Дивный новый мир. Истории духа Коломны, кривой утки, инопланетной расы 456 и другие

— Да, я тоже знаю об этом, — подал голос старейшина. — Ему привиделся Оками, который сказал: «Ты смешал грязь со священным. Пока не очистишься молитвой, будешь жить в своих нечистотах».

Почтеннейшие мужчины деревни одобрительно загудели.

— Оками гневается на нас. На всех.

— Гора бросает слова, но их уносит ветер.

Старшина поднял ладонь.

— Какие ещё новости?

— Сошёл с ума один охотник. Его хижина стоит возле ущелья. Он нарушил закон: ставил капканы, убил много животных. Так много, что не всё успел собрать. — Самый молодой из собравшихся вскочил, его трясло. — Оками увидел трупы животных, загнал охотника на скалу, позвал волков. Они окружили скалу и всю ночь выли.

Выговорившись, молодой рухнул на циновку. Вытер пот со лба.

— Браконьер услышал то, что обычно не слышал: предсмертные крики зверей, плач детёнышей по матерям. — Подвёл итог старейшина. — Он испытал ужас жертвы — боль от железной пасти.

— Ему Оками сказал: «Ты думал, лес немой? Слушай боль леса. Может быть, он простит тебя тишиной».

— А помните валуны, оголившие глину у источника? Волк нашёл того, кто сбросил их. Теперь отравитель воды живёт в мёртвом мире. Не чувствует вкуса еды, теплоты солнца, прохладу дождя, свежесть ветра. Мир для него стал мёртвым и плоским. «Поживи там, где нет жизни» — это слова Оками.

— А разве Оками может говорить? — неуверенно спросил лекарь и, увидев осуждающие глаза мужей Совета, прикрыл рот ладонью.

* * *

Расходились за полночь. Поразились тяжёлой тишине.

Ночь была на редкость чёрной, как изнанка нутра преступника. В воздухе витала порождённая грязью, жестокостью и ядом людей усталость природы. Она не хотела быть соучастником их падения.

— Пора! — Оками несколько раз ударил раздвоенным хвостом по валуну.

По небу заметались яркие сполохи, звёзды камнепадом заскользили на землю, оранжевая молния разделила пространство на две половины. В трещину полетели прозрачные причудливые деревья, искажённые хижины, скальные камни.

Оками снова и снова бил хвостом по священному камню, высекая ужасающие картины разрушения, разбрасывал по небу семена событий гроздями.

Люди упали на землю, прикрывая головы руками, прощались с жизнью.

Ливень ударил по распластанным телам, по крышам хижин. Казалось, что с неба падают булыжники, а не крупные капли.

Внезапно всё прекратилось.

Огромная луна одобрительно осветила разрушения.

С крыш домов слетела кора, зимой выдерживающая толщу снега. Вода проникла в жилища, подтопив пол, вспучив циновки.

Плакали дети. Стонали женщины.

— Это не наказание! Это предупреждение! — закричала Азуми. — Он говорит, нужно уходить!

Старейшина посмотрел на девушку и ничего не сказал. Не может Оками говорить через неё… почти ребёнка.

* * *

На рассвете гончар поклонился хижине и всей деревне, впрягся в повозку, гружённую инструментом. Мать и старшие дети несли на плечах палки с узелками пожитков.

Азуми с уважением смотрела на отца, поверившего ей.

Между тенями деревьями скользил Белый Волк, следуя за ними вдоль дороги. Его дыхание сливалось с порывами ветра.

Азуми не видела его, но чувствовала. Она разговаривала с ним через любовь к кедрам, через нежное прикосновение к цветам. Она шептала ему слова благодарности, наклоняясь к траве.

Перед подъёмом отец и братья выдохлись и остановились. Оками вышел из кустов, лапой отстранил мужчин и покатил повозку. Семья еле успевала за ним. Азуми держалась за Волка и улыбалась. Или только она видела его? Это было не важно.

Позади раздался грохот, словно небо упало и разбилось на множество кусков. Они оглянулись. К небу поднималась пыльная туча.

— Оползень… Не все успели уйти… — Гончар упал на колени. — Люди для горы что муравьи, не выполняющие Порядок вещей.

* * *

Азуми открыла глаза. Она сидела, прислонившись к остывающему валуну. На плече покоилась голова мужа.

— Мы уснули? — она толкнула его локтем.

