
Полная версия:
Театр Дороти Кенсингтон. Грим, который не смывается

Томас Нидервальд
Театр Дороти Кенсингтон. Грим, который не смывается
Пролог. Друри-Лейн, 1823
В Королевском театре Друри-Лейн в декабре тысяча восемьсот двадцать третьего года было сто сорок восемь человек труппы, одиннадцать лошадей, медведь, три дрессированные собаки, четыреста газовых рожков, восемь тысяч костюмов в подвале и один мальчик, которому запрещено было смеяться.
Мальчика звали Джоуи Пипер. Ему было двенадцать лет.
Его нашли в одиннадцатом году на ступенях церкви Святого Джайлса-в-Полях, в корзине из-под капусты, — завёрнутым в старую театральную афишу, где крупными буквами было напечатано: «ДЖОУИ. ВЕЛИЧАЙШИЙ КЛОУН АНГЛИИ». Приходские попечители, не мудрствуя, назвали его Джоуи. Фамилию дали по корзине — на ней было выжжено «Пипер, зеленщик, Сент-Джайлс». Так часто давали фамилии подкидышам в Лондоне: по мешку, по корзине, по улице, по дню недели. В работном доме Святого Джайлса было два Понедельника, три Воскресенья и одна девочка по фамилии Ступенька.
В девять лет Джоуи продали. Не по-настоящему — в Англии детей не продают, — а «отдали в учение». За пять фунтов, которые попечители заплатили клоуну по фамилии Скарлетт, чтобы тот взял мальчика к себе на семь лет, кормил, одевал и учил ремеслу. Это было обычное дело. Работные дома каждый год отдавали в учение сотни детей — трубочистам, ткачам, сапожникам, морякам, — и платили за это хозяевам, а не наоборот. Чтобы избавиться.
Скарлетт был клоун. Не великий — великий был один, Джозеф Гримальди, которого вся Англия звала просто «Джоуи», и от которого всех клоунов Англии с тех пор зовут «джоуи». Скарлетт был второй. Вечно второй. При Гримальди в Друри-Лейн, в Сэдлерс-Уэллс, в Ковент-Гардене. Он подавал Гримальди сосиски, которые тот крал. Он подставлял спину, через которую тот прыгал. Он получал от Гримальди по голове, и зал хохотал — над Гримальди. Скарлетта никто не помнил.
Это сделало Скарлетта злым.
* * *
Он сделал из Джоуи «маленького клоуна». Это была его собственная выдумка, и он ею гордился: на сцене, рядом с большим клоуном, появлялся крошечный — в таком же трико с ромбами, с таким же белым лицом, с таким же красным ртом до ушей, — и повторял за ним всё. Как тень. Большой клоун падал — маленький падал тоже. Большой крал сосиску — маленький крал сосиску у большого. Большой получал по голове — маленький получал тоже, по той же голове, той же палкой, только меньше.
Публика хохотала. Мальчик был смешной — тощий, рыжий, лопоухий, с огромными серьёзными глазами на белом лице. Он не играл. Он просто делал, что велят. С таким серьёзным, таким сосредоточенным лицом, что это было смешнее любой игры.
Но у Скарлетта было правило.
— Клоун не смеётся, — говорил он. — Клоун смешит. Запомни, щенок. Клоун, который смеётся на сцене, — это не клоун. Это зритель, который залез на сцену без билета. Засмеёшься — шкуру спущу.
И спускал. Ремнём. В подвале, после спектакля. Каждый раз, когда Джоуи на сцене — не выдержав, когда Гримальди в очередной раз садился в торт или падал в бочку, — прыскал. Один раз. Тихо. В кулак.
Скарлетт слышал. Скарлетт всегда слышал.
