Извини, здесь было открыто, — кричит мне Люк из коридора.

Неужели опять?

Я чувствую странную смесь облегчения и напряжения, как будто случилось что-то, что не должно было случиться, что не прописано по сценарию. Жизнь никогда не идёт по сценарию, думаю я, но только не в моём случае. Перекрыв воду, я дёргаю за первое попавшееся полотенце и, приложив его к мокрой щеке, второпях вытираю слёзы.

— Всё в порядке. Я почти закончила.

Люк нерешительно приоткрывает дверь. Я бросаю полотенце в корзину для белья и уже хочу выйти, как сталкиваюсь с ним в дверном проёме: к моему удивлению, на нём нет ничего, кроме... штанов. В одной руке он держит скомканную футболку, а в другой — затасканное полотенце.

— Всё хорошо? — как-то обеспокоенно спрашивает он. Я опускаю глаза и стараюсь игнорировать заботу в его голосе, что оказывается сложнее, чем я рассчитывала. Что-то рядом с ним заставляет меня чувствовать себя лучше, несмотря на отдающую в челюсть боль.

— Да, — отвечаю я.

— А что на...?

— Тяпка, — вру я.

Я чувствую на себе взгляд Люка так же отчётливо, как если бы он меня касался. Пока он молчит, мне кажется, что он читает меня между строк.

— Будьте аккуратнее, — наконец, говорит он. — И зови, если понадобится помощь.

— Хорошо. Мы работаем в саду, ты не хочешь... присоединиться к остальным?

— С радостью, только схожу в душ. Помогал миссис Хью и не уследил, как убежало молоко, — объясняет Люк, демонстрируя мокрую футболку.

Миссис Хью попросила Люка помочь? Интересно...

— Она не любит, когда отвлекаются, — зачем-то говорю я.

Люк почёсывает затылок.

— Да, это я уже понял.

— Что ж, тогда я пойду?

— Ну, наверное. Увидимся в саду.

Я выхожу в коридор вместе с чувством чего-то упущенного и с неохотой закрываю за собой дверь. Абсолютно обычный разговор вдруг кажется мне каким-то незавершённым. Может, из-за слов, вставших в горле комом? Почему-то мне кажется, что, если немного подождать, Люк обязательно скажет мне что-то вдогонку. Но замок за моей спиной звонко щёлкает, и в ванной начинает приглушенно шуметь вода.

Весь оставшийся день Билли не отходит от меня ни на шаг, опасаясь, что я кому-нибудь расскажу о случившемся. Напрасно: если бы я была уверена, что кто-то готов мне помочь, то сделала бы это давным-давно. Но поезд ушёл, а может, никогда и не останавливался. Когда вечереет, а с реки начинает подниматься туман, я возвращаю перчатки в оранжерею и поднимаюсь к бабушке, чтобы отчитаться о проделанной работе. Боль в щеке, как и всегда, притупляется, и я почти не опасаюсь, что мой вид может вызвать вопросы. Бывали дни и похуже, подбадриваю я себя. Определённо хуже. Скрипя половицами, я, словно призрак, умело лавирую между дверными ковриками в темноте коридора. Интересно, есть ли здесь призраки, кроме меня? Электрик обязательно заменит проводку, но до этого ещё далеко. Нащупав дверную ручку, я вхожу внутрь и застаю бабушку у книжного шкафа. Из-за поднявшейся пыли и запаха старых страниц здесь уже нечем дышать.

— Мы закончили, — говорю я, откашливаясь.

— Да, я видела, — отвечает бабушка, не поворачиваясь. — Передай всем, что они молодцы.

— Да, конечно. Всё хорошо? Ты решила прибраться?

— Не совсем, — признаётся она. Я вопросительно изгибаю бровь и жду продолжения. — Кто-то был в кабинете и трогал мои вещи.

— В каком смысле? — удивляюсь я.

Бабушка поворачивается ко мне и поправляет очки.

— С полки исчезла книга. Что у тебя на щеке? — вдруг спрашивает она, и по спине пробегает дрожь.

— Ничего особенного, — отмахиваюсь я. — А что за книга?

— «Грозовой перевал».

Воспоминание о Люке сверкает в голове так же ярко, как молния. Я прикусываю губу от досады и признаюсь:

— Люк поднимался за ней вчера, пока ты беседовала с мистером и миссис Кларк. Я совершенно забыла тебе рассказать. Извини, — говорю я, выводя на ковре узоры носком обуви. Бабушка выглядит обескураженной, но не расстроенной.

— Всё в порядке. Люк часто берёт у меня книги, — она закрывает полки и садится за стол. — Он обычно читает в оранжерее в саду. Кстати, ей не помешала бы небольшая уборка. Не хочешь помочь с этим Люку?

— А он не справится сам? — с надеждой спрашиваю я.

— Дело не в нём. Не пойми меня неправильно, Кэтрин, — она осторожно передвигает высокую стопку бумаг, чтобы лучше меня видеть. — Тебе следует завести друзей... помимо Билли. Я вижу, что вы хорошо ладите, но вы же не можете проводить вместе дни напролёт?

Если ему будет угодно, думаю я. Между нами такие же безупречные отношения, как между кукловодом и его марионеткой.

— Ну, хорошо, — соглашаюсь я, помедлив. — Только предупреди Люка, ладно? Вдруг он будет против.

— Конечно, — говорит бабушка, глядя на меня поверх очков. — Он хороший парень, Кэтрин.

У меня столько же причин быть уверенной в нём, как и в любом обитателе детского дома. В глазах бабушки они — воплощение всего хорошего и антипод всего плохого, но это только потому, что она является абсолютным центром их мира. В каком-то смысле она всем здесь приходится бабушкой, вот только никого с ней не объединяют кровные узы. Чего нельзя сказать обо мне. Люк может быть хорошим парнем рядом с бабушкой, но совершенно жестоким рядом со мной, как, например, Билли. Хотя жестокость и Люк не вяжутся даже в одном предложении. Если честно, за все наши короткие встречи у меня ни разу не возникало желания закончить их как можно скорее — скорее наоборот... И это явно дурной знак. Не знаю, как, но Люк просто обезоруживает своей... добротой? Она сочится из него, как солнечный свет.

— Не сомневаюсь, — отвечаю я после долгой паузы. — Ну, тогда до завтра?

— Спокойной ночи, Кэтрин. Не засиживайся допоздна.

Глава 4

Кафетерий и кухня находятся справа от главной лестницы, поэтому запах еды разносится по коридорам быстрее, чем миссис Хью успевает закончить готовить. Раньше здесь располагались цеха швейной фабрики, поэтому это самые просторные помещения в приюте. Из широких окон открывается отличный вид на окрестности и просёлочную дорогу, ведущую в Хантингтон и другие города поблизости. Но из-за того, что здесь проходит всего один автобусный маршрут, а Йорк и Манчестер пользуются у туристов намного большим спросом, здесь никогда не бывает шумно. Наоборот, даже на кухне, где могли бы разместиться целых десять поваров, всё работает спокойно и слаженно благодаря чуткому руководству миссис Хью. Она организовала всё так, что сама кухня помогает ей готовить. Миссис Хью вообще редко просит о помощи — и ещё реже реально в ней нуждается; но бабушка настояла, чтобы я спускалась сюда перед завтраком и выполняла любую работу, какую бы она мне ни поручила. Я никогда не была против и считала это полезной практикой: в Хантингтоне я почти не готовила, хотя всегда питала слабость к вкусной еде. Но сегодня всё совершенно иначе: сколько бы миссис Хью ни рассказывала про ножи с вилками, которые я вообще-то обожаю путать местами, когда сервирую стол, я постоянно возвращаюсь к мыслям о Люке.

