Дивный новый мир. Истории духа Коломны, кривой утки, инопланетной расы 456 и другие

Она терпеливо посматривала на Владимира — чего ей ждать от него: заберёт ли боль или дырку от пули оставит. Глядя на гарпун, Володя размышлял, как раненая Щука, страдая годами, металась в водах и продолжала отравлять всё вокруг.

Воздух сжался в ожидании. Пришло время говорить, проявить понимание, показать действие, бабушкины сказки проснулись у Володи. Бросить гарпун в воду — Щуку оскорбит, полагалось вернуть с почтением. Преодолевая волнение, он посмотрел вниз, ища взгляда Хозяйки реки.

— Брат, что ты делаешь? — донёсся приглушённо-испуганный возглас Влада, рука с ружьём бессильно опустилась.

Белый как полотно, он стоял в лодке и видел, как Владимир застрял по пояс в чёрно-фиолетовой хляби, рискуя утонуть. Инстинкт требовал вытащить брата немедленно, но животный, первобытный ужас перед угрозой в воде пригвоздил Владислава к лодке. Арбачан не издал ни звука. Он лишь снял с головы старую шапку и замер, глаза были прикованы к парню. Это был знак высшего внимания с его стороны. Ритуал начался.

Кость обжигала ладони странным, сухим жаром, Владимир поднял гарпун перед собой, как чашу, на уровне сердца. С чистыми и ясными мыслями он неслышно прошептал как заклинание: «Я не беру, а возвращаю твою собственность и боль. Признаю силу и законы Духа. Прими моё понимание и уважение к тебе».

Владимир наклонился, касаясь лбом гладкой кости, и разжал пальцы. Гарпун замер на мгновение у поверхности, как на стеклянной полке, а потом острием вниз начал медленно погружаться.

Из лодки донёсся сдавленный стон Влада, рухнув на дно лодки от переутомления, он просто сидел, тяжело дыша, не в силах осознать того, что видел. В этот же миг вся старица вздохнула. Владимир почувствовал лёгкость в ногах и со всей мощи рванул ногу вверх, но мог не стараться, его оковы разорвались, а от усердия он отпрянул назад и упал спиной на кочку.

Тень Щуки изменилась, контуры обрели плоть, зрачки в глазах сузились в вертикальные щели, в них появилось внимание: не дружелюбное и не враждебное, они смотрели с одобрением. Володя улыбнулся и увидел, как в ответ Щука оскалилась, обнажая сотни колючих зубов в пасти; хлопнув по воде гигантским хвостом, она нырнула в глубину. Больше её мужчины не видели.

И тут, когда Владимир попытался подняться, тишину разорвал надрывный плач. Опять. Словно кто с ним прощался. Он поднял голову и увидел Утку, но теперь совсем рядом от себя. Всё это время она куталась в тумане и ждала своё время. Уйди, только и успел подумать Володя, пытаясь отползти подальше от неё. Но Утопленница приближалась, протягивая бесконечно длинные пальцы к его груди.

Арбачан с Владиславом начали шуметь, выкрикивать слова, бить вёслами по воде. Утка напряглась, на секунду удержала в воздухе руку, это дало шанс Володе зацепиться за корягу и приподняться.

— Двигайся-двигайся. Давай, — орал Арбачан.

Но унизанные тиной кости уже дотянулись до Владимира. Он почувствовал давление на грудь, лёгкий толчок и замер. Послышался всплеск чего-то тяжёлого у ног.

— Брат, уйди наконец, — истошно надрывался Владислав.

Призрак Утки дрогнул и прозвучал чуть слышно:

— Встретимся… жди… вернусь… — Звук угасал вместе с её силуэтом. Он соединился с лиловым туманом, а после, заклубившись в бледную дымку, скрылся в облаках.

Всё ещё находясь в шоке от мёртвого прикосновения, Владимир опустил голову вниз: у ног лежала небольшая дивная коробочка. Он подобрал изящную вещицу — фиолетовую, с сиреневыми разводами и перламутровым блеском. Это была старинная табакерка.

— Не бери, не трогай, — кричал Арбачан. — Плохая штука.

Но было поздно, Володя уже спрятал находку в карман.

Вода вокруг успокоилась, ил начал оседать, очищая залив. На дне, где раньше была тёмная жижа, он с интересом увидел чистый жёлтый песок, а среди него множество камней причудливых форм. Но это были не камни.