К двенадцати годам Джоуи Пипер разучился смеяться. Совсем. Он забыл, как это делается. Он стоял за кулисами и смотрел, как Гримальди творит чудеса, — и видел, что это смешно, и понимал, что это смешно, и чувствовал внутри что-то, что поднималось, как пузырь в воде, — но пузырь не доходил до горла. Застревал. Где-то в груди. И лопался там, тихо, никому не слышно.
* * *
В декабре тысяча восемьсот двадцать третьего года Джозеф Гримальди был болен.
Ему было сорок четыре года, и он был стариком. Тридцать пять лет он падал, прыгал, кувыркался, получал по голове, садился в торты и проваливался в люки — и тело его этого больше не выдерживало. У него болели суставы, спина, сердце. Он почти не мог ходить. Он выходил на сцену, опираясь на трость, и только за кулисами, в последнюю секунду, отбрасывал трость — и выбегал к рампе прыжком, как молодой. Зал ревел. А потом, за кулисами, он садился на ящик, и его трясло, и он плакал от боли. Тихо. Чтобы никто не видел.
Джоуи видел.
Однажды вечером — это было двадцатого декабря, за шесть дней до премьеры новой пантомимы, — мальчик сидел за кулисами на сундуке с костюмами, а рядом, на ящике, сидел великий Гримальди. Один. Без грима. Седой, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Он держал руку на груди и тяжело дышал.
Мальчик смотрел на него.
— Что, малыш? — сказал Гримальди. Голос у него был тихий, хриплый. — Смотришь на старого Джоуи? Не похож?
— Нет, сэр, — сказал Джоуи Пипер.
— На сцене — похож, а тут — нет?
— Да, сэр.
Гримальди засмеялся. Тихо. Морщины на его лице сложились иначе — и вдруг стали видны те, другие, весёлые, которые прячутся под грустными.
— Это потому, малыш, что на сцене я дарю, — сказал он. — А тут — у меня ничего не осталось. Всё раздарил. — Он помолчал. — Скарлетт тебе говорит — клоун не смеётся?
— Да, сэр.
— Скарлетт дурак, — сказал Гримальди. Просто. — Клоун смеётся, малыш. Не над собой. Не над залом. Вместе с залом. Смешить — это дарить. А кто дарит — тому и самому достаётся. Вот я тридцать пять лет дарю — а смеюсь до сих пор. Хоть и больно. — Он закашлялся. — Запомни.
Джоуи запомнил. Он запомнил каждое слово. Но смеяться всё равно не мог.
* * *
Двадцать шестого декабря, в Боксинг-дэй, давали премьеру.

Подвал под сценой Друри-Лейн. Декабрь 1823 года
Новая пантомима. «Арлекин и Снежная фея». Гримальди — Клоун. Скарлетт — второй клоун. Джоуи — маленький клоун, тень Скарлетта. В кордебалете — двадцать девочек-снежинок, от семи до двенадцати лет, в белых пачках из марли, с серебряными звёздами на головах.
Самой маленькой снежинке было восемь лет. Её звали Дороти Кенсингтон. Она была рыжая, веснушчатая и танцевала хуже всех, но улыбалась лучше всех. Её мать была костюмершей в подвале Друри-Лейн, и девочка выросла среди восьми тысяч костюмов, как другие дети растут в саду.
Дороти дружила с Джоуи Пипером. То есть — она с ним дружила. Он — не знал, как это делается. Но она приносила ему за кулисы то яблоко, то горбушку, то кусок пирога, который мать давала ей с собой. Садилась рядом на сундук. И болтала. Обо всём. О принцах, о феях, о том, что, когда вырастет, станет Коломбиной и у неё будет свой театр, с колоннами, «как у настоящего храма, только деревянными, но так, чтобы с той стороны улицы не отличить».
Джоуи слушал. Он не отвечал. Но он ждал, когда она придёт. Он сам не знал, что ждёт.
В Боксинг-дэй, перед премьерой, она принесла ему апельсин.