Сатоши потянулся, прищурился на заходящее солнце.

— Воздух какой! Давно я так сладко не спал.

Жена держала на ладони глиняный колокольчик.

— Целый нашла? — Сатоши вскочил и протянул руку Азуми.

— Здесь нельзя вгрызаться в горы… — она встала, не поднимая глаз на мужа. — Нельзя. Оками не разрешает. Слышишь его шёпот? Он уходит. И больше никогда не появится, чтобы спасти нас.

— Как знать… Как знать… — губы Сатоши изогнулись в улыбке, глаза стали голубыми, как будто впитали мудрость горного воздуха.

Анна Росси.

НИНОЧКА

Весной семнадцатого года Харбин всё ещё жил своим размеренным порядком. По Большой улице ездили извозчики, в русских лавках торговали привычным товаром — мукой, керосином, чаем в жестяных банках, — и только иногда в газетах, в разговорах проскальзывало что-то тревожное, чего никто пока не хотел высказывать вслух.

Ниночка и Валя шли в гимназию через Новый город. Утро было ясное, холодное, под ботиками скрипел иней, трубы железнодорожных мастерских вовсю чадили. В переулке лаяла собака, на ветру со скрипом покачивалась вывеска на двух языках «Чай-Кофей-Пирожки», полукровка Лидия Ли раскладывала на прилавке ароматные паровые булочки бао. Харбин просыпался.

Валя недовольно дёрнула ручку ранца, от чего тот комично подскочил в воздух, и пожаловалась:

— Опять эти логарифмы. Кому они нужны?

— Мне нравится, — сказала Ниночка. — Там хотя бы всё чётко и по правилам.

Она шла легко, почти не чувствуя холода. Алексей обещал зайти сегодня после лекций, и от одной этой мысли всё вокруг казалось ярче — и утреннее небо, и дым над крышами, и даже знакомые вывески магазинов.

— Слышали? — навстречу попалась соседская барышня, Ольга Павловна, в модной широкополой шляпке и жакете, отороченном соболиным мехом. Она была известной светской сплетницей.

— Танцовщица наша Ираида Оксаковская приняла предложение от зажиточного маньчжура, а тот помолвку расторг. — Приблизившись к девушкам, Ольга Павловна понизила голос. — Говорят, она в обморок упала прямо в кабаре.

— Ах, это ужасно, — сочувственно протянула Валя.

Нина наморщила носик, не припоминая, кто это.

— Они зимой с родителями бежали с Дальнего Востока, — разъяснила Валя подруге. — Потом те умерли от тифа, а Ираида выжила. Теперь китайская полиция грозится выслать её обратно, как одинокую женщину.

— Ужасно-то ужасно, но что поделать — времена такие, — вздохнула Ольга Павловна. — Ей не кривляться на сцене надо, а обратиться в Лигу русских женщин.

— Так то в Шанхае. — Валя сокрушённо покачала головой, но Ольга Павловна, стуча каблучками по мёрзлой земле, уже спешила дальше по своим делам.

— Бедняжка. Представляешь, всё уже готово, и вдруг…

— Не думаю, что с нами такое случится, — сказала Ниночка тихо.

— С тобой точно нет, — пробормотала Валя. — Твой Алексей слишком серьёзный. Если уж решит, так решит.

Ниночка улыбнулась и отвернулась, чтобы подруга не заметила, что её щёки вспыхнули. Она вспомнила, как они познакомились с Алексеем полгода назад. Это было в октябре, у ворот Политехнического института. Валин двоюродный брат учился там же и как раз попросил сестру передать приятелю чертежи. Ниночка пошла за компанию.

Она сразу выделила Алексея среди группы сверстников, которые что-то горячо обсуждали. Когда Валя окликнула его, он обернулся и посмотрел сразу на Нину. Их взгляды встретились, и Ниночка ощутила, как что-то щёлкнуло внутри. Он был высоким, с правильными чертами лица, тёмными внимательными глазами. Валя представила их, Алексей снял фуражку и поклонился так учтиво, что Ниночка смутилась.

На обратном пути она была так рассеянна, что споткнулась и уронила книги. Алексей, который вызвался проводить девушек до дома, помог собрать томики с мостовой. «Белинский? — удивился он. — Вы интересуетесь критикой?» Ниночка призналась, что читает по заданному списку. Он засмеялся, и с того дня стал караулить её у гимназии.

Валя что-то говорила про вчерашний урок истории, но Ниночка слушала вполуха, думая о том, как Алексей в прошлый раз стоял у ворот гимназии, высокий и серьёзный, и как он снял фуражку при виде неё. Как говорил о своих планах стать инженером, строить мосты и дороги. «Россия нуждается в людях дела, — сказал он тогда. — В тех, кто создаёт, а не разрушает». Ниночка кивала, не вполне понимая, о чём он, но ей нравилось, как горели его глаза, когда он говорил о будущем.

Валя вдруг остановилась и наклонилась.

— Смотри, — сказала она, поднимая с мостовой смятую бумажку. Это была листовка, на которой расплывались от влаги неровно напечатанные строки. Валя начала читать вслух: «Закатъ Имперiи…»

— Фу, Валя. — Ниночка взяла подругу под руку. — Что ещё за глупости?

— Это не глупости, — возразила та, вглядываясь в текст. — Тут про Петроград… И отречение царя…

Мимо них с криками и хохотом пронеслась ватага кадетов без фуражек, у некоторых из них были красные повязки на рукавах. Из-за угла показались двое китайских полицейских в синих куртках с воротниками-стойками, вооружённые бамбуковыми палками.

Один из юнцов выкрикнул:

— Чечуны! — и лихо присвистнул. — Тикаем!

Кадеты бросились врассыпную, а полицейские устремились за ними в погоню. По мостовой застучали сапоги, прохожие шарахались в стороны. Юн Ван, торговец китайской лапшой, выглянул из лавки и тут же спрятался обратно.

Ниночка вздрогнула, девушки быстро опустили глаза и ускорили шаг. Листовка выскользнула из Валиных пальцев и снова упала в грязь, где её тут же затоптали спешащие мимо прохожие.

Мысли Ниночки привычно вернулись к Алексею, как он на неё вчера посмотрел, прощаясь у дома.

— Ты меня вообще слушаешь? — Валя обиженно ткнула подругу локтем.

— Слушаю-слушаю, — поспешно кивнула Нина, хотя понятия не имела, о чём Валя толкует.

— Врёшь. Опять о нём думаешь.

Ниночка рассмеялась и не стала отрицать.

Реальная гимназия помещалась в двухэтажном кирпичном здании напротив почтамта. Мальчики и девочки учились вместе, но на переменах старались держаться порознь — так было принято.

Девушки разделись в общей гардеробной, где пахло влажной одеждой и нафталином. Нина повесила пальто на крючок и поправила ленту в волосах перед овальным зеркалом. Ей хотелось выглядеть привлекательной для Алексея. Однажды он сказал, что ей идёт голубой цвет, и она выпросила у матери синюю бархатную ленту, под цвет глаз. Она кокетливо улыбнулась своему отражению, повернула голову — то так, то эдак, чтобы лента заблестела в тусклом свете.

Валя тем временем уже болтала со старшими гимназистами. Те, стоя полукругом и понизив голоса, передавали друг другу газету. Ниночка заметила крупный заголовок «Отъ Временнаго Правительства» и не стала вчитываться.

Валя вернулась к подруге побледневшая.

— Государь… — прошептала она. — Говорят, он…

Ниночка резко подняла глаза.

— Не говори так, — тихо, но твёрдо сказала она. — Этого не может быть.

Будто льдинка скользнула под ложечкой, и Нина наскоро перекрестилась.

— Пойдём уже в класс, а то опоздаем.

Валя глубоко вздохнула, будто спроваживая наваждение, и улыбнулась:

— Твой Алексей сегодня точно придёт?

— Обещал.

— Вот увидишь, сегодня он что-нибудь да скажет.

Ниночка почувствовала, как сердце забилось сильнее, но промолчала.

Ей хотелось верить в это — сегодня что-то случится, что-то переменится между ними. Они знали друг друга уже полгода, Алексей приходил к воротам гимназии, провожал её до дома, познакомился с родителями, говорил о занятиях, об институте, о будущем. Но никогда ни слова о том главном, что, казалось Ниночке, должно было прозвучать вот-вот. Ведь скоро, очень скоро она оканчивает гимназию — выпускной не за горами.

Учебный день начался с урока математики. Анна Львовна, строгая дама в тёмном платье с белым воротничком, вошла в класс и оглядела притихших гимназистов.

— К доске пойдёт… — она посмотрела в журнал, — Синягина.

Ниночка встала, оправила юбку и подошла к учительнице. Мел холодил пальцы, на доске уже был выписан пример — логарифмическое уравнение.

— Решайте, — коротко сказала Анна Львовна и поправила пенсне на носу.

Ниночка взялась за дело споро. Цифры складывались послушно, правила всплывали в памяти сами собой. Она любила математику за её логику и предсказуемость.

— Верно, — похвалила Анна Львовна, когда Ниночка закончила. — Вы у меня лучшая ученица, садитесь.

Ниночка вернулась за парту. Валя наклонилась к подруге и прошептала:

— Какая ты умница. Я бы ни за что не решила.

Анна Львовна продолжила урок, но Ниночка заметила, что учительница то и дело поглядывает в окно, будто ожидает чего-то. Рука её слегка дрожала, когда она записывала новые формулы на доске.

На перемене девочки столпились у окна в коридоре. Внизу, по улице, прошла строевым шагом группа студентов.

— Смотрите, смотрите, — зашептала одна из старшеклассниц. — Это из Политехнического. Говорят, там уже митинги начались.

— Какие митинги? — не поняла Ниночка, встревожившись за Алексея.

— Ну как же. — Девица посмотрела на неё с укоризной. — Большевистские!

Ниночка вгляделась в лица проходящих, но не увидела среди них Алексея и отвернулась от окна. Ей не хотелось слушать пустые домыслы.

На уроке закона Божьего отец Михаил говорил о смирении и терпении. Его голос звучал размеренно, убаюкивающе. На стене над кафедрой висел портрет государя. Николай II взирал на учащихся строго и с достоинством, как всегда. В классе пахло мелом, воском и ладаном. Отец Михаил принёс с собой кадило, как делал иногда по большим праздникам, хотя сегодня праздника не было.

Ниночка старательно переписывала цитату из Евангелия, выводя буквы ровным почерком, но думала о том, как Алексей в прошлый раз взял её под руку, помогая перейти через лужу. Всего короткое прикосновение, но она будто всё ещё ощущала его.

За окном по КВЖД медленно прополз военный состав. Сначала послышался нарастающий гул, затем скрежет колёс, и голос отца Михаила на миг утонул в этом грохоте. Класс будто вздрогнул. Портрет государя качнулся и едва слышно стукнулся рамой о стену. Отец Михаил вовремя придержал его рукой, чтобы тот не упал, и наспех перекрестился. Пальцы его дрожали.

Валя поёжилась и наклонилась к Ниночке:

— В Сибирь едут…

Ниночка кивнула рассеянно, ей не было дела до этих вагонов. Она смотрела на часы над грифельной доской и считала минуты до конца занятий. Ещё два урока — французский и словесность. А потом… потом свидание.

Отец Михаил попытался продолжить, но в голосе его появилась некая надломленность:

— …и сказано в Писании: блаженны кроткие, ибо они наследуют землю…

Кто-то из девочек всхлипнул. Отец Михаил замолчал, поправил рясу и перекрестился снова.

На французском мадам Дюбуа, обычно строгая и собранная, путалась в русских словах. Она задала спряжение глаголов и села за учительский стол, уткнувшись в роман. Класс притих. Девочки переглядывались, но никто не решался нарушить тишину.

Ниночка машинально записывала в тетрадь: je suis, tu es, il est… Буквы скакали по разлинованной бумаге. Она воображала о том, что скажет ей Алексей сегодня, как улыбнётся при виде её, как похвалит ленту в причёске.

Мадам Дюбуа вдруг захлопнула роман и отложила его в сторону. От резкого движения перьевая ручка покатилась по столу и упала на пол с тихим щелчком. Учительница даже не шелохнулась, а по её щеке скатилась слеза.

— Mademoiselle… — робко начала одна из учениц.

— Silence, — прошептала мадам Дюбуа. — Молчать.

За минуту до окончания урока в класс заглянул директор. Представительный и дородный Карл Иванович, носивший бакенбарды по моде прошлого века, выглядел мрачно. Его набрякшие веки под кустистыми седыми бровями почти полностью скрыли колкие серые глаза.

— Урок словесности отменяется, — объявил он хрипло. — Константин Андреевич захворал. Можете быть свободны.

