Крушение Турмфальке

7

Как-то в конце октября 1918 года капитан Мильх вызвал меня к себе в кабинет, закрыл дверь на ключ и полушёпотом произнёс:

– Ганс! Я возвращаю тебя обратно в эскадрилью Гефнера. Вот твои документы, – он протянул мне запечатанный пакет.

– Я чем-то провинился, господин капитан?

– Нет, мой мальчик. Ты отличный лётчик и толковый офицер. Дело совсем в ином. Война со дня на день прекратится. Эскадрилья капитана Гефнера возвращается в Баварию. И теперь я ему помогаю в укреплении её опытными пилотами. Ты станешь его заместителем. Я возлагаю на тебя большие надежды. Что бы ни произошло, не впадай в панику. Жди приказа. Мы ещё с тобой покажем, как умеют драться германские асы.

Капитан Гефнер был искренне рад возвращению своего лучшего лётчика. Он поздравил меня с присвоением чина обер-лейтенанта, назначением на должность его заместителя и награждением баварским орденом Военных заслуг четвёртого класса, очень ценимым офицерами. На следующий день, в первый день мира, мы перегоняли наши самолёты на авиабазу в Фюрте. Но, к большому сожалению, ни один наш самолёт, перегруженный фронтовым имуществом, до Фюрта не долетел. Из-за тумана все были вынуждены совершить аварийные посадки. Так завершилась история моей боевой эскадрильи.

Ночью наша колонна прибыла в Фюрт. Ни одна скотина из местных военных и гражданских властей нас не встречала. Я узнал, что в здании ратуши заседал образованный какими-то людьми совет рабочих и солдатских депутатов. Вокруг здания без дела слонялись распоясанные солдаты и матросы с красными бантами на груди. Я им сделал замечание, почему они не отдают честь офицерам. Вначале они растерялись и стали отдавать мне честь. Но один матрос, что был помоложе и наглее других, примкнул к своей винтовке штык и обратился к подельникам:

– Товарищи! Давайте этого плюгавого офицеришку поднимем на штыки и вынесем на городскую свалку. Пусть там голодные псы над ним потешатся.

Так, видимо, и произошло бы. Но я и два моих спутника, старший унтер-офицер и обер-фельдфебель, автоматически выхватили из кобур свои пистолеты и направили на зарвавшихся мерзавцев. Если бы мы начали стрелять, от этих «товарищей» мало бы что осталось. Они это поняли и отступили.

Я, ещё находившийся в возбуждении, с возмущением рассказал капитану Гефнеру о случившемся. Гефнер ответил мне, пряча глаза:

– Ганс! Оглянись вокруг. Империя рушится. В стране революция. Выжить в таких условиях сможет только тот, кто это признает как данность, либо тихо переждёт сложные времена.

– Я не понимаю вас, господин капитан. Мы с вами давали присягу кайзеру и Германии, мы с вами офицеры! Я требую, чтобы вы отдали приказ об аресте этого незаконного совета, а заодно и этих дезертиров.

Гефнер скрестил руки на груди, повернулся ко мне спиной и, глядя в окно на ненастное ноябрьское утро, ответил:

– Обер-лейтенант Баур, приказа не будет.

– Тогда, капитан Гефнер, будет мой приказ, – я развернулся на каблуках и направился к двери.

Я договорился с верными государству офицерами и унтер-офицерами восстановить в Фюрте законный порядок. Нас собралось более двадцати человек. Мы взяли со склада карабины, два ручных и один станковый пулемёт, гранаты, патроны и строем отправились к зданию ратуши. Я приказал окружить здание и с тремя самыми надёжными людьми прошёл в помещения, где располагался совет.

Охрана с красными бантами, увидев нас, до зубов вооруженных, куда-то исчезла. В зале заседаний находились члены совета. Я объявил им, что совет распущен, его члены должны через пять минут покинуть ратушу, а ещё через час убраться из Фюрта. Бунтовщики проигнорировали мои слова. Тогда я сказал:

– Если через пять минут кто-то останется, он будет арестован и предан суду военного трибунала. Время пошло, – я демонстративно показал им мои ручные часы.

Советская власть в городе была низложена за какие-то пять минут. Обер-бургомистр вновь приступил к исполнению своих обязанностей. Жители Фюрта благодарили меня и моих коллег за восстановление порядка и спокойствия.