Настоящий. Оранжевый. Из Севильи. Пахнущий солнцем. Ей дала его мать, а матери — какая-то актриса из лож, на Рождество. Дороти не съела. Она принесла Джоуи.
— С Рождеством, — сказала она и сунула апельсин ему в руки. — Это тебе. Подарок. Ты ведь никогда не получаешь подарков, да?
Джоуи смотрел на апельсин. Он был тёплый — Дороти держала его за пазухой.
И Джоуи Пипер улыбнулся.
Не смеялся — нет. Улыбнулся. Первый раз за три года. Под белым гримом, под красным нарисованным ртом — улыбнулся настоящим ртом. Чуть-чуть. Уголками.
Дороти увидела. Она захлопала в ладоши.
— Ты улыбнулся! — закричала она. — Джоуи! Ты улыбнулся!
* * *
На премьере, во втором акте, Гримальди садился в торт.
Это был его коронный номер. Огромный бутафорский торт, из картона и крема, — Гримальди убегал от полисмена, оглядывался, не видел торта, — и садился в него. С размаху. Крем — во все стороны. И лицо — то самое, великое лицо Гримальди, — лицо человека, который понял, на что сел.
Зал ревел.
А Джоуи, стоявший за Скарлеттом в двух шагах от торта, — Джоуи засмеялся.
Он не хотел. Он не собирался. Это просто вышло. Пузырь, который три года застревал в груди, — дошёл до горла. Может быть, из-за апельсина. Может быть, из-за того, что Дороти сказала «ты улыбнулся». Может быть, потому, что Гримальди в торте был — правда — самое смешное, что Джоуи видел в жизни. Он засмеялся. Громко. Звонко. Мальчишеским смехом, тонким, как колокольчик. На весь Друри-Лейн.
И зал засмеялся вместе с ним. Ещё громче. Потому что маленький клоун, тень, серьёзный, белый, лопоухий, — хохотал, держась за живот, — и это было смешнее, чем торт.
Гримальди обернулся из торта и посмотрел на мальчика. И подмигнул. «Вот, — сказали его глаза. — Вот, малыш. Дари».
А Скарлетт не обернулся. Скарлетт слышал. Скарлетт всегда слышал.
* * *
После спектакля Скарлетт отвёл Джоуи в подвал.
Не бил. Он был пьян — он всегда был пьян после премьер, — и бить ему было лень. Он просто толкнул мальчика в угол подвала, где стояли сундуки с костюмами, и сказал:
— Засмеялся. При всём зале. Испортил мне номер. Теперь все говорят — маленький смешнее большого. — Он сплюнул. — Ночуешь здесь. Без ужина. Без одеяла. Подумай, кто тут клоун.
И ушёл. Запер дверь.
В подвале Друри-Лейн, в Боксинг-дэй тысяча восемьсот двадцать третьего года, был мороз. Подвал не топили — топили сцену и ложи, а подвал, где хранились костюмы, держали холодным, чтобы не завелась моль. Ночью ударило десять градусов. Вода в бочке у двери замёрзла.
Джоуи забрался в сундук с костюмами. Большой, дубовый, обитый железом. Там было мягко — бархат, шёлк, перья, марля. Он закопался в них, как мышь в солому. Свернулся. Прижал к груди апельсин — он не съел его, он хотел съесть его утром, на Рождество, которое было вчера, но всё равно, — и закрыл глаза.
Ему было холодно. Ему было хорошо. Он засмеялся сегодня. Первый раз. При всех. И Гримальди подмигнул.
Он лежал в сундуке, с апельсином, и думал: завтра я засмеюсь ещё. И послезавтра. И буду смеяться всегда. Как Гримальди. Даже когда больно.
К утру он замёрз.
* * *
Нашёл его вызывальщик — мальчишка на побегушках у режиссёра, который бегает по гримёркам и кричит «Ваш выход!». Его звали Натаниэл Пим, ему было двадцать пять лет, и он пришёл в подвал за костюмом для утренней репетиции. Открыл сундук. И увидел.