Первый луч рассвета, пробивший хмурое небо, упал в воду и зажёг их. Они вспыхнули тусклым, золотым светом. Это были необычного вида куски благородного металла — «камень самород», так называли их в Российской империи. Золото Кара-Иття, воплощение общей с братом мечты, лежало здесь у него под ногами, как обычная галька.

У Владимира перехватило дыхание. Он мог набрать полные карманы, прямо сейчас. Это была не жила, а россыпь, лёгкая добыча, как подарок. Рука потянулась вниз, но он передумал, понял — это не дар, но ещё испытание. Дух воды забрал боль, показал богатство и теперь дразнит — ты достоин, бери, но плата будет отдельно. Он медленно выпрямился, убирая руку. Его договор должен остаться чистым, без обмена боли на золото. Щука следила.

— Что там? — всматриваясь в воду, крикнул Владислав. — Брат, что видишь?

— Песок, — громко ответил Владимир. — Чистый речной песок на дне.

Он сделал шаг, и нога ощутила плотный грунт между небольшими сияющими самородками. Наступая на них, Владимир не забыл грёзы о богатстве, он выходил из этого места живым и безгрешным. Он верил, что потом золото станет его, но при иных обстоятельствах.

Арбачан медленно надел шапку. Его лицо не выразило ни одобрения, ни облегчения, но пронзительные глаза задержались там, где поблёскивало отражение фантастических очертаний. Он всё видел, и незаметный кивок говорил о признании.

— Выходи. Щука взяла своё, услышала, что хотела, и решение твоё увидела.

Преодолев всё, Владимир не сломался, и тайга узнала его в лицо. Без опасений он подошёл к лодке и окоченевшими руками ухватился за борт. Тишина уступила место звукам. В камышах хлопнула крыльями перепуганная утка, живая и настоящая, с высокой сосны раздался ритмичный стук дятла. Природа оживала.

Братья улыбнулись друг другу и дружно повернули лодку к заимке, где в огромном мире тайги их ждал островок человеческого тепла. Они уверенно плыли к своему новому дому и размышляли о скором походе за золотом…

Елена Гулкова.

БЕЛЫЙ ШЁПОТ ГОР

— Он опять на меня смотрит… — прошептала Азуми, вцепившись в руку мужа и сдерживая крик. — Глаза светятся… Как два кусочка разбитой луны.

Она сдёрнула наушники, не дослушав аудиогида о красотах ущелья.

— Здесь никого нет. — Сатоши вглядывался в туман, запутавшийся в кустах. — Разве что пришёл сам… Оками?

Муж громко рассмеялся, спугнув ворон, гуляющих по смотровой площадке. Они, обиженно вскрикнув, устремились вниз и уселись на верхушки кедров.

— Оками?! Волк… — Девушка не отрывала взгляд от склона, над которым ползли кабинки канатной дороги, издавая ритмичный механический стук.

Два дня назад

— У меня новый заказ, — сдержанный Сатоши приглушил блеск глаз. — Едем, конечно, не в Японские Альпы, но территория перспективная. Море работы…

— Горы дикие? — Азуми отложила кисть, вытерла тонкие пальцы разноцветной тряпкой.

— Там уже стоит онсэн-отель, проложены экотропы. — Сатоши подошёл к жене и поцеловал её в шею, посмотрев на мольберт: крыши, крыши домов… Преломление линий зданий, непропорциональность. Он снисходительно промолчал. Не она же гениальный архитектор.

— Один камень — две птицы?1

— Ты права, дорогая, погуляем, я осмотрюсь… Они планируют расширяться.

* * *

Ночью невозможно было уснуть: монотонно гудели генераторы, на потолок бросали отблески раскачивающиеся от ветра фонарики.

Проснулись рано, первыми пришли в ресторан на завтрак. Есть не хотелось. Вышли из отеля со стаканчиками кофе.

Пахло хвоей. Плотный воздух дрожал.

— Утром корни деревьев пьют тишину, — проговорила Азуми.

— А ветер — дыхание спящего зверя, — подхватил муж. — В этих местах, с тех пор как горы помнят себя, обитает огромный белый волк с раздвоенным хвостом. Его послали боги. Он умеет смотреть в самое сердце человека. — Зловещим шёпотом Сатоши обжигал жене ухо легендой, найденной в интернете. — Волк защищает леса и горы, помогает людям, предупреждая их о грядущих катастрофах. Жестоко карает тех, кто вредит природе…

Они сошли с настила тропы и спустились к разрушенному святилищу. Потревоженные мелкие камни стекали ручейками, тормозя на террасоподобной дорожке.

— Яма-но Ками2 через ёкая3 хочет что-то сказать нам… — Азуми прикусила нижнюю губу. — Или предостерегает.

— Это миф… Ты такая наивная и впечатлительная. — Сатоши перестал дурачиться. — Одно слово: художница.

Азуми отстранилась от мужа и побежала к огромному камню.

Сатоши навёл камеру на жену. Она прислонилась к валуну и закрыла глаза.

Тропинка скользит Вниз, в туман, как в белый свитер, Держи меня крепче.

— Ну, как хокку? — Сатоши сымпровизировал и ждал похвалы.

Азуми молчала, замерев и приоткрыв губы.

— Послушайте тишину, — вкрадчивым голосом предложили наушники на груди.

— Добро пожаловать на нашу линию… — пронзительно пригласил неестественный женский голос из динамика и тут же утонул в металлическом скрежете захватов канатки.

Сатоши пнул ком земли возле валуна — зачем они пришли сюда? — о камень ударилась и отскочила какая-то черепушка.

— Что это? — Азуми подняла половинку глиняного колокольчика, сдула пыль. — Это… Это…

Земля задрожала, деревья закружились в бешеном хороводе, образуя воронку, втягивающую в себя всё: и валун, и развалины, и молодую пару, успевшую схватиться за руки, и тени кедров, и стаю ворон…

* * *

Гора спала, укутавшись в туман и положив голову на облака. Скоро скалы, как зубы старика, пережевали туман — появилось солнце.

— Дочка, — послышался болезненный голос из полуземлянки под каркасом из толстых жердей, переплетённых лозой. — Подойди…

Азуми скинула сандалии гэта, поставила их справа перед входом. Вошла, наклонив голову, чтобы не удариться о балку. Углублённый пол, утоптанный глиной и покрытый циновками, заглушал шаги.

На соломенных матах лежал отец, укрытый лёгким одеялом.

— Я сегодня, наверное, не встану. Устал, как будто ночью гору на спине таскал. Поставь рядом со мной кувшин с водой, — едва слышно попросил он.

Дочка испуганно выполнила приказание. Плохо. Ой, как плохо, что заболел отец. Не сделает ни одного горшка — продавать будет нечего.

Она вышла из тата-ана-дзюке4, огляделась по сторонам. Никого. Все заняты работами вне деревни. Мать со старшими детьми тоже на крохотном поле, отвоёванном у леса.

Азуми направилась в мастерскую. Запустила гончарный круг, вспоминая движения отца и помогая руками мягкой глине.

Горшок, красновато-коричневый, получился неровным, со смятым боком и волнообразной горловиной.

— Молодец, дочка, — раздался слабый голос отца. — Будешь помогать. Поручу тебе делать колокольчики.

Он, держась за поясницу, занял своё место.

— Болеть нельзя. Надо работать. Не ждать же, когда спина станет как бамбуковый шест. — Отец запустил круг. — Сходи за свежей водой, Азуми.

Девушка взяла кувшин и спустилась к серебристой нитке речки, которой гора вышивала склон, окружённый смешанным лесом.

Под вечнозелёными криптомериями собрались старшие девушки. Они трещали как болтливые сороки на сухом дубе.

— Я слышала, в верхней деревне вода пошла мутная. Животы у детей крутило.

Одна из девушек оглянулась по сторонам, скользнула взглядом по Азуми.

— А ночью к одному старику во сне явился юноша с белыми волосами и сказал: «Поднимитесь к истоку, откричите три камня». Утром мужчины отправились в путь. Увидели сброшенные валуны. Глина попала в воду. А вокруг следы… Огромные… С голову человека. Волк хотел поднять камни, но не смог. Пришёл за силой людей.

— А у меня камень на сердце. Тревожно мне! — подхватила разговор круглолицая и невысокая. — Помните, у моей сестры муж на охоте пропал? Так вот, она говорит, ночью он приходит. Скребётся возле двери, потом вздыхает и укладывается, как большая собака…

— Кто? — испуганно спросила высокая и прижала руки к щекам. — Муж?

— Волк! — Круглолицая всплеснула руками. — Он семью охраняет.

— Нет! Волк хозяина съел, а теперь охраняет свои запасы. — Покачала головой старшая, вращая глазами. — Главное, его не злить, выполнять все правила.

— Какие правила? Мы же их не знаем, — высокая чуть не плакала, кусая губы.

— Тсс! Тут всё просто. Если он злой — бояться его нужно.

— А если он добрый? — хотела спросить Азуми, но встревать в разговор нельзя.

* * *

— Дочка, сходи к корзинщику, отнеси кувшин — возьми корзину, — мать ласково подтолкнула Азуми. — Помощница наша…

Вечерело. Хижины походили на ладони, сложенные для молитвы. Смотрели они на луну, которая показалась на ещё светлом небе.

Азуми шла быстро, чтобы успеть вернуться домой до того, как горы стряхнут темноту на деревню. Вздрогнула, когда закричал ястреб, ускорила шаг. Где-то рядом бродит Оками. Он злой или добрый?

В хижине корзинщика уже разожгли очаг.

— Принесла, Азуми? — старый ремесленник протянул ей корзину. — Беги домой. Сегодня темнеет быстро, гора хмурит брови.

— Гляди, чтобы тебя не схватил Оками, как рисовую лепёшку с небесного стола. — Выглянул внук старика и выпучил глаза — сердце девочки встрепенулось.

— Луну поглощает злой Пожиратель Луны. — Старик пыхнул самодельной трубкой. — Наш Оками — добрый. Защищает нас. В случае чего — поможет. Не бойся, Азуми.

— Ага! Наш! Он ёкай. Я видел: Волк выл, открыл пасть — Луна пропала! — внук скорчил страшную рожицу. — Все видели!

* * *

Азуми бежала домой. В груди страх наскакивал на восторг. Она большая! Родители отпускают её вечером!

В сухой траве шуршали полёвки.

На вечернюю охоту выполз уж, шелестя чешуёй по камню.

В чаще выстрелил сухой сучок, видно, олень наступил, испугался и побежал по склону, не разбирая дороги.

Всхлипнула лисица искажённым человеческим плачем — спина Азуми похолодела.

Не подождали горы, сбросили тёмную дырявую циновку на деревню. Сквозь щели заблестели звёзды. Куда делась Луна?

Азуми остановилась, запрокинула голову. Может, Луна прячется за кедрами? Или застряла между горами? Вон она! Качается на макушках деревьев. Такая сияющая и холодная!

Девушка выронила корзинку — на фоне огромного круга появился силуэт волка.

Он сидел на священном камне, подняв голову, и тоже разглядывал луну. Внезапно он завыл с такой тоскливой страстью, что кровь заледенела, ноги отказывались бежать. Оками спрыгнул с валуна в кашицу темноты и оказался возле Азуми.

Она закрыла лицо руками и упала. Корзина покатилась по склону. Всё…

Мокрый нос дотронулся до щеки Азуми, потолкал её. Она до боли зажмурилась.

Тёплый язык лизнул её в нос.

Азуми открыла глаза: собака?

Большие голубые глаза были холодны, но смотрели без злости. Волк, огромный, как хижина, сидел рядом, его голова упиралась в небо.

Азуми поднялась.

Пушистая шерсть зверя такая белая! Как первый иней на кедрах. Переливалась в свете луны. Был виден каждый волосок. На морде — лёгкий отсвет серебристого оттенка, как седина.

Оками опустил голову. Девушка протянула руку, ужасаясь своему жесту, погладила его между ушами. Волк закрыл глаза, изогнул губы. Да-да, он улыбнулся!

Азуми тихо засмеялась и заплакала.

Оками слизывал слёзы осторожно и ласково.

— Ты хороший. — Девушка прижалась к Волку. По его огромному туловищу пробежала дрожь.

Оками лёг на живот, оглянулся, словно приглашая сесть ему на спину. Азуми поняла, закинула ногу, обняла зверя за шею.

Волк медленно зашагал по деревне, неся в зубах корзину. Возле хижины гончара он опустился на землю.

Девушка спрыгнула. Погладила Волка.

Они долго смотрели друг на друга. Глаза Волка, глубокие, светящиеся в темноте, поменяли цвет: стали как ночное небо с маленькими звёздочками.

Ночью кто-то вздыхал у входа.

Азуми улыбнулась и быстро уснула.

* * *

Утром возле хижины гончара собрались женщины. Невысокие, худенькие, в одинаковых мужских рубашках, одни — в штанах, другие — в длинных юбках. Сегодня очередь помогать этой семье. Растирали зерно в ступке и в ручной мельнице. В ход пошла и каменная зернотёрка.

— Вчера странник приходил, — нарушила шум работы мудрая Мацуко. У неё не было сил обрабатывать зерно, приходила она, опираясь на палку, чтобы поболтать. — Говорит, что за перевалом заблудился слепой старик.

Она помолчала, слушая, как сочувственно цокают языками женщины, и продолжила.

— Сидит он на холодном камне, к смерти готовится. Липкий туман уже сковал ему ноги. Вдруг слышит, кто-то идёт. Бедняга говорит: «Помогите, милый человек!» Тот не ответил. Старик пошёл за шагами. А шаги мягкие, как будто собака идёт. Или монах. У деревни хотел поблагодарить, а шаги — шурк в кусты и — тишина. Наверняка монах был.

— Ёкай это. Точно говорю! — суетливая Сакико не выдержала, бросила тяжёлый пест. — В семье Кадзуки, знаете, что произошло?

Она упёрлась руками в бока.

— Муж пропал. А через три дня пришёл беловолосый парень. Говорит, мол, я родственник ваш, буду помогать. А сам… мясо сырое ночью ел и урчал, как собака. Исчез, а на пороге амулет мужа нашли. На нём — следы клыков. Оборотень приходил!

— Ара-ара!5 Вот те на! — вскрикнули женщины. — Ёкай помог, потом ему дороже заплатишь.

— Не к добру такие истории, — пожившая Мацуко нахмурилась. — В старину говорили так: «Оками предупреждает, что беда будет».

— Мужчины сказали, что лишний лес вырубают. Боги этого не простят, — подала голос младшая из женщин, Иэко. — Нам столько земли не нужно, а горы оголяются.

— Да-а… Случай давно такой был: огонь от дровосеков пошёл, кабаны на деревню побежали. Оками их развернул. Хижины спас, а поля кабаны вытоптали. — Мацуко качала головой, сплетая звуки в заунывную мелодию.

— Вот-вот! — Сакико как будто обрадовалась. — Заменил беду бедой. Какая это помощь? От ёкая помощи не жди.

— Прабабушка говорила, — Иэко напряглась как струна. — Гора посылает Оками учить нас. Вырубим лес — беда с гор придёт.

Женщины замолчали. Каждый думал о своём.

Тишина повисла в воздухе гуще дыма от очага. Со стороны вырубленного леса раздался крик забытой всеми птицы-носорога, которая давно ушла с раны на теле горы.

* * *

— Колокольчики твои нарасхват, — гончар погладил дочку по голове. — Все кары богов опасаются, что-то тревожно в деревне.

— Бу-у… Бу-у… — подтвердила фукуро, то ли сова, то ли ёкай, крича словно в пустую тыкву.

Азуми поёжилась. Туман отламывал от деревни большие куски. Он сначала съел крыши из дубовой коры, которая жадно впитывала влагу. Потом принялся за стены.

От деревьев остались только стволы, как будто великан откусил им кроны вместе с птицами, которые глухо вскрикивали, как из клетки.

От ущелья, где неслась сломя голову горная речка, тянуло сыростью. В болотистой низине стонали жабы, их горловое, протяжное «гвак-гвак» походило на стук венчика по дну глиняного горшка. Им вторили древесные лягушки — ама-гаэру благодаря присоскам сидели на деревьях, их трели напоминали стук стеклянных бусин, падающих в кувшин с жидкостью.

— Согрей воды, дочка, прохладно, — отец провёл шершавой ладонью по щеке Азуми, прислушиваясь к многоголосому хору цикад, заполонившему пространство от земли до самого неба.

Он не хотел сознаться себе, что ждёт и боится воя Оками. Каждая ночь теперь как единый поток страха: вой — к беде, лисий крик — к обману…

* * *

Оками с гордо поднятой головой сидел на большом плоском камне у скособоченной хижины в лесу.

Лохматая старая женщина — отшельница Цукико — не обращала на него внимания, варила в покорёженном котелке похлёбку, мурлыча себе под нос унылую, только ей известную песню. Сквозь прорехи в одежде виднелось худое тёмное тело.

— Молчишь? — она попробовала густую жидкость и сморщилась. — Молчи… Молчи… Знаю, что хочешь сказать. Сверчки громко поют. Это для людей. Мы-то с тобой понимаем — увеличилась влажность.

Она заглянула Волку в глаза, застывшие от гнева, как старая смола на раненом кедре.

— Олень носится по склону — медведи близко к деревне подошли. Не на вершины гор ведь им уходить? Глупые дровосеки их вытесняют.

Глаза Оками сверкнули, на дне плескалось озеро возмущения.

— А без звуков ещё хуже. Только эти… жители деревни… радуются. Затишье — к беде. Горы землю трясти начнут. Камни завалят деревню. Жизнь человека — один сезон для кедра. Уходить всем нужно.

Волк устало кивнул, сдерживая желание ударить раздвоенным хвостом по камню в знак двойной верности людям.

— Копишь ты гнев, как снег на ветке бамбука. Смотри, сломается с тихим скрежетом, — проворчала Цукико и сняла котелок с огня. — Поем и пойду в деревню. Каша лучше тысячи молитв пустому брюху.

Старуха погладила впалый живот.

— Попробую рассказать. Но слушать меня не будут. Считают, что я ум потеряла.

Оками вздыбил шерсть и вздохнул. Хорошо, что отшельница видит и слышит его тишиной внутри себя.

— Эх! Умел бы ты говорить! Люди слепы к нитям, связывающим мир. А вечером ты покажи им, что может случиться. Говори не белым шёпотом гор, а языком Яма-но Ками без перевода. Может, дойдёт до них. Падающие капли пробивают камни6.

Цукико засмеялась, показывая пустые дёсны.

— Иди-иди. Есть ты всё равно не будешь. Чем ты питаешься?

* * *

На мелодичный звук выглянули дети и женщины. Вынесли Цукико угощение, у кого что было. Отшельница кланялась, что-то бормоча. Трясла палкой с поперечными рейками, где вздрагивали глиняные колокольчики.

Подождав, пока собралось человек десять, Цукико начала петь:

Деревья — шкура горы. Вы содрали шкуру — обнажили плоть. Теперь дожди точат кости, А кости хотят к реке. Бегите, дети, на каменную грудь, Пока плоть не сползла в объятья вод.

— Уважаемая Цукико! Вы пугаете детей! — закричали женщины, загоняя отпрысков в хижины. — Уходите! Просим вас!

— Это о чём она? О болезни?

— Похоже на заклинание! Страшно…

Цукико не удивилась, что-то опять забормотала, пятясь и кланяясь, поторопилась пойти дальше.

А слух о безумстве старухи бежал впереди неё.

Слушайте! Гора стонет: «У-е-ри-и!» Корни, что пели, мертвы. Без кожи дрожит склон, Ищет, за что зацепиться.

Голос прерывистый, переходящий в шёпот, заставлял людей дрожать. Старуха завопила — женщины кинулись в свои землянки.

Не ищите опоры вверху! Вниз! Спешите вниз! Пока земля не запела свою последнюю песню!

— Бредит. — Старейшина Сэйдзи махнул рукой, косясь на оставшихся жителей. Волнения ни к чему. Нужно прогонять Цукико. — Уведите её.

Двое мужчин взяли отшельницу за руки и довели до края деревни.

— Иди к своим богам. — Они подтолкнули её к склону.

Ребятишки, увязавшиеся за процессией, стали бросать камни в старуху.

Цукико пошла, оглядываясь и бормоча. Остановилась. Погрозила кулаком.

В жестокости людей — страх. А глухота у них от шума бьющихся сердец.

Азуми долго смотрела ей вслед.

Подняла слетевший с вертушки отшельницы колокольчик. Зажала его в кулаке и побежала домой, шепча: «Пока земля не запела свою последнюю песню…»

* * *

Старейшина Сэйдзи пошевелил угли в очаге. Его седая голова была не покрыта, похож он был на пожившую много лет собаку. Смотрел умными глазами на гостей, ничего не говорил. Только слушал.

— Возле святилища кто-то справлял нужду. Боги будут гневаться. — Томохиро, тоже седовласый, с крупным носом, говорил громко и чётко, ребром руки рассекая воздух. — Нужно найти осквернителя.

— Ко мне прибегала его мать. Просила посмотреть сына. Но я не в силах помочь. — Хрупкий сорокалетний мужчина держался с достоинством. Он изучал китайский трактат о помощи больным, держал лавку с лекарственными растениями. — Осквернитель не может ни есть, ни пить — всё ему кажется дерьмом. Он угасает. Голос его походит на скрежет камней по священному камню.