8

Наступило тревожное время революционного хаоса. В ноябре 1918 года Бавария была провозглашена республикой. Кайзер Вильгельм II сбежал за границу. Большинство офицеров и унтер-офицеров с удовлетворением приняли новую власть и согласились ей служить.

Мне всё это было крайне противно. Но необходимо было жить и помогать своим родителям. Поэтому и я, скрепя сердце, принял новую присягу. В нашей эскадрилье остались только офицеры и унтер-офицеры. Солдаты демобилизовывались. Гефнер сохранил командирский пост, а меня с должности его заместителя сняли по доносу кого-то из сослуживцев (не Гефнера ли?). Я дал себе слово бороться с этой властью любым способом.

В январе 1919 года приказом военного министра Баварии Шнеппенхорста и с санкции наблюдателей стран Антанты была учреждена военная авиационная почта. Я, не раздумывая, подал рапорт о зачислении меня пилотом в новую службу. В ответе военного министерства было сказано, что требуются рекомендательные письма от командиров и наиболее известных пилотов Германии. Я немедленно написал письмо Мильху в надежде получить от него рекомендацию. Каково же было моё удивление, когда меня вызвали в министерство, и военный чиновник объявил о зачислении меня лётчиком в военную почту по рекомендации весьма уважаемых военных: Эрхарда Мильха, Рудольфа Гесса и Германа Геринга. Из пятисот претендентов отобрали всего шесть человек.

Оккупационные власти Антанты передали нам десять видавших виды машин «Румплер С.1» и два скоростных «Фоккера D-7». Мне поручили маршрут на Веймар, где недавно была провозглашена республика взамен кайзеровской монархии. Я ежедневно доставлял курьерскую почту и газеты для Мюнхена. Так продолжалось до 7 апреля. Рано утром стало известно, что в ночь с 6 на 7 апреля Бавария провозглашена республикой советов. В тот же день, 7 апреля, комендант аэродрома в Фюрте фельдфебель Кох объявил нам, лётчикам, что мы все уволены. В тот же день я покинул Фюрт и уехал в Мюнхен.

Мама, увидев меня на пороге, крепко обняла и, горячо целуя мое лицо, шептала:

– Мой дорогой, мой любимый, моя радость и надежда. Живой. Невредимый.

Пока я переодевался в цивильное платье, она громче обычного гремела на кухне посудой. Потом зашла ко мне в комнату и смущённо сказала:

– Ганс, с продуктами стало трудно. Мне неудобно перед тобой, но могу предложить только картофельный суп с брюквой на костном бульоне и жареный картофель.

– Дорогая моя мама, – я обнял её и, дурачась, заявил: – Обер-лейтенант Баур готов к принятию той пищи, которая доступна в военное время.

Пока я обедал, мама рассказала последние новости. Франц был ранен на Восточном фронте. Но, слава богу, легко. Сейчас он в госпитале в Цинтене, неподалеку от Кёнигсберга. Он уже обер-ефрейтор, командир отделения в сапёрной роте, и в госпитале сам кронпринц вручал ему Железный крест второго класса. Я похвалил брата и успокоил мать:

– По все видимости, его скоро демобилизуют, и он вернётся домой.

– Мария работает на швейной фабрике Заура. Они шьют военную форму. Она на хорошем счету, и поэтому её повысили. Она работала старшей закройщицей, а теперь мастером участка. И зарплату существенно повысили. Мария стала такой красавицей. Просто загляденье. Продолжает заниматься бальными танцами. От кавалеров прямо отбоя нет.

– Какие сейчас кавалеры, мама? Небось, одни военные?

– Не скажи, дорогой мой, не скажи. За ней ухлёстывает Макс Лерге, молодой инженер. Он работает на электростанции. Очень воспитанный, симпатичный и состоятельный молодой человек. Его отец – один из крупнейших конезаводчиков Германии. Он держит ипподромы в Нюрнберге, Дюссельдорфе и Дармштадте. Макс и Мария были бы чудесной парой.

– Как отец? – спросил я.

– Отец работает там же, в городском почтовом управлении. Зарплата маленькая, а работы много. Он стал чаще болеть. Если с ним что случится, что я без него буду делать? Как проживу?

– Мама, успокойся, всё будет нормально. Будем лечить отца. А за себя не волнуйся. Твой сын всё же лётчик. Мы проживём.

Началась массовая демобилизация армии, а с ней и массовая безработица. Цены росли астрономическими темпами. Мюнхен стал похож на растревоженный муравейник. Повсюду собирались толпы людей, какие-то нескончаемые митинги и демонстрации. Я с трудом разбирался во всём этом коловороте событий.

Но самое главное, я не ведал своего служебного положения. Рапорта об увольнении я не писал. Приказа об увольнении на руки не получал. Мой визит в кадровое управление военного министерства закончился безрезультатно. Военный чиновник в чине капитана с порога наорал на меня:

– Что вы все тут болтаетесь без дела? Совершенно распустились в этом хаосе. Идите и служите.

Куда идти, он не уточнил. Я пошёл домой.

Настроение было пасмурное. Чувство неопределенности своего положения, неизвестность ближайшего будущего, непонимание многих явлений и событий угнетали и выматывали всю душу. Однажды утром за завтраком, когда отец и Мария уже ушли на работу, мама сказала:

– Дорогой Ганс, если не знаешь, что тебе сейчас делать, не делай ничего. Денег у нас пока достаточно. Проживём. Отдохни. Сходи на рыбалку. Развейся на природе. Ты ведь по сути уже несколько лет нормального отдыха не видел.

В один из дней, вернувшись с прогулки, я обнаружил на столе в своей комнате конверт, запечатанный сургучной печатью. Мама сказала, что его принёс солдат и велел передать обер-лейтенанту Бауру лично в руки. Я с волнением вскрыл конверт и прочитал:

«Дорогой господин обер-лейтенант Ганс Баур!

Как ветеран войны, рад приветствовать Вас, прославленного ветерана и боевого лётчика. Баварский союз офицеров-ветеранов и общество Туле поручили мне войти с Вами в деловой контакт. Если не возражаете, буду ждать Вас завтра, 11 апреля, в 16.00 в пивной “Кенар” на Даймлерштрассе.

С уважением. Капитан Рудольф Гесс».

Я не возражал.

9

В полутёмном и пустом зале пивной мне навстречу вышел стройный молодой капитан в идеально сидевшей на нём форме, до блеска начищенных остроносых ботинках. Он был выше меня ростом. Тонкие губы, чуть длинноватый прямой нос, тщательно уложенные на прямой пробор мягкие тёмно-русые волосы, ухоженные руки – все выдавало в нём человека светского.

Мы присели за столик и заказали пива. Гесс начал разговор:

– Ганс, давайте будем называть друг друга по имени. Я ведь вас всего на три года старше. Нам будет легче общаться.

– Я согласен, Рудольф. Знаете, я теперь лично могу выразить вам признательность за рекомендацию при моём поступлении в военную авиационную почту этой зимой.

– Пустое. Не стоит благодарности, коллега. Мы обязаны друг другу помогать. Да и просил меня об этом мой личный друг капитан Мильх. Он охарактеризовал вас с лучшей стороны. Ему я верю на слово. Теперь о главном. Прошу ответить мне на ряд вопросов. Это важно. Вы готовы бороться против красной чумы, против нынешнего советского режима в Баварии?

– Готов. И чем раньше эта борьба начнётся, тем лучше, – похоже, я начал слегка горячиться.

Гесс улыбнулся и продолжил:

– Эта борьба уже идёт. И довольно успешно. В Ордруфе формируется Добровольческий корпус под командованием полковника фон Эппа. Корпус скоро превратится в серьёзную вооруженную силу против красного советского режима, окопавшегося здесь, в Мюнхене. Англо-французская военная миссия в Нюрнберге откровенно симпатизирует нам. Она готова передать фон Эппу часть немецких боевых самолётов, захваченных союзниками по Версальскому договору. Но нам не хватает лётчиков. Если сказать точнее, патриотически-настроенных лётчиков, с большим боевым опытом.

Тут меня осенило. Я вдруг вспомнил, как на последнем совещании в Фюрте командир нашего военно-почтового авиационного отряда, горячий сторонник советской власти, предупредил нас, пилотов, что часть самолётов нашего отряда по плану «народного» правительства предполагается использовать в качестве бомбардировщиков. Объектами бомбардировок должны стать командный пункт военного округа и места дислокации войск, преданных контрреволюционному правительству Хофмана. Я тут же всё это выложил Гессу. Тот не на шутку встревожился и попросил обождать его. Ему требовалось срочно связаться по телефону с надёжными людьми и передать эту крайне важную информацию.

Пока он отсутствовал, я допил пиво и заказал ещё кружечку. Гесс вернулся в лучшем расположении духа. Он тоже заказал пива и торжественно объявил:

– Ганс! Командование Добровольческим корпусом выражает вам благодарность за ценнейшие сведения. Вы также зачислены в особую ударную эскадрилью. Ваше первое задание будет состоять в том, чтобы как можно скорее проникнуть на аэродром в Фюрте и вывести из строя не только самолёты военно-почтового отряда, но и все, имеющиеся в распоряжении командования авиабазой, подчинённой советскому правительству. Когда вы можете отбыть в Фюрт? И сколько людей вам нужно в помощь?

– Никаких людей мне не нужно. Они только помешают. А отправлюсь я сегодня ночью.

Гесс крепко пожал мою руку и поблагодарил. Он передал мне номера контактных телефонов в Нюрнберге и Мюнхене, адреса конспиративных квартир и пароли для каждой. Перед прощанием я спросил его:

– Рудольф. А какие вопросы вы ещё хотели задать мне?

Он задумался. Было видно, что ему уже не хотелось ни о чём меня спрашивать. Но он ответил:

– Ганс. Впереди у нас большая и тяжёлая работа по возрождению новой Германии. Как долго продлится эта работа и через какие лишения и жертвы нам придётся пройти, никто не знает. Но для этого нам требуется мощная политическая организация единомышленников-патриотов, людей энергичных, решительных, талантливых, способных пожертвовать собой ради Германии. Готовы ли вы стать членом такой формирующейся политической силы?

Конечно, я не был готов к политической работе. Я слабо разбирался в политике. Абсолютно не ориентировался в политических учениях. Поэтому и ответил прямо и честно:

– Нет, Рудольф, я не готов ответить на этот очень сложный для меня вопрос. Мне ещё многому нужно учиться. В политическом смысле я просто профан. Но я хочу быть с вами.

– Спасибо, Ганс. Я уверен, ты будешь с нами.

Мы пожали друг другу руки и разошлись.

Мне удалось сесть на нюрнбергский поезд, отходивший в 19.00. Авиабаза охранялась солдатами, преданными Советам. Аэродром с ангарами охранялся ещё строже. Если меня схватят, уж точно расстреляют. Но делать было нечего, я дал слово офицера.

К четырём часам утра в кромешной темноте я пробрался через две линии охраны авиабазы и подошёл к караульному помещению, где отдыхала смена дежурных. Я заглянул в окно и не поверил своей удаче. На скамье сидел и курил трубочку мой старший механик обер-ефрейтор Нефф. Он был толковым механиком и в общем неплохим парнем. Советам он служил по одной причине: боялся стать безработным. Я решил рискнуть. Открыв дверь в караулку, я приложи палец к губам, показав Нефу, что нельзя будить солдат. Он вышел из помещения и радостно обнял меня. Я вкратце рассказал о своём плане и тут же получил согласие Нефа помочь мне.

Мы незаметно пробрались в ангары и при свете маленького фонарика ручной дрелью стали просверливать дырочки в моторах «Бенц». В моторах «Мерседес» мы свернули магнето и засыпали песок в поршни. Это означало, что шестнадцать самолётов красных долго не поднимутся в воздух. Мы с Нефом тщательно записали в блокнот все наши манипуляции с каждым из самолётов на случай, если эти машины вновь попадут к нам в руки. Тогда мы быстро сможем их поставить на крыло.

Один «Альбатрос» мы приготовили для себя. Заправили его, сложили в него самые ценные инструменты и приборы, снарядили патронные ленты для двух пулемётов самолёта, прихватили гранаты и несколько карабинов. Около семи утра мы открыли ангар, вытолкали из него самолёт и стали прогревать двигатель. В этот момент в нашу сторону направилась группа вооружённых солдат и несколько лётчиков, видимо, для выяснения обстоятельств столь раннего вылета. Мы запрыгнули в кабину и через пару минут махали крыльями людям, оставшимся на аэродроме. Я выполнил задание командования.

10

Мы удачно долетели до Бамберга, где отныне располагалось антисоветское правительство Хофмана. Я доложил командованию о выполнении задания и после небольшого отдыха с моим новым напарником, лейтенантом Краузе, отправились в Мюнхен выполнять поручение по доставке в город наших агентов, для передачи преданным людям инструкций, денег и свежих газет.

Примерно через неделю советская власть в Фюрте вновь пала. Наши механики по моим записям быстро восстановили самолёты. Я же был назначен командиром отряда из шести машин в составе объединённой истребительно-бомбардировочной эскадрильи. Вновь начались боевые будни. Но это была уже другая война. Гражданская.

Командир Добровольческого корпуса полковник Риттер фон Эпп, бывший командир Баварского лейб-гвардии пехотного полка, пользовался большим авторитетом среди офицеров-баварцев. Поэтому в командных кадрах проблем не было. Крайне не хватало солдат и унтер-офицеров. Демобилизованные после войны солдаты воевать не желали. Ни за Советы, ни в белых формированиях. Поэтому целые роты в батальонах Добровольческого корпуса комплектовались офицерами.

Военный министр берлинского правительства Веймарской республики Густав Носке организовал бесперебойное снабжение корпуса фон Эппа оружием, боеприпасами, амуницией, продовольствием. Небольшой по составу Добровольческий корпус представлял собой грозную силу, и Советское правительство в Мюнхене, как я полагаю, с ужасом ожидало его вторжения на территорию Баварии. Однако Баварское антисоветское правительство Хофмана, которому формально подчинялась наша эскадрилья, в безумном желании опередить Берлин и фон Эппа разгромить Советы, наделало много глупостей.

Так, 13 апреля общество Туле, получив устные заверения Хофмана о поддержке, организовало в Мюнхене антисоветский путч. Офицерские группы быстро захватили ключевые здания, в которых располагались административные службы Советов и арестовали их видных руководителей. В тот же день Носке предложил Хофману ввести корпус фон Эппа на территорию Баварии и поддержать его другими частями рейхсвера. Однако Хофман телеграфировал в Берлин, что тонкая душа баварцев не вынесет вторжения прусских карательных войск, и отказался от помощи. Лишь после того как Советы, собрав в кулак рабочие отряды и получив поддержку боевых групп коммунистического союза «Спартак», подавили сопротивление мятежников, когда красные заняли Розенхайм, Кауфбойрен, Шонгау, Кохели и Штарнберг, только после этого позора Хофман даёт согласие Носке на вторжение в Баварию Добровольческого корпуса фон Эппа и прусских войск.

Прусские, вюртембергские, саксонские и баварские полки при поддержке корпуса фон Эппа численностью около 15 тысяч человек с сильной артиллерией быстрым маршем продвигаются к Мюнхену. Мы получаем приказ о бомбардировках частей, складов, штабов и аэродромов Красной армии.

Мы наводим ужас на красных. На шоссе Нюрнберг – Мюнхен за каких-то десять минут наши самолёты разгромили колонну советских войск. На Изаре сожгли караван барж, везущий в Мюнхен оружие и боеприпасы. Расчищая путь нашим войскам, мои лётчики пулемётным огнём разгоняли охрану мостов, бомбили узлы обороны красных, нападали на железнодорожные станции и уничтожали составы, идущие в Мюнхен на помощь Советам.

11

Во время этих событий со мной случилось одно приключение. В полёт я всегда брал крепившийся тросами к самолёту с наружной стороны кабины мотоцикл, понимая, что в любой момент меня могут сбить, и дополнительное транспортное средство в такой момент лишним не будет. Так и случилось. Мой самолёт был сбит пулемётным огнём красных в то время, когда я пролетал над главной товарной железнодорожной станцией Мюнхена. Мне с большим трудом удалось дотянуть самолёт до маленькой поляны близ озера Кляйнер. Я быстро снял мотоцикл и помчался в сторону района Кляйнхарден, на западной окраине Мюнхена.

Красные устроили за мной самую настоящую погоню на автомашинах и мотоциклах. Наконец, на кривой улочке Гейгерштрассе они меня окончательно запечатали, и дальше двигаться было просто некуда. Я уже приготовился вступить в бой, как вдруг заметил слева от меня проезд в виде низкой арки, густо увитой диким виноградом, ведущий во внутренний дворик.

Бросив на улице мотоцикл, я нырнул в арку, огляделся и по деревянной лестнице взбежал на второй этаж двухэтажного дома. Мне навстречу вышла симпатичная девушка. Она приложила указательный палец к губам, стрельнула взглядом на входную дверь, дав понять, что шум раздается с улицы. Она взяла меня за руку и повела за собой в дальнюю комнату, затем принесла гражданскую одежду и велела мне переодеться. Пока я переодевался, она, отвернувшись в сторону окна, заговорила полушёпотом:

– Когда они придут сюда, я скажу, что вы мой брат. Вы больны и будете лежать в постели. Вот, они уже стучат.