Мальчик лежал среди бархата и перьев, в белом гриме, с красным нарисованным ртом до ушей. Свернувшись. С апельсином у груди. Лицо — под гримом — спокойное. Даже, если присмотреться, — улыбающееся. Чуть-чуть. Уголками.
Натаниэл Пим закрыл сундук и пошёл к Гримальди.
Гримальди пришёл. Опираясь на трость. Посмотрел. Долго. Потом сел на соседний сундук и заплакал — вслух, по-стариковски, как плачут клоуны, когда их никто не видит.
Скарлетта выгнали из Друри-Лейн в тот же день. Гримальди потребовал. Через год Скарлетт умер в канаве у Сэдлерс-Уэллс, пьяный. Никто не пришёл на похороны.
Гримальди сыграл ещё несколько раз и ушёл со сцены навсегда. Говорят, на прощальном вечере, в двадцать восьмом году, он сказал публике: «Я дарил вам смех тридцать пять лет. Теперь отдаю обратно». Говорят, в зале плакали.
Джоуи Пипера похоронили на кладбище Святого Павла в Ковент-Гардене. За счёт театра. В той самой афише — «ДЖОУИ. ВЕЛИЧАЙШИЙ КЛОУН АНГЛИИ», — в которой его нашли на ступенях. Её нашли в сундуке, под бархатом. Он хранил её двенадцать лет.
Апельсин положили с ним.
А восьмилетняя Дороти Кенсингтон, рыжая снежинка, — плакала три дня. Потом перестала. Потом выросла. Потом стала Коломбиной. Потом — хозяйкой театра на Стрэнде, с колоннами, «как у храма, только деревянными». Потом забыла.
Почти забыла.
А по ту сторону инея — там, где живут все, кто замёрз в Лондоне, — маленький рыжий клоун в белом гриме сидел на серебряном сундуке и ждал. Сорок пять лет.
Он засмеялся один раз в жизни. Перед самым концом. И не успел научиться.
Часть первая. Пантомима
Это и есть театр.
мисс Дороти Кенсингтон
Глава первая. Театр на Стрэнде
Королевский малый театр Кенсингтон на Стрэнде был должен всем.
Он был должен домовладельцу — за помещение, сорок фунтов за полгода. Газовой компании — за четыреста рожков в зале и на сцене, двадцать два фунта. Плотнику — за новые декорации к прошлогодней пантомиме, восемнадцать. Костюмерше с Лонг-Эйкра — за бархат, шёлк и марлю, тридцать один. Типографу — за афиши. Свечнику — за свечи в фойе. Кондитеру с Флит-стрит — за бутафорские торты, которые клоун разбивал каждый вечер и которые, по контракту, должны были быть настоящими, «чтобы крем летел правдиво». Устричной лавке по соседству — за устрицы, которые мисс Кенсингтон ела каждый вечер после спектакля, потому что, говорила она, без устриц нет театра.
Всего — двести шестнадцать фунтов. Мисс Кенсингтон знала эту цифру наизусть. Она складывала её каждое утро в постели, прежде чем встать, — и каждое утро цифра была та же или больше.
И каждое утро она вставала, надевала рыжий парик, втыкала в него страусовое перо, затягивалась в лиловое бархатное платье с золотыми пуговицами, пудрила нос и шла в театр. И говорила всем, кто попадался по дороге, — швейцару, кебмену, торговцу устрицами, полисмену на углу, — трубным голосом, на весь Стрэнд:
— Доброе утро! Сегодня у нас аншлаг!
Аншлагов не было три года.
* * *
Мисс Дороти Кенсингтон было пятьдесят три года.
Я рассказывал о ней во второй книге — в той, где Снежную королеву играла сирота Джейн Пеннингтон, а под балконом сидел человек в серых перчатках. Я говорил тогда, что она носит рыжий парик, