Любовь твоя стала ядом

Харун разжимает пальцы и отступает. Я шарахаюсь от него в сторону, словно от прокаженного. Он идет к машине и, забравшись внутрь, заводит мотор. Я отскакиваю ровно в тот момент, когда его танк с громкой пробуксовкой проносится мимо.

Слова мужчины гремят в ушах, вызывая дикий ужас. Лишь после того, как он исчезает из виду, я прихожу в себя. Взгляд падает на асфальт – коробка от игрушечного домика превратилась в лепешку. Я подхожу к ней и, присев на корточки, пытаюсь собрать розовые обломки.

Внутренности скручивает от боли. Слезы смешиваются с каплями дождя. Ублюдок проехался по игрушке так же, как и трактор по его приказу сровнял с землей мой дом десять лет назад…

Глава 12

Десять лет назад.

Я сижу у печки и разглядываю танцующие языки пламени. Протягиваю руки вперед, пытаясь согреться. Целый день дедушка колол дрова, а я носила их из сада в сарай и аккуратно складывала.

В маленькую тесную комнату, в которой мы все уживаемся в холодное время года, входит бабушка. Она что-то ворчит себе под нос. Я настолько привыкла, что уже не обращаю внимание на ее слова. Ей никогда не нужна веская причина для недовольства – достаточно моего появления на свет.

– Диана! Где ты опять витаешь? Как не от мира сего, честное слово.

– Что такое, бабуль? – Я устало поднимаю на нее глаза.

Подставляю руки ближе к огню. Я продрогла настолько сильно, что тепло никак не проникает в тело. Вот если бы у меня были перчатки… 

– От матери твоей, говорю, ни слуха, ни духа. Обещала еще на прошлой неделе приехать! Где ее черти носят?

– Приедет, бабуль, – смиренно отвечаю я. – С работы, наверное, не отпускают…

Мама – единственный человек, дарящий мне тепло и заботу. Она может не появляться неделями и месяцами, я давно смирилась с этим, но не переставала ждать ее. Когда мама приезжала в последний раз – пообещала, что заберет меня жить в город после того, как я окончу школу.

Она выглядела счастливой как никогда. Даже бабушка заметила и пыталась выведать, не появился ли у нее кто. Не при мне, конечно. Это я услышала случайно.

– Приехать-то приедет! Только скорее бы, денег совсем не осталось, – продолжает бабушка ворчать. – Давай вставай, девочка, хватит штаны просиживать! Ставь на огонь суп да чай. Дед скоро придет.

Я поднимаюсь, морща нос. Стоит только вспомнить вчерашний суп, как мне становится плохо. В нем макароны так разбухли… 

Не успеваю пройти и пары шагов, как слышу шум и громкие крики, доносящиеся со двора. Вопросительно смотрю на бабушку, которая резко замолкает и вслушивается в голоса.

– Ох, не к добру это, Диана… Не к добру…

– Я посмотрю, что там, – бросаю ей и выбегаю на улицу.

Первое, что замечаю – огромная машина, похожая на трактор. Свет ее фонарей слепит, и мне приходится зажмуриться. Она громко кряхтит.

Мне страшно. Хочу зажать уши руками, чтобы не слышать этого жуткого звука. Я прячусь в тени, осматриваясь вокруг. Недалеко от меня стоит какая-то женщина.

– Убирайтесь! Убирайтесь вон с моей земли! – злобно кричит она дедушке.

Его морщинистое лицо искажено страхом. Он стоит перед ней с опущенной головой и нервно сжимает в руках свою шапку.

Я узнаю в женщине – Амалию Малик, хозяйку особняка, в который мы ходили убираться с мамой. Она выглядит так же эффектно, как и в нашу первую встречу. На ней красное длинное пальто и черный берет.

– Что случилось, Амалия? – раздается звенящий голос бабушки. Опираясь на трость, она двигается в сторону женщины. – Ты с ума сошла? Что за представление? Почему ты кричишь на Назима?

Поджав губы и наградив бабушку надменным взглядом, Амалия не удостаивает ее ответом. Она разворачивается в сторону громоздкой машины и, шагая на высоких каблуках, дает указание водителю:

– В доме больше никого нет. Сносите чертову хижину! Сравняйте ее с землей, чтобы и камня не осталось от этого убожества!

Машина кряхтит еще громче, чем раньше, и подъезжает к нашему дому. Из моей груди вырывается испуганный крик. Я бросаюсь вперед и преграждаю дорогу восседающему в кабинке водителю.

– Что вы делаете?! Остановитесь! – кричу, жестикулируя. Я не вижу лица мужчины, яркие фары слепят глаза. – Остановитесь! Пожалуйста!