Девушка пошла открывать дверь, звеневшую под ударами кулаков и прикладов винтовок. Я быстро залез в постель и укрылся тёплым пледом. В квартире раздались громкие голоса и топот сапог. В комнату вошли два солдата в грязной штопаной форме, небритые. Девушка громко сказала:

– Этой мой брат, Ганс. Он, как и я, студент медицинского факультета университета. Он болен. У него высокая температура и боли в животе. Возможно, дизентерия.

Солдаты грубо выругались на тот предмет, что не хватало им самим ещё подцепить дизентерию. Они, оставив грязные следы на паркете, чертыхаясь, с шумом удалились.

Девушка вернулась и с улыбкой произнесла:

– Можете вставать, студент-медик.

Вынырнув из уютного ложа, я спросил:

– Откуда вы знаете мое имя?

– Значит, вас зовут Ганс? А меня Доррис. Вот и познакомились. Вы голодны?

– Нет, что вы! Я недавно обедал, – соврал я.

Доррис вновь улыбнулась.

– Ну, тогда будем пить кофе. Вам всё равно сейчас нельзя показываться на улицу.

Пока она заваривала кофе, я осмотрелся. Повсюду размещались книжные шкафы. Гостиная, видимо, выполняла функции и семейной библиотеки. Много было книг по медицине, биологии, химии.

– Ганс! Я вас жду. Кофе стынет.

Я поспешил на кухню. На столе в чашках дымился и источал неповторимый аромат натуральный кофе. В плетёной корзиночке лежало домашнее печенье.

– У вас необычная форма. Как я понимаю, вы уже обер-лейтенант? И у вас столько наград!

Я был счастлив от этих комплиментов. От уюта квартиры и соблазнительного запаха кофе. От присутствия рядом со мной этой замечательной и смелой девушки. Наконец, от того, что я остался живым и невредимым. Я поблагодарил Доррис и, наконец, представился:

– Обер-лейтенант военно-воздушных сил Ганс Баур, командир авиационного отряда особой эскадрильи Добровольческого корпуса полковника фон Эппа.

Мы долго и непринуждённо болтали. Она рассказала о том, что её отец, Густав Шаубе, известный в Мюнхене врач-гинеколог и профессор университета. Мать умерла от рака, не дожив до сорока лет. Старший брат Ганс работает ассистентом хирурга в известной берлинской клинике «Шарите». Она учится на втором курсе медицинского факультета университета и готовится стать врачом общей практики.

Я тоже рассказал о своей семье, о себе, немного о войне, о своих наградах. Мы не заметили, как наступил вечер. Мне очень не хотелось покидать этот уютный дом и Доррис. Возможно, мне показалось, но Доррис тоже была огорчена расставанием.

Я доложил командованию о случившемся и получил новый самолёт. В ходе боёв мы, лётчики, тоже несли потери. Двадцать пятого апреля я со своим отрядом вступил в воздушный бой с десятью «Альбатросами», на крыльях и хвостовом оперенье которых красовались огромные красные звёзды. Бой был крайне жестоким. Красные расчленили нашу группу на три части и, как стервятники, стали их преследовать. Один за другим они сбили три машины моего отряда. Горючее было на исходе, однако мы не обращали на это внимания. Когда у красных осталось только четыре самолёта, они поняли, с кем имеют дело, и, набирая высоту, вышли из боя. Мы с болью переживали гибель наших товарищей и дали клятву на их могилах повсюду уничтожать красную заразу.

Советская власть сформировала у большинства баварцев стойкую неприязнь к коммунистам и левым социал-демократам. Их возненавидели не только крайне консервативная буржуазия и истинно верующее католическое крестьянство. От Советов отвернулись и баварские рабочие, увидев в революции крушение их надежд на справедливость.

Гражданская война была недолгой, но жестокой. В последние апрельские дни шли кровопролитные бои за Мюнхен. Наконец, первого мая войска Носке и фон Эппа вошли в город и начали его методическое очищение. Только за два дня было убито больше 400 красных. Ещё около двухсот были расстреляны по приговорам баварских военно-полевых судов.