Читать книгу Театр Дороти Кенсингтон. Грим, который не смывается (Томас Нидервальд) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Театр Дороти Кенсингтон. Грим, который не смывается
Театр Дороти Кенсингтон. Грим, который не смывается
Оценить:

4

Полная версия:

Театр Дороти Кенсингтон. Грим, который не смывается

* * *

Тобиас Купер, четырнадцати лет, подмастерье бондаря, пришёл в театр сам.

Его не звали. Он пришёл на одну репетицию — посмотреть на Полли, — и остался. Мисс Кенсингтон увидела, как он держит молоток, и спросила, умеет ли он делать бочки. Тобиас сказал, что делает их год. Мисс Кенсингтон сказала, что в пантомиме нужна бочка — большая, для бутафорского снега, — и что мистер Брэгг, когда был здоров, падал в неё в последней сцене. Тобиас сделал бочку за три дня. Из обрезков у Лока. Большую. Крепкую. С надписью, выжженной гвоздём: «Для снега. Т. К.».

Мисс Кенсингтон поставила её у кулисы. И разрешила Тобиасу приходить. Без жалованья. «Подмастерье реквизитора».

Тобиас был счастлив.

* * *

И ещё — мистер Натаниэл Пим, семидесяти лет, билетёр.

Он стоял в фойе театра на Стрэнде двенадцать лет — с того дня, как мисс Кенсингтон купила театр. До этого — тридцать лет в Друри-Лейн. Сначала вызывальщиком, потом помощником режиссёра, потом билетёром. Он видел всех. Кина, Макриди, мадам Вестрис, Чарльза Мэтьюза. Гримальди.

Он был хромой — с детства, с тех пор как упал с колосников в Сэдлерс-Уэллс, — и ходил медленно, опираясь на трость. Ливрея на нём была старая, синяя, с потускневшим золотым галуном, — та самая, что выдали ему в Друри-Лейн в двадцать третьем году. Он берёг её сорок пять лет. На носу — очки в железной оправе. Волосы — белые, редкие. Лицо — тихое, морщинистое, внимательное.

Он мало говорил. Он много помнил.

И в первый же день, когда на сцену вышел человек с белым лицом, — мистер Пим, стоявший в дверях зала с билетами в руке, — побледнел так, что билеты выпали у него из рук. И рассыпались по полу фойе, как снег.

Никто не заметил. Все смотрели на сцену.

Мистер Пим собрал билеты. Не спеша. Опираясь на трость. И ушёл в свою каморку под лестницей. И не выходил до вечера.

Он узнал. Сразу. С первого взгляда. Не лицо — лицо было под гримом. Походку. Наклон головы. Руки.

Он сорок пять лет назад открыл сундук в подвале Друри-Лейн. И видел эти руки. Сжимающие апельсин.

Интерлюдия. Два обморока в Белгрейвии

Чтобы читатель понял, чего стоило мисс Летиции Фэрфакс выйти на сцену театра Кенсингтон в розовой пачке, я должен рассказать о доме на Итон-сквер.

Это был дом из тех, о которых в Белгрейвии говорят «приличный»: четыре этажа белой штукатурки, портик с двумя колоннами (настоящими, каменными — в Белгрейвии деревянных колонн не бывает, там отличают с любой стороны улицы), чёрная лакированная дверь с медным молотком в виде львиной головы, швейцар, дворецкий, две горничные, кухарка, судомойка, кучер, грум и мальчик для поручений. В гостиной — рояль, на котором никто не играл, и портрет покойного мистера Фэрфакса, полковника гвардии, который никто не любил. В библиотеке — книги, которые никто не читал. В столовой — серебро, которое чистили каждый день.

И миссис Каролина Фэрфакс — вдова полковника, сорока двух лет, полная, добрая, в бриллиантах, с выражением вечного лёгкого удивления на лице, — которая больше всего на свете боялась двух вещей: того, что скажут соседи, и того, что её дочь станет похожа на дядю Амброуза.