Класс оживился. Девочки зашушукались, радуясь неожиданному подарку фортуны, но тут староста Женя Порфирова объявила:

— Собираемся в актовом зале и тихо делаем домашнюю работу.

Ниночка с Валей переглянулись, но спорить не стали. К тому же до встречи с Алексеем оставался целый час.

Когда прозвенел последний звонок, Валя потянула Ниночку за рукав:

— Пойдём уже, а то он устанет ждать.

Ниночка, стараясь не выдать своего волнения, серьёзно собрала тетради. В гардеробной она снова подошла к зеркалу, поправила ленту в третий раз. Валя стояла рядом, застёгивая пальто.

— Ты сегодня особенно хороша, — сказала она. — Он точно не удержится.

Ниночка улыбнулась, но сердце у неё колотилось, словно внутри нёсся по рельсам поезд, и ей казалось, этот стук слышат все вокруг.

Они вышли на крыльцо. Холодный воздух ударил в лицо. Ниночка огляделась и сразу увидела его. Алексей стоял у ворот — высокий, в институтской тужурке с эмблемой Харбинского политехнического института, с портфелем под мышкой. Увидев Ниночку, он снял фуражку и улыбнулся, неловко, но тепло. Валя многозначительно прикусила губу и отошла в сторону, делая вид, что разглядывает афишу на столбе. Там извещали о гастролях Шанхайского балета под руководством Элирова.

— Здравствуйте, Нина, — сказал Алексей с характерным раскатистым «р». — Не замёрзли?

— Нет, что вы. Совсем нет.

Они пошли по проспекту, не торопясь. Алексей рассказывал о занятиях — о новом курсе по сопротивлению материалов, о том, что их группу отправят летом на практику к северу от Цицикара.

— Там будем работать на строительстве метеостанции.

Ниночка слушала, кивала, ловила каждое слово. Ей нравилось, как он говорил — уверенно, обстоятельно. Но она чувствовала, что сегодня Алексей волнуется. По тому, как он переминался с ноги на ногу, когда останавливался, по тому, как снимал и снова надевал фуражку.

Когда они проходили мимо кондитерской Морозова, Ниночка невольно загляделась на пирожные с кремом, эклеры и торты, которые красовались в витрине.

— Да что это я, — спохватился Алексей. — Хотите зайдём? Угощу вас сладостями, я, должно быть, вконец утомил вас своими разговорами.

— Нет, спасибо, — поспешно ответила Ниночка. — Я… не хочу.

На самом деле она просто боялась, что от волнения не сможет проглотить ни кусочка. Они свернули на боковую аллею, где было тише и стройными рядами росли тополя. Их ветки были ещё голые, но с набухшими почками. Под ногами хрустел подтаявший снег.

Навстречу попался знакомый Алексея, взлохмаченный долговязый студент с алыми пятнами на щеках. Они обменялись быстрым рукопожатием:

— Сегодня вечером, как обычно. Придёшь?

Алексей сухо кивнул, и они попрощались. Студент хотел было что-то сказать вдогонку, но, окинув взглядом Ниночку, осёкся и передумал. Её кавалер заметил это и побледнел, сжал ручку портфеля так, что костяшки пальцев побелели, и на мгновение прикрыл глаза. Он хочет что-то сказать, подумала Ниночка. Сейчас скажет.

Алексей вдруг остановился. Посмотрел на неё серьёзно.

— Ниночка, — сказал он тихо. — Вы понимаете, что скоро всё изменится?

Сердце её ёкнуло. Она подняла на него глаза, и ей вдруг показалось, что сейчас — сейчас он скажет то самое, что она так долго ждала. Что между ними всё изменится. Что он просит её руки.

— Я… — она запнулась, чувствуя, как краска заливает лицо. — Я не боюсь перемен.

Алексей молчал. Смотрел на неё странно, будто хотел что-то сказать и не мог. Пауза затянулась. Ниночка ждала, затаив дыхание. Голые ветви тополей покачивались и шелестели на ветру, неподалёку у берегов Сунгари кричали чайки.

— Вы читали газеты? — спросил он наконец.

Она моргнула. Газеты?

— Нет, — растерянно ответила Нина, стараясь не показать разочарования. — Папенька не позволяет.

— Николай отрёкся от престола, — сказал Алексей с нажимом, глядя куда-то поверх неё. — Говорят, он уже не в столице. Понимаете, Ниночка? Это… это конец. Точнее начало нового мира.

Он умолк. Далеко, на станции гудел паровоз. Протяжно, тоскливо.

— И нас это тоже коснётся, — продолжил Алексей твёрже. — Здесь, в Харбине.

Ниночка молчала. Она вдруг поняла, что он говорит совсем о другом. И то лёгкое, возвышенное чувство, которое окрыляло её весь день, вдруг сменилось тяжёлым и неловким.

Алексей Амурский.

КОНТАКТ

Сирена взвыла, задребезжало стекло в раме, звякнуло, ударило по нервам, разделив туманное дождливое утро на до и после. Моя смена уже закончилась, и мы просто сидели разговаривали с Александром. Услышав вой сирены, я выскочил на улицу, посмотрел в сторону месторождения, где надрывался ревун, и обомлел. В нос ударил запах сырой нефти. Между зданиями промысла шевелилась чёрная с рыжеватым оттенком масса. Густая, как смола, она стекала вдоль строений, оплетая их. Из неё тянулись щупальца, поблёскивая на тусклом солнце. Они ползли по стенам, заглядывали в окна, шарили по дверям, пытаясь их открыть, ощупывали воздух.

Я метнулся обратно в операторную.

— Сань, бросай всё! Заводи машину! Бери только самое нужное!

— Что случилось?

— Нефть и на нашем месторождении взбесилась. Давай не рассиживайся, я за документами, и сразу прорываться в город будем.

Выскочив на улицу, спрыгнул с ростверка и в пять прыжков я оказался у жилого модуля. Распахнув рывком дверь, вбежал в комнату, схватил рюкзак. Десять лет вахты научили меня все вещи складывать в свою сумку, а не развешивать в комнате. Не прошло и десяти секунд, как я вновь оказался на улице. Но… На мгновенье я застыл на месте. В утренней дымке увидел удаляющиеся красные огни машины.

— Евгенич! Подожди меня! — крикнул я, побежал за ней со скоростью, с которой никогда не бегал. Но машина уже скрылась за поворотом. Сбивая дыхание, я крикнул ей вслед: — Александр, стой! Скотина!

Несколько щупалец посмотрело в мою сторону, и нефть начала медленно двигаться к электростанции. От надвигающейся опасности мысли стремительно искали выход: «По дороге вперёд я не успею убежать от приближающейся нефти, тем более там за углом дорога ведёт вплотную к месторождению. Слева озеро, справа промысел — значит, спасение только одно: бежать назад, через электростанции и дальше в тайгу».

Через несколько минут я был уже далеко в лесу. Остановился отдышаться. Воздуха не хватало. Переведя дух, быстрым шагом пошёл дальше от месторождения вдоль озера. Быстроту шагу придавал резкий запах углеводородов. Обогнув озеро, вышел к воде с противоположной стороны. Последний раз взглянул на ГПЭС7: над контейнерами с генераторами уже извивались в разные стороны щупальца. Электростанция отключилась, видать, клапаны на трубопроводе топливного газа закрылись по сигналам аварийного отключения — превышение уровня паров нефтепродуктов. Наступила зловещая тишина, непривычная и пугающая. Присмотревшись, я обратил внимание, как растекающаяся нефть приблизилась к воде, стала вливаться в озеро. «Оно же может плавать!» Развернувшись, я вновь побежал вглубь леса. Остановился только через часа два непрерывного бега. Повалился на влажный ягель, сил стоять совсем не было. Мелкий дождь моросил, омывая раскрасневшееся лицо.

Глядя в серое свинцовое небо с поднимающимися ватными жилками густого тумана, я представлял, что смотрю в бесконечность. На душе было паршиво. «Как Переценко мог бросить меня? Конечно, я замечал за ним трусость, но это уже можно назвать предательством — бросить друга на верную гибель».

— Сволочь, — сквозь стиснутые зубы процедил я, а затем что было сил крикнул ввысь: — Сволочь!

Мрачные мысли о предательстве отвлекали от главного. Мне же нужно было выжить в тайге. Время приближалось к полудню, зажужжали комары — значит, потеплело. Есть хотелось жутко, я ведь не успел даже позавтракать. Полежав с полчаса, услышал, как в желудке заурчало. Тяжело поднялся — всё-таки носиться по лесу без тренировок выдержит не всякий.