Вернее, к нашей совместной уборке в оранжерее.

— Всё поняла? — переспрашивает Хью.

Я поднимаю на неё растерянные глаза, и она догадывается, что я снова прослушала..

— Ты, наверное, не выспалась, — предполагает она, и я быстро-быстро киваю. — Тогда беги. Завтра позанимаемся.

Не веря своей удаче, я наскоро принимаю душ, мысленно благодаря миссис Хью, и пулей вылетаю на улицу. Цветы как будто просят, чтобы их кто-нибудь нарисовал. Судя по прогнозу, солнце не собирается прекращать баловать минимум до обеда. Такая погода как нельзя лучше подходит для долгих прогулок вдоль Ривер Фосс. Несмотря на то, что она давно поросла камышами, в округе всё ещё нет ничего более живописного. А какие там деревья!.. Даже в нашем саду не найти таких крон. Примерно в двадцати метрах от берега, там, где только начинается спуск, расположилась стеклянная оранжерея. Теперь, когда внутри всё заросло зелёными лозами, её и вовсе можно не заметить на фоне лесополосы. Она и сама как сказочный лес: повсюду трава, цветы, паутина и... конечно же, швейные машинки. Стеллажи заполнены ими вперемешку с садовыми принадлежностями до самого потолка. По углам расставлены инструменты, ещё влажные после вчерашней мойки. Подперев дверь кирпичиком, я прохожу внутрь, где меня уже заждался Люк. Вальяжно закинув ногу на ногу на старом диване и зажевав колосок, он неторопливо листает свой «Грозовой перевал».

— Даже спрашивать не буду, почему ты здесь сидишь, — я промакиваю лоб бумажной салфеткой.

— А почему бы мне здесь не сидеть? — весело интересуется он, откладывая книгу.

— Температура перевалила за сто1[1], — я указываю на висящий у входа термометр.

— Не волнуйся, я постоянно так делаю.

И вовсе я не волнуюсь — мне просто интересно, как ему удаётся сидеть в такой духоте.

— Это до первого теплового удара, — отвечаю я, снова вытирая лоб. Осторожно перешагнув через пустые цветочные горшки, я распахиваю окна и обмякаю на сквозняке. И как тут работать, когда на улице такая жара? А работы здесь пруд пруди: и полки протереть, и растения полить, и кусты подравнять. Люку, в отличие от меня, кажется, и вправду не жарко. Встав с дивана и разгладив футболку, он спрашивает:

— С чего начнём?

— Польём цветы, если они ещё живы, — решительно говорю я, пробираясь назад к диванчику. — Лейки должны быть где-то...

— Там, — опережает меня Люк.

— Похоже, ты тут дольше, чем я думала.

Юркнув в щель между стеллажами, он достаёт две жёлтых пластмассовых лейки.

— Сначала схожу за водой, а потом приступим, хорошо?

— Ты спускаешься к Ривер Фосс? — неожиданно спрашиваю я.

Люк смотрит на меня с прищуром, пытаясь угадать мои намерения.

— Да, а что?

— Можно мне... с тобой?

Возникшая из неоткуда неловкость почти заставляет меня взять свои слова назад, но Люк неожиданно соглашается.

От волнения и духоты кружится голова. Ощущение запретности усиливается с каждым шагом, сделанным рядом с ним в сторону Ривер Фосс. Когда я оборачиваюсь, то с облегчением осознаю, что оранжерея осталась далеко позади. А это значит, что мы здесь одни. Наши шаги растворяются в резвом журчании Ривер Фосс. Кажется, здесь ещё никогда не дышалось так легко. Прохлада с реки приятно оседает на коже. Мне с трудом верится в мир, в котором цветёт река, плывут облака и... существует Люк. Мы с ним определённо из разных миров, но, может, когда-нибудь пересечёмся? Передав мне одну лейку, он осторожно спускается к воде, которая, тем не менее, выкатывает небольшую волну на его штанину. Я не могу удержаться от смеха.

— Как водичка?

— Прохладная, — деловито замечает Люк.

— Здесь хорошо, — мечтательно продолжаю я.

С тобой.

Вдруг Люк переводит на меня серьёзный взгляд, и я начинаю торопливо искать, за что бы зацепиться глазами.

— Давай вторую лейку, — говорит он. — Ну что, за работу?

Я разворачиваюсь к тропинке, стараясь не сильно выдавать своё разочарование, и решительно шагаю вперёд. Кажется, что я готова простоять там целую вечность, так и глядя на Люка и вдыхая сладкий запах реки. Глядя на Люка... Никогда раньше не замечала медовый отлив на его волосах, появляющийся на солнце. Почему он свёл брови? Почему вдруг стал так серьёзен? Запнувшись о кочку, я случайно выплёскиваю часть воды прямо на свои джинсы. Люк догоняет меня и аккуратно берёт мою лейку в свободную руку.

— Ты не перегрелась? — спрашивает он.

— Нет, — отвечаю я, привыкая к странной лёгкости в руках. — Просто... немного поторопилась.

— Тогда не придержишь мне дверь в оранжерею?

— Да, хорошо.

Я снова подпираю её кирпичиком, и, поставив лейки у входа, мы с Люком плюхаемся на диванчик, поднимая тучу пыли. Задувающий с улицы ветер разгоняет застоявшийся воздух, но тепло, исходящее от Люка, продолжает обжигать мою кожу. Он словно палящее солнце, заточённое в стеклянные стены. Почему он так вежлив со мной? Почему он заботится обо мне, даже когда я об этом не прошу? И главное, почему рядом с ним мне так хорошо?

— Хочешь что-то сказать? — спрашивает Люк, хватая ртом воздух.

— Нет, — вру я, хотя в голове вращаются тысячи незаданных вопросов.

— Тогда приступим?

Я заставляю себя посмотреть на полумёртвые цветы.

— А тебе не кажется, что наши лейки для этого не подходят?

— Сейчас найдём другую, — говорит Люк, направляясь к стеллажу с инструментами. Образовавшаяся без него пустота ощущается как бездонная пропасть. «Грозовой перевал» проваливается между подушек. — Как тебе эта? Кажется, это лейка Лиззи и Зои.

Я устало поднимаю глаза.

— Девочки тоже занимаются оранжереей?

— Было дело... Мы быстро наведём здесь порядок, — набрав воды в лейку поменьше, он передаёт её мне. — За мной розы, а за тобой?..

— Фиалки.

— По рукам, — соглашается Люк и прячется за кустами роз.

Кажется, что, сколько бы шагов я ни сделала, я не становлюсь дальше от него ни на метр. Я неосознанно слежу за движением его тени, скользящей по каменной кладке, отмечая, когда она становится ближе и когда почти исчезает. Вскоре из-за кустов начинает доноситься ритмичное чиканье ножниц. Ветер сдувает обрезанные листья — и слова с моих губ, которые я отчаянно пытаюсь подобрать странному чувству в груди. Когда мы заканчиваем с цветами, Люк выходит в центр оранжереи, подёргивая за мокрую от пота футболку, и на несколько секунд задерживает на мне взгляд.

— Кто займётся верхними полками? — спрашивает он.

Я смотрю на спускающиеся с потолка лозы.

— Тот, кто выше.

— Не одолжишь маленькую лейку?

А что, большой никак? Почему-то эта глупая мысль вместе с видом его мокрой штанины заставляет меня улыбаться.

— Что смешного? — театрально хмурится Люк.

— Не бери в голову.

Взяв мою лейку, Люк с огорчением обнаруживает, что вода в ней почти закончилась.

— А в большой ещё что-то осталось?

— Я набирала оттуда воду несколько раз, — говорю я. — Наверное, тоже нет.

— Тогда снова на Ривер Фосс?

— Давай, — соглашаюсь я. — Только в этот раз наберём одну, чтобы не было тяжело.

— Идёт.

Когда мы оказываемся на улице, голос Билли раздаётся как гром среди ясного неба.

— Далеко собрались?

Прислонившись спиной к оранжерее, он переводит злобный взгляд с меня на Люка и сплёвывает в цветы. Я набираюсь смелости и отвечаю:

— Набрать воды. Миссис Лонг попросила убраться в оранжерее и полить все растения.

— Вот пусть он и убирается, раз ему там так нравится, — говорит Билли, как будто Люк ничего не слышит. — Понял, Люк? Иди-иди.

Мне становится стыдно за то, с каким пренебрежением он произносит его имя. Это звучит как зашифрованное оскорбление, которое, тем не менее, очевидно для всех вокруг. Но Люк выглядит так, словно пропускает это мимо ушей. Переложив лейку в другую ладонь, он разворачивается и молча уходит в сторону Ривер Фосс. Проводив его взглядом, Билли поворачивается ко мне и хмурит брови.

— Что за фигня, Кэт?

Я сглатываю.

— Не понимаю, о чём ты.

— Не понимаю о чём ты, — передразнивает он меня. И когда только руки успели так запотеть? И почему голова кружится, как после карусели? — Всё ты понимаешь. Это что за шуры-муры? Вертишься вокруг него, как собачка, третий день подряд. Думаешь, я ничего не замечаю?

— Я ничего не думаю, Билли.

— Оно и видно, — произносит он с наслаждением. Каждое его слово проникает под кожу, словно нож. — С Лиззи и Зои не пробовала общаться? Уверен, вам будет о чём поговорить.

Билли кладёт руку на мою талию и так резко притягивает к себе, что я теряю равновесие. Я успеваю только краем глаза заметить, как полная до краёв металлическая лейка взлетает вверх и переворачивается у него прямо над головой. Билли вскрикивает от неожиданности и отталкивает меня в сторону. Вода хлёстко бьёт его по щекам, заставляя сморщиться от холода. От его громкого крика мне даже хочется закрыть уши.

— Ты как? — спрашивает Люк, подбежав ко мне. — Можешь идти?

Он опускается на корточки и наскоро осматривает моё лицо. Его глаза ещё никогда не были так близко: глубокие, как Тихий океан, но полные спокойствия, как Ривер Фосс в зимнюю стужу. Я могу только медленно тонуть в них, позволяя спокойствию окутывать меня с ног до головы. Люк берёт меня под локти и ставит на ноги решительно, но осторожно. Я осознаю, что не могу пошевелиться от шока. Билли выглядит так, будто собирается лопнуть от злости. Там, где Люк перевернул над ним лейку, теперь виднеется огромная лужа.

— Пойдём, тебе нужно отдохнуть.

— Ничего не перепутали, голубки? — бросает вслед Билли.

Люк замечает струящиеся по моим щекам слёзы быстрее меня.

— Не слушай его, — он проводит большим пальцем по моему лицу. — Он бил тебя?

«Нет, дурачок, он бил тебя?», — хочется спросить мне, но в горле стоит ком. Я растираю по лицу слёзы — кожа нестерпимо горит! — и заставляю себя снова поднять глаза. Каждое прикосновение Билли оборачивается пыткой, но с Люком всё по-другому: в каждом движении чувствуется беззвучное уважение, как будто он трогает меня, а не свою собственность. Мне хочется прижать его ладонь к щеке так крепко, чтобы он никогда её не снимал. Хочется держаться за неё, как за спасательный круг.

— Кэтрин? — обеспокоенно переспрашивает Люк.

— Я в порядке, — почти шёпотом говорю я. В голове вертится столько мыслей, что я и не знаю, что сказать. Иногда мне кажется, что лучше промолчать. — Спасибо.

Глава 5

Я знала, что Билли готовил западню, но не могла это доказать. Внутреннее чутьё подсказывало, что вокруг стало слишком небезопасно. Мокрый до нитки, Билли выглядел так, будто его с головой окунули в омут, который он разводил здесь долгие годы, и ему, конечно, это не понравилось. Я могу представить испытанное им унижение так же отчётливо, как собственное — ведь это именно то, что он заставлял меня чувствовать рядом с собой. Но если мне ещё хватало кротости — или страха — не проявлять гнев, то Билли точно не станет терпеть. Пойти против него значит пойти против короля, готового подавить восстание любой ценой. Ночь напролёт я почти инстинктивно прислушивалась к каждому шороху, доносившемуся из коридора, ожидая ответного удара. Даже не вызывает сомнений, что я рано или поздно под него попаду. Месть обещает быть неожиданной и изощрённой.

Когда я просыпаюсь от входящего вызова, голова раскалывается от боли. Солнце стоит так высоко, что я почти наверняка пропустила завтрак, а значит, снова подвела миссис Хью. Уткнувшись лицом в подушку, я притворяюсь, что ничего не слышу, но сна как назло ни в одном глазу. С тяжёлым сердцем перевернувшись на другой бок, я тянусь к жужжащему на тумбочке телефону и принимаю звонок, даже не взглянув на экран.

— Да?

— Почему ты снова заставляешь меня ждать? — шипит на другом конце мама.

Проглотив злость вместо утреннего кофе, я делаю глубокий вдох и отвечаю:

— Прости, плохо спала. Что-то случилось?

— Вообще-то да. Тебе предложили контракт, — я покрепче берусь за трубку. — Будешь сниматься для рекламы верхней одежды. Если проявишь себя с лучшей стороны, станешь лицом кампании следующего сезона. Пробный показ сегодня, — подчёркивает она.

— Сегодня? — переспрашиваю я. — Я же...

— Я заеду за тобой через час. Будь готова.

Я киваю, будто мама стоит передо мной. Прижав телефон к уху плечом, я достаю из тумбочки первую попавшуюся резинку и собираю волосы в неаккуратный пучок.

— Хорошо. Брать с собой вещи?

— Можешь оставить у бабушки. Сможешь вернуться уже послезавтра. До встречи, — говорит она и отключается.

Вместе с этим что-то обрывается у меня в груди. Я чувствую себя так, как будто избежала виселицы, но подставила Люка. Сиюминутное облегчение сменяется беспокойством: что он подумает, когда увидит меня, садящейся в мамину машину? Решит ли он, что я испугалась? Что бросила его отдуваться за двоих? Вместе с тем я не могу не признать, что перспектива провести выходные в ожидании мести кажется мне менее радужной, чем в Хантингтоне, пусть и под пристальным контролем мамы. От этой мысли на душе скребут кошки.

Мои размышления прерывает топот не менее десяти ног, несущихся вниз по большой лестнице. Напялив брошенные у двери кеды, я торопливо выхожу в коридор и спускаюсь на шум. Но то, что я вижу у лестницы, заставляет меня замереть в оцепенении. Я не успеваю толком понять, что происходит, как снизу раздаётся удар. Затем ещё один. И ещё. Когда Билли поворачивается ко мне со свежим синяком под глазом, земля уходит у меня из-под ног. Люк корчится от боли в дверном проёме общей гостиной, пока остальные толпятся вокруг, как на цирковом представлении. Повиснув на скрипучих перилах, Луис и Джейкоб кричат что-то Билли, пока он готовится к следующему удару. Билли пыхтит, как паровоз. Проследив за его взглядом, они оборачиваются на меня и как-то подозрительно умолкают. Когда огромный кулак снова поднимается в воздух, в голове наконец раздаётся щелчок. Я бросаюсь на Билли, грубо расталкивая ребят локтями, хватаюсь за его футболку и со всей силы дёргаю на себя. До уха доносится треск разорвавшихся швов.