Дядя Амброуз — сэр Амброуз Уиндем, баронет, дядя её покойного отца по матери, — был позором семьи. Он смеялся за столом. Он носил красные жилеты. Он рассказывал при дамах истории про снежную крепость в Кенте. Он подружился с банкиром, который усыновил двух сирот из приюта. Он женился — в этом году, в пятьдесят восемь лет! — на собственной гувернантке, бывшей воспитаннице работного дома. И он, страшно сказать, обожал Летицию и говорил ей, что жизнь — это пантомима, а кто в ней не играет — тот сидит в партере и скучает.

Летиция обожала его в ответ.

* * *

Ей было пятнадцать лет. У неё были золотые локоны, голубые глаза, маленький вздёрнутый нос и манера задавать вопросы, от которых гувернантки увольнялись. Их было шесть — до мисс Локвуд. Первая ушла, когда Летиция в семь лет спросила её, почему у Бога нет жены. Вторая — когда Летиция в восемь спросила, почему горничные спят в подвале, а собака — в гостиной. Третья, четвёртая и пятая — по разным, но похожим причинам. Шестая — мисс Пруденс Локвуд — не ушла. Она ответила на все вопросы. Даже про жену Бога. А потом вышла замуж за дядю Амброуза и ушла сама. Летиция плакала три дня.

Летиция с детства носила в муфте хлеб. Это была её тайна. Каждое утро она тайком брала на кухне две горбушки, заворачивала в салфетку и прятала в меховую муфту — белую, горностаевую, подарок дяди на Рождество. А когда её возили в карете по Лондону — к портнихе, к зубному врачу, в церковь Святого Петра на Итон-сквер, — она отдавала хлеб в окно кареты. Детям. Которые бегали за каретами по Белгрейвии в надежде на пенни. Мать не знала. Кучер — знал. Кучер молчал. Кучер сам был из Ист-Энда.

В шестьдесят пятом, на рождественском спектакле в театре Кенсингтон, куда её привёз дядя Амброуз, Летиция подружилась с девочкой из приюта. С Джейн Пеннингтон — той, что играла Снежную королеву. Джейн была старше на год и серьёзнее на десять лет. Летиция учила её танцевать — в антрактах, за кулисами. Джейн учила её штопать носки. Это была странная дружба. Мать не знала и о ней.

А мисс Кенсингтон — заметила. Девочку в голубом бархате, которая в антрактах танцевала за кулисами с сиротой. И запомнила.

* * *

В октябре шестьдесят восьмого мисс Кенсингтон написала письмо. На бланке театра. Миссис Фэрфакс, Итон-сквер.

«Мадам. В рождественской пантомиме "Арлекин и Снежная фея" в моём театре есть роль Коломбины. Я ищу для неё девушку, которая умеет улыбаться так, чтобы галёрка забывала, что у неё нет ужина. Три года назад я видела такую улыбку у Вашей дочери. Если Вы позволите ей сыграть — я буду счастлива. Если нет — пойму. Жалованья не предлагаю, ибо понимаю, что дочь полковника Фэрфакса не нуждается в моих шиллингах. Предлагаю сцену. С уважением, Д. Кенсингтон».

Миссис Фэрфакс прочла письмо за завтраком.

И упала в обморок.

Это был первый обморок. Он случился в столовой, между почками на тостах и вареньем из айвы. Миссис Фэрфакс сползла со стула на ковёр — медленно, с достоинством, как падают в обморок в Белгрейвии, — и лежала там, пока дворецкий не принёс нюхательную соль, а горничная — подушку.

Летиция подобрала письмо с ковра. Прочла. И сказала — вслух, громко, пока мать ещё лежала с закрытыми глазами:

— Я буду.

Миссис Фэрфакс открыла глаза.

* * *

Второй обморок случился через полчаса. На лестнице.

Миссис Фэрфакс, придя в себя после первого, поднялась в будуар — «прилечь», — и на полпути, на площадке второго этажа, у портрета покойного полковника, остановилась, потому что Летиция догнала её и сказала:

— Мама. Я буду играть Коломбину. Всё равно. Даже если ты запретишь.

— Летиция! — сказала миссис Фэрфакс. — Дочь полковника гвардии! На сцене! В пачке! Перед — перед — перед галёркой!

— Перед галёркой, — сказала Летиция. — Там самые лучшие зрители, мама. Дядя Амброуз говорит. Они смеются громче всех, потому что за шесть пенсов надо насмеяться на шесть пенсов.

— Дядя Амброуз! — сказала миссис Фэрфакс.

И упала в обморок во второй раз. Прямо на площадке. У портрета полковника. Который смотрел на неё сверху с выражением человека, которого никто не любил.

Летиция села рядом. На ступеньку. Подождала. Дворецкий принёс соль. Горничная — подушку. Миссис Фэрфакс открыла глаза.

— Мама, — сказала Летиция. Тихо. Не как пятнадцатилетняя. — Мама, я всю жизнь сижу в карете. Я сижу в карете — а они бегут за каретой. Дети. Я им даю хлеб. В окно. Я никогда не была с ними рядом. Никогда. Только через окно кареты. — Она помолчала. — А в театре — я буду на сцене, а они — на галёрке. И я буду для них. Не через окно. Для них. Понимаешь? Я хочу хоть раз в жизни сделать что-нибудь не через окно.

Миссис Каролина Фэрфакс, вдова полковника, сорока двух лет, лежала на площадке второго этажа своего дома на Итон-сквер, на подушке, принесённой горничной, — и смотрела на дочь.

Она не знала про хлеб в муфте. Пятнадцать лет — не знала.

— Хлеб? — сказала она. — В окно?

— Каждый день, мама. С семи лет.

Миссис Фэрфакс смотрела на неё долго. Потом — не спеша — села. Поправила чепец. Посмотрела на портрет полковника. Полковник смотрел мимо.

— Твой отец, — сказала она, — никогда не дал бы нищему ни пенни. Он говорил — это поощряет порок. Я двадцать лет ему верила. — Она помолчала. — А мой дядя Амброуз — давал. Всегда. По шиллингу. И смеялся. И мне было стыдно. За дядю.

— А теперь?

Миссис Фэрфакс не ответила. Она встала. Опираясь на перила. И пошла не в будуар — вниз. В гостиную. Где стоял рояль, на котором никто не играл. Где в шкатулке лежали её швейные принадлежности, которых она не касалась двадцать лет, — с тех пор как вышла замуж и у неё появилась модистка.

Она открыла шкатулку.

— Коломбина, — сказала она, не оборачиваясь. — Розовое. С блёстками. И с кружевным воротником. Кружево я возьму от своего подвенечного платья. Оно двадцать лет лежит в сундуке. Пусть хоть раз выйдет на сцену.

Летиция стояла в дверях гостиной. И не могла сказать ни слова. Первый раз в жизни.

* * *

Миссис Фэрфакс шила костюм три недели. Сама. По вечерам. Исколола все пальцы — она разучилась держать иглу. Распарывала и шила заново. Дважды. Горничные шептались в подвале. Дворецкий молчал. Кучер — улыбался.

Сэр Амброуз, узнав, захохотал так, что выпал монокль, и сказал жене — бывшей мисс Локвуд:

— Пруденс! Каролина шьёт! Сама! Каролина, которая падает в обморок от слова «панталоны»! Это конец света! Нет — это начало!

Леди Уиндем — прямая, как линейка, в сером шёлке — поправила его:

— Благоразумие, Амброуз, — это смелость, которая сначала подумала. Каролина подумала. Двадцать лет. Теперь — смелость.

А в Боксинг-дэй, на премьере, миссис Фэрфакс сидела в средней ложе — в бриллиантах, с нюхательной солью в руке, — и смотрела, как её дочь, в розовом, с блёстками, с кружевным воротником от подвенечного платья, — танцует. Плохо. Но улыбается так, что галёрка забывает, что у неё нет ужина.

Миссис Фэрфакс не упала в обморок ни разу. За весь вечер.

Она уронила нюхательную соль. Когда Тобиас полетел в бочку. И засмеялась. Громко. Так, как не смеялась двадцать лет — с тех пор, как вышла за полковника.

Сэр Амброуз посмотрел на неё через монокль. И сказал жене:

— Пруденс. Запиши дату. Каролина засмеялась.

— Записала, Амброуз, — сказала леди Уиндем. И — впервые за всё время, что сэр Амброуз её знал, — засмеялась тоже.

Глава третья. Человек с белым лицом

Первого декабря тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года, в половине пятого вечера, в сумерках, мисс Дороти Кенсингтон сидела одна в первом ряду партера пустого театра и слушала, как на сцене поют хористки.

Они пели «Песню снежинок» — Фэрроу написал её за ночь, — нестройно, вразнобой, как поют уставшие девушки в конце долгого дня. Рампа горела вполнакала — газ берегли. Зал тонул в полутьме: ряды пустых кресел, ложи с бархатными барьерами, галёрка под самым потолком, тёмная, как чердак. Пахло пылью, газом, клеем и апельсинами — кто-то из рабочих сцены ел апельсин за кулисами.

Мисс Кенсингтон не слушала. Она думала о клоуне.

Она обошла сегодня весь Лондон. Друри-Лейн — их клоун занят. Ковент-Гарден — занят. Хеймаркет, Адельфи, Олимпик, Лицеум — заняты или плохие. Она была в балаганах на Ламбет-Марш, в мюзик-холле на Эджвер-роуд, в цирке Астли. Она видела двадцать клоунов. Восемнадцать из них были пьяны. Двое — трезвы и бездарны.

Двести шестнадцать фунтов. Пять недель. Без клоуна.

Мисс Кенсингтон закрыла глаза.

И тут хористки замолчали.

Не допели — замолчали посреди слова. Разом. Как обрывается нитка. Мисс Кенсингтон открыла глаза.

На сцене стоял человек.

* * *

Никто не видел, как он вошёл. Это потом подтвердили все — хористки, рабочие, оркестранты, мистер Пим в фойе. Двери театра были заперты: мисс Кенсингтон заперла их сама, в четыре, чтобы не лезли с улицы попрошайки. Служебный вход — тоже. Окна — высоко, под потолком, с решётками. Человек не входил. Он просто вышел из-за левой кулисы — оттуда, где за кулисами, в глубине, висело старое зеркало в позолоченной раме, — на свет рампы. И встал посреди сцены. И поклонился.

Он был длинный и тонкий, как жердь, — выше всех хористок на голову, — и казался ещё выше из-за того, что был очень худ. На нём было трико в разноцветных ромбах — красных, жёлтых, синих, зелёных, — старое, выцветшее, кое-где заштопанное. На голове — рыжий хохолок, торчащий вверх, как пламя свечи. На ногах — огромные красные башмаки с загнутыми носами.

А лицо было белое.

Не бледное — белое. Как мел. Как бумага. Как снег. Ровно, густо, без единой морщинки, без единой поры — белое, как будто его покрасили известью. На щеках — два красных треугольника, остриём вниз. Брови — нарисованные, чёрные, высокие, удивлённые. А рот — красный. Нарисованный красной краской от уха до уха. Огромная улыбка. Застывшая. Неподвижная. Как у куклы.

Классический грим «джоуи». Такой носил Гримальди. Такой носили все клоуны Англии последние шестьдесят лет. Мисс Кенсингтон видела его тысячу раз.

Но этот был другой. Она не сразу поняла чем.

Потом поняла. Под этим гримом ничего не двигалось. У любого клоуна под гримом двигается лицо — моргают глаза, шевелятся щёки, дрожит подбородок, — и грим вместе с лицом. А у этого — не двигалось. Белое оставалось белым. Красное — красным. Улыбка — улыбкой. Как маска. Точно грим не на лице, а и есть лицо.

Только глаза двигались. Светлые, почти белые, — как лёд.

— Джозеф Пипер, мэм, — сказал человек.

Голос у него был тихий. Вежливый. Неожиданно тонкий для такого длинного тела — почти мальчишеский. И странно далёкий, как будто доносился не со сцены, а откуда-то из глубины, из-за кулис, из-за зеркала.

— Клоун. Ищу место на Рождество.

* * *

Мисс Кенсингтон открыла рот, чтобы сказать: «Как вы вошли?», — и не сказала. Потому что человек на сцене, не дожидаясь ответа, достал из рукава три шара.



Человек с белым лицом пришёл наниматься

Цветных. Красный, жёлтый и синий. Размером с апельсин. Деревянных, крашеных, — обычные жонглёрские шары, какие продают в лавках на Лонг-Эйкре по шиллингу за дюжину.

И стал жонглировать.

Он жонглировал так, как мисс Кенсингтон не видела никогда. Ни у Гримальди, ни у Мэтьюза, ни у итальянцев в Астли. Шары летали у него над головой, как птицы — не по кругу, как у всех, а как-то по-своему, вразнобой, точно сами решали, куда лететь, а он только подставлял руки. Красный — вверх, высоко, под самые колосники. Жёлтый — за спину. Синий — между ног. Красный падал — он ловил его носком башмака и подбрасывал снова. Жёлтый — головой. Синий — локтем.

Хористки ахнули.

А потом он споткнулся.

О собственную ногу. Огромный красный башмак зацепился за другой огромный красный башмак — и человек полетел. Медленно. Растопырив руки. Через всю сцену. С таким изумлённым, таким обиженным выражением нарисованного лица, — брови вверх, рот до ушей, глаза круглые, — что хористки прыснули ещё до того, как он упал.

Он упал. Плашмя. На спину. Бум.

А шары — все три — упали ему на голову. Один за другим. Бум. Бум. Бум.

Он сел. Посмотрел на шары. Потом в зал — на мисс Кенсингтон. Неторопливо. Как смотрит человек, который не понимает, за что с ним так. Огромные белые глаза. Нарисованная улыбка. И рыжий хохолок, который от удара шарами сплющился и теперь торчал вбок.

Хористки на сцене повалились друг на друга от смеха. Рабочие сцены за кулисами хохотали, держась за верёвки. Оркестранты в яме — один уронил скрипку.

А мисс Дороти Кенсингтон, пятидесяти трёх лет, сидевшая в первом ряду, — расхохоталась так, что у неё с парика слетело страусовое перо. И упало ей на колени. И она смеялась, глядя на перо, — и на человека на сцене, который сидел среди шаров с обиженным белым лицом, — и смеялась ещё сильнее.

Она смеялась так первый раз за три года.

— Беру! — закричала она сквозь смех. — Беру! Беру! Два фунта в неделю! Нет — три! Вы гений, мистер Пипер! Гений!

* * *

Мистер Пипер встал. Отряхнулся. Подобрал шары. Поклонился — низко, старомодно, как кланялись клоуны в начале века, — до самого пола.

Нарисованная улыбка не шевельнулась.

А глаза — светлые, почти белые, — смотрели не на мисс Кенсингтон. И не на хористок. И не на рабочих сцены. Они смотрели на зал. На пустые кресла. Как будто считали.

Полли Пиклз стояла за правой кулисой.

Она пришла рано — на примерку костюма феи, — и заблудилась за кулисами среди верёвок и декораций, и вышла как раз тогда, когда человек с белым лицом поклонился. Она видела всё. Как он жонглировал. Как упал. Как все смеялись.

Она не смеялась. Ей было смешно — очень. Но она не смеялась. Она сама не знала почему. Может быть, потому, что видела его глаза. Вблизи. С двух шагов. И глаза у него не смеялись. Совсем. Они были как у человека, который смотрит на чужой праздник через окно.

А потом она увидела шары.

Три шара в его руках. Красный, жёлтый, синий. Деревянные, крашеные. Обычные.

Они светились.

Слабо-слабо. Изнутри. Как свечка за занавеской. Как фонарь в тумане. Красный — красным. Жёлтый — жёлтым. Синий — синим.

Они не светились, когда он жонглировал. Полли была уверена — не светились. Они засветились после. Когда все засмеялись.

Мистер Пипер посмотрел на шары. Потом — медленно, точно почувствовал её взгляд, — повернул голову. Направо. За кулису. На Полли.

Белое лицо. Красная улыбка. Ледяные глаза.

Полли не отвела взгляда.

Мистер Пипер смотрел на неё долго. Потом — едва заметно — наклонил голову. Как будто поклонился. Ей одной.

И пошёл со сцены налево. За кулису. Туда, где в глубине висело старое зеркало в позолоченной раме.

* * *

Мисс Кенсингтон дала ему гримёрку. Ту, что в конце коридора, за кулисами, — маленькую, тёмную, без окна, где раньше хранили старые декорации. Мистер Пипер сказал, что ему больше не нужно. Что он привык к маленьким.

Он попросил одну вещь. Сундук. Старый. Большой. Дубовый, если найдётся.

Сундук нашёлся. В подвале театра стоял старый костюмный сундук, который мисс Кенсингтон купила вместе с зеркалом на аукционе в Друри-Лейн, в пятьдесят девятом году. «Лот 47. Сундук костюмный, дуб, окован железом, нач. XIX в. Принадлежал труппе Т. Р. Друри-Лейн». Он стоял в подвале девять лет. Пустой. Мисс Кенсингтон о нём забыла.

Рабочие подняли его наверх. В гримёрку мистера Пипера. Мистер Пипер положил ладонь на крышку — и долго держал. Длинную, тонкую, белую ладонь. Потом сказал: «Спасибо». И закрыл дверь.

В ту ночь Том Пиклз, который последним уходил из театра, — гасил газ в коридоре за кулисами. И проходил мимо двери гримёрки мистера Пипера.

Из-за двери не доносилось ни звука. Ни шагов, ни кашля, ни скрипа.

Только — тихо-тихо, так, что Том не был уверен, слышит ли он это или ему кажется, — смех. Тонкий, звонкий. Не один голос — много. Точно там, за дверью, в маленькой тёмной гримёрке без окна, — смеялись хористки, и рабочие, и оркестранты, и мисс Кенсингтон. Тот самый смех. Сегодняшний. Только далёкий. Как из-под воды.

Белая прядь у Тома надо лбом шевельнулась.

Он погасил последний рожок и ушёл. Быстро. Не оглядываясь.

А мисс Кенсингтон в тот вечер, в своей гримёрке, над устрицами, — впервые за три года не смогла засмеяться. Она вспомнила, как смеялась днём, над шарами, над пером, — и хотела засмеяться снова, просто так, от радости, что нашла клоуна, — и не смогла. Улыбнулась. А смеха — не было.

Она решила, что устала.

Глава четвёртая. Шары

Репетиции шли каждый день — с десяти утра до шести вечера, а в последнюю неделю и до полуночи, — и каждый день мистер Джозеф Пипер был лучшим клоуном, какого видел Стрэнд.

Он не опаздывал. Он не пил. Он не спорил с мисс Кенсингтон о тексте и не требовал прибавки. Он приходил — точнее, выходил из своей гримёрки в конце коридора, потому что никто никогда не видел, как он входит в театр, и никто никогда не видел, как он уходит, — ровно в десять, в своём трико с ромбами, в рыжем хохолке, с белым лицом. Становился на своё место. И делал то, что требовалось. А потом — то, что не требовалось. То, чего никто не ждал.

Он падал с лестницы — и не ушибался. Падал так, что хористки вскрикивали от ужаса, — с самой верхней ступеньки, вниз головой, — и в последний миг, у самого пола, переворачивался, как кошка, и садился на пол, скрестив ноги, с таким видом, будто так и собирался. Он крал сосиски у бутафорского полисмена — так ловко, что сам полисмен (его играл рабочий сцены по фамилии Дэггет, толстый и добродушный) не замечал, а потом искал их по всей сцене, а сосиски оказывались у него же в шлеме. Он садился на торт — на настоящий, с настоящим кремом, по контракту, — и крем летел так правдиво, что первый ряд, где на репетиции сидела мисс Кенсингтон, приходилось вытирать. Он прятался в барабане оркестра — и барабанщик, не зная, бил в барабан, — и из барабана доносилось обиженное «Ой!» на каждый удар, в такт.

Все смеялись.

Хористки — до слёз, до икоты, до того, что падали друг на друга. Рабочие сцены — держась за верёвки. Оркестранты — роняя смычки. Танцоры. Певцы. Фэрроу в костюме Арлекина — тихо, прикрывая рот рукой, по-банковски. Летиция Фэрфакс — звонко, запрокинув голову, по-белгрейвски.

И дети.

* * *

Детей на репетициях было много. Мисс Кенсингтон набрала двадцать для кордебалета — снежинки, гномы, ледяные пажи, — из приюта на Тули-стрит и из Саутварка. Плюс их братья и сёстры, которые приходили посмотреть. Плюс дети рабочих сцены. Плюс — после того как по Стрэнду пронёсся слух, что в театре Кенсингтон завёлся клоун, лучше Гримальди, — мальчишки с улицы, которые пролезали через служебный вход, через окно в подвале, через люк на крыше, и сидели на галёрке, тихо, как мыши, пока их не выгоняли. Мисс Кенсингтон их не выгоняла. Она говорила, что галёрка — это совесть театра. Если галёрка смеётся — значит, смешно.

Галёрка смеялась.

Близнецы Сэм и Сид Пиклзы пришли на третий день. Тобиас Купер привёл их — «посмотрите на клоуна, бочек двадцать смеха!». Они сидели на галёрке и хохотали так, что их было слышно на сцене. Одинаково. В один голос.

Дети из приюта — Мэри Энн Доусон, Нэт Бёрч, малыш Билли Флинт, которого прошлой зимой констебль Уоттс отогрел у костра под аркой, — смеялись на каждой репетиции. Дети с Тули-стрит. Дети с Минт-стрит. Дети из Бермондси. Сорок, пятьдесят детей каждый день.

А после каждой репетиции мистер Пипер уходил в свою гримёрку. В конце коридора. И запирал дверь.

И из-за двери — Том это слышал каждый вечер, гася газ, — доносился смех. Далёкий. Как из-под воды.

* * *

Полли Пиклз заглянула в замочную скважину на шестой день.

Ей не велели. Мать не велела — «не лезь куда не надо, Полли». Мисс Кенсингтон не велела — «к мистеру Пиперу без стука не входить, он нервный, у гениев нервы». Том не велел — «Полли, не лезь. Прядь шевелится. Я подумаю».

Но Том думал уже шесть дней. А Полли — не могла больше ждать.



Шары летали над сценой — красные, жёлтые, синие

Она подождала, пока репетиция кончится и все разойдутся. Спряталась за декорацией ледяного дворца — картонной, раскрашенной серебром. Подождала, пока Том погасит газ в коридоре и уйдёт. Подождала ещё. В темноте. Слушая, как стучит сердце.

Потом на цыпочках пошла по коридору к гримёрке в конце.

Под дверью — полоска света. Слабого. Не жёлтого, как от свечи или газа, — разноцветного. Красного, жёлтого, синего, зелёного. Как будто за дверью — витраж, подсвеченный с той стороны.

Полли присела. Прижалась глазом к замочной скважине.

* * *

В гримёрке было темно. Ни свечи, ни газа, ни лампы.

И всё-таки — светло.

Свет шёл от пола. Вдоль стены, на полу, ровными рядами, как яблоки на прилавке, — лежали шары. Разноцветные. Жонглёрские. Красные, жёлтые, синие, зелёные, белые, розовые. Десять. Двадцать. Тридцать. Полли не смогла сосчитать — их было много, и они были разного размера: одни — с апельсин, другие — с вишню, третьи — с голубиное яйцо.

И каждый светился изнутри. Как фонарик. Как светлячок. Как свечка за цветной бумагой.

А посреди гримёрки, на сундуке — огромном, дубовом, окованном железом, — сидел мистер Пипер.

Он сидел, ссутулившись, длинный, тонкий, в трико с ромбами. Белое лицо. Красная улыбка. И держал в руках шар. Маленький. Голубой. Светящийся.

Он поднёс шар к уху. И слушал.

И Полли — через замочную скважину, через темноту, через три шага коридора, — услышала. Из шара доносился смех. Тонкий. Звонкий. Детский. Знакомый.

bannerbanner