Я не могу позволить снести наш дом. Мы останемся на улице. Денег не хватает даже на продукты. 

– Прекратите! Прошу вас, – продолжаю отчаянно кричать.

Внезапно чьи-то сильные руки хватают меня сзади и оттаскивают в сторону, освобождая путь машине.

– Успокойся! – кто-то угрожающе шипит мне на ухо. – Попробуй только рыпнуться!

– Нет! Нет… Как же так…

Я беспомощно бьюсь в кольце чужих рук. Они сдавливают мою талию, словно питон, удерживающий жертву.

– Отпустите! Мне нужно остановить их! Мне нужно помешать… – продолжаю жалкие попытки освободиться, будто испуганный дикий зверек.

Грозная машина приближается к дому и наносит первый сокрушительный удар своим ковшом. Мое тело содрогается так, словно я оказалась на месте разлетевшейся в стороны крыши.

– Не-е-е-ет! – вырывается из горла.

Мой душераздирающий крик смешивается с карканьем воронов, взлетающих с ближайших деревьев, и бабушкиным плачем. Я поворачиваюсь и смотрю на нее. Ее лицо залито слезами, трость валяется на земле.

Бабушка бьет себя по ногам, беспомощно наблюдая, как трактор сносит дом. Дедушка неподвижно стоит рядом с ней. Его взгляд остекленевший, неживой.

Раздается грохот – крыша проседает, рухнув на землю. В воздухе поднимается толстый слой пыли. Она проникает в мой рот и нос, оседает в горле и легких.

– Что… Что вы наделали… – произношу, кашляя и задыхаясь. – Там наша одежда… В-все наши вещи! Позвольте забрать хотя бы их, – бормочу в отчаянии.

Я дергаюсь, вновь пытаясь вырваться из капкана. Но тело вплотную прижато к чьей-то каменной груди. У меня не получается даже обернуться, чтобы узнать, кто этот человек. Машина продолжает орудовать, разламывая стены под мои истошные крики.

Я ищу глазами женщину, учинившую этот хаос. Амалия Малик стоит и наблюдает со злорадной ухмылкой, как рушатся стены дома. Ее красивое лицо выглядит безобразно и зловеще. Что мы ей сделали? Почему она так поступает? 

Происходящее кажется мне нереальным. Дурной, кошмарный сон… Я скоро проснусь! Проснусь и все закончится… Невольно зажмуриваюсь, но когда открываю глаза – вижу, что от нашего дома ничего не осталось.

Обломки и руины… Мама сойдет с ума, когда приедет и узнает, что произошло… Если бы она была здесь, то не позволила бы этому случиться! Нашла бы способ остановить их…  

– Мамочка… Мама… – вырывается из моих потрескавшихся от криков губ.

Удерживающий меня человек резко ослабляет хватку. От неожиданности я падаю и ударяюсь о землю. Оборачиваюсь, превозмогая боль, и сквозь пелену слез смотрю на своего пленителя…

Застываю в ужасе, когда узнаю одного из близнецов, которых я встретила несколько лет назад. Он изменился – стал выше, шире в плечах. Одет во все черное, а в его взгляде, направленном на меня, читается ненависть и отвращение.

– Почему? – мне едва удается разлепить онемевшие губы.

Растерянно бегаю глазами по его лицу, пытаясь найти ответ. Слышу, как бабушка, причитая, проходит мимо меня в сторону дома. Вернее, к тому, что от него осталось…

Парень брезгливо усмехается и приседает на корточки рядом со мной. Словно я грязь под его ногами… 

– За что? Почему вы так поступили с нами? – спрашиваю, когда наши взгляды вновь схлестываются.

Он заносит руку и, цепляясь пальцами за мои скулы, заставляет приблизиться.

– Твоя мать была шлюхой моего отца, вот почему! – с отвращением выплевывает парень. – Они попали в аварию и разбились.

Мои глаза расширяются, сердце сжимается в горошину.

– Нет. Нет… – Я не могу даже покачать головой в знак протеста, настолько сильно он сдавливает мое лицо. – Ты врешь! Ты все врешь… Что с моей мамой? Что с ней?!

Меня будто толкнули в ледяную прорубь, и я стремительно приближаюсь ко дну. Тону в отчаянии и страхе. Начинаю задыхаться, кожа покрывается ледяной коркой… Теперь пальцы, что с силой впиваются в мои скулы, кажутся обжигающе–горячими.

– Они оба погибли. Во всем виновата твоя продажная мамаша! Если бы она не имела привычки отсасывать в машине, этого бы не произошло! – Его слова как кислота разъедают мои нервы.

Я закрываю глаза. Мне еще никогда не доводилось слышать таких грязных слов. Тошнота и горечь подступают к горлу. Хочется кричать, что это ложь. Но голосовые связки не подчиняются.

 Мама, мама, мама, мама, мама…

– Убирайтесь с нашей земли! Катитесь отсюда как можно дальше! И если я еще раз встречу кого-то из вас, то обещаю… – Он останавливается, будто что-то мешает ему договорить, и с ненавистью смотрит прямо на меня.

– Моя мама не могла умереть… Она не могла… – бормочу бессвязно, словно не замечая его угроз. – Ты врешь… Зачем? Зачем ты врешь?

Его хватка ослабевает, губы искажаются в кривой улыбке. Я стараюсь сдержать слезы, обжигающие глазницы, но одна из них прорывается и скользит по лицу. Парень проводит большим пальцем по моей скуле, ловит прозрачную каплю и беспощадно размазывает ее по щеке.

– Уверен, когда ты вырастешь – станешь такой же шлюшкой и подстилкой, как твоя мать, – снова стискивая пальцами мои скулы и наклонившись ближе, произносит он жестко. – Блядство у тебя в крови.

Парень резко отстраняется и отталкивает меня с такой силой, что я падаю на землю спиной. Он выпрямляется и демонстративно перешагивает через меня.

– У вас есть пара часов. Чтобы к утру и духа вашего здесь не было!

Я ошарашенно смотрю на его удаляющуюся спину. Слезы от обиды и унижения застилают глаза и льются по щекам, как проливной дождь. Злюсь на себя за то, что не в силах дать отпор. Постоять за родных людей… За маму.

Смахиваю влагу с лица и, собравшись, встаю на ноги. Иду вслед за парнем, намереваясь узнать побольше о том, что произошло. Он подходит к Амалии Малик и уводит ее к машине, припаркованной у разрушенной калитки.

Я хочу броситься к ним – не могу позволить этим людям так просто уехать. Пусть расскажут, где моя мама! Где мне искать ее? Если она действительно умерла, нам нужно забрать тело… Нужно похоронить маму…

Собственные мысли вызывают волну ужаса и паники. Как я могла подумать, что мама умерла? 

– Постойте! – Я прибавляю шагу, несмотря на боль и жжение в ногах. Опускаю глаза и вижу порванные на коленях джинсы и кровоточащие ссадины. – Постойте! Где моя мама? Где она?!

Но меня не слышат или делают вид. Я упрямо иду за ними, но застываю, когда вижу, как парень помогает Амалии Малик сесть в машину. Затем замечаю второго близнеца, сидящего на капоте автомобиля. Его взгляд ничего не выражает. Словно происходящее – обычное дело и вовсе его не касается.

Он внимательно наблюдает за мной до тех пор, пока к нему не подходит близнец. Они о чем-то переговариваются, но разделяющее нас расстояние мешает услышать их. Я не осмеливаюсь подойти ближе. Парень, сидевший на капоте, приподнимается.

Близнецы стоят и смотрят в мою сторону, затем на разрушенный дом позади меня. Я сжимаю руки в кулак. Впервые в жизни из нутра поднимается незнакомое мне ранее чувство… Всепоглощающая и жгучая ненависть к близнецам.

Только я не знаю, кого из них ненавижу сильнее. Того, кто бросил мне в лицо грязные слова и отшвырнул на землю, словно сломанную куклу… Или того, кто равнодушно наблюдал все это время за происходящим?

– Ненавижу вас! – не сдержавшись, выкрикиваю от всего сердца. – Ненавижу!

Парень в черном угрожающе надвигается на меня, но второй перехватывает его за предплечье и не дает пройти. Он что-то говорит своему брату и кивает на машину, в которой сидит Амалия Малик.

Испепеляя меня взглядом еще пару секунд, они разворачиваются и садятся в салон автомобиля. Заводят мотор и уезжают… А я остаюсь на месте, среди обломков нашего разрушенного дома. Я стою и задыхаюсь от осознания, что больше никогда не увижу маму.

Ее больше нет… Она никогда не вернется домой… И дома больше нет. Эти люди разрушили не только его, но и всю мою жизнь!

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я оглядываюсь, чтобы отыскать бабушку и деда. Замечаю дедушку, стоящего на коленях у развалин, и подбегаю к нему. Его морщинистое лицо залито слезами и исказилось от горя.

– Сельви, моя Сельви, Сельви, – он повторяет имя моей мамы.

Упав рядом с ним, я обнимаю его за шею.

– Дедушка… Этот парень сказал, что мамы больше нет… Что она умерла, – всхлипывая, говорю ему и поднимаю глаза на приблизившуюся к нам бабушку, – Это ведь неправда? Он сказал… Сказал, что мама была вместе с его отцом… Сказал, что…

Я замолкаю, не в силах повторить грязных слов парня. Его обвинений. Моя мама не такая! Она бы никогда не связалась с женатым мужчиной!

Бабушка молчит, поджав губы. Когда мне начинает казаться, что ответа не последует, она произносит с трясущимся подбородком:

– Твоя мать окончательно растоптала нас, Диана! Не оставила нашей семье ни капли чести. Сначала нагуляла тебя неизвестно от кого, а теперь померла в объятиях чужого мужа…

Слова бабушки, как тысяча осколков пронзают мое сердце, окончательно разбивая его вдребезги. В подкорках сознания всплывает воспоминание из детства.

Я училась в первом классе. На уроке мы обсуждали профессии отцов. Очередь дошла до меня, но я не смогла ничего ответить. А мой одноклассник сказал: «У нее нет папы. Моя бабушка говорит, что мама Дианы нагуляла ее». 

Учительница побледнела и быстро перевела тему разговора. Тогда я поняла, что не такая, как другие дети. У всех есть папа, а у меня его нет…

Вернувшись со школы растерянной и взволнованной, я впервые спросила у мамы:

– Мам, а кто мой папа? Почему он не живет с нами?

Мама сидела на стуле у окна и штопала носки деда. От неожиданности она уколола палец иголкой. В уголках ее глаз выступили слезы, но ни одна капля не скатилась. Бросив свое занятие, мама подсела ко мне на кровать, взяла за руку и ответила:

– Твой отец, он… Он… обманул меня, Диана. – Мама смотрела на меня, но ее глаза были затуманены, мыслями она была где-то далеко, – Я встретила его, когда хотела начать жизнь сначала и покончить с призраками прошлого… Позволила твоему отцу ухаживать за мной и подпустила слишком близко. Я уже носила под сердцем тебя, когда выяснилось, что он женат. Твой отец не живет с нами, потому что у него другая семья, моя дорогая. Ты ему не нужна.

Я возвращаюсь в реальность и смотрю на бабушку сквозь слезы. Ничего не отвечаю ей. Неизвестность завтрашнего дня страшит и пугает. В голове вертятся миллионы вопросов.

Где мы теперь будем жить? Что с нами станет? Мама правда умерла? А если это ошибка? Вдруг в машине была вовсе не она? 

Я слышу краем уха, как бабушка говорит, что мы остаемся ночевать здесь.

– Добраться до села по темноте не получится, да и сил у нас на это нет.

Я опускаюсь на холодную землю, чувствуя пронзительную боль в голове и душе. Не могу дышать. Мне кажется, будто тонны бетона сковали плечи. Дикий панический страх все нарастает и нарастает. Он полностью поглощает меня, забирая в беспамятную темноту.

Я прихожу в себя и замечаю, что уже рассвело. Мы уснули прямо на обломках дома. Встаю и зову бабушку. Она тихо ворчит, но все же поднимается с земли.

– Дедушка, просыпайся. – Я толкаю лежащего на боку деда, но он не реагирует.

Трясу его за плечо сильнее. Безрезультатно. Затем еще раз и еще…

– Погоди ты. – Бабушка подходит к нам. – Назим, ты чего это мне удумал? – Она переворачивает деда на спину.

Я вижу его посиневшее лицо, безжизненные глаза, и с моих губ срывается громкий, пронзительный крик.

– Бе-ги, Диа-на! Бе-ги в село! Зови на помощь! – кряхтит бабушка, продолжая трясти дедушку. – Не вздумай умирать, Назим! Не вздумай умирать…

Я бросаюсь выполнять ее поручение – бегу в село, не разбирая дороги. Слезы то и дело застилают глаза, из-за них я постоянно падаю и спотыкаюсь.

Разбиваю колени и ладони в кровь, но добираюсь до села. Стучу во все двери. Я плачу, кричу, пытаясь объяснить заспанным в домах людям, что произошло. Умоляю их помочь дедушке.

Все происходит как в тумане, и я словно впадаю в ускоренную временную петлю. Мою жизнь ставят на быструю перемотку. Минуты и часы превращаются в дни и ночи. Сочувствующие лица людей, шепот за спиной, соболезнования – все звучит единым гулом и меркнет блеклым пятном в глазах.

Единственное, что я запоминаю, как тело деда опускают в холодную, сырую землю, а мы с бабушкой стоим у его могилы и прощаемся. Ее определяют в дом престарелых, а меня отправляют в столицу в приют для девочек.

После я еду в микроавтобусе с социальными работниками. Смотрю на длинную дорогу, на деревья, поля и горы, на города, которые мы проезжаем. Чувствую лишь пустоту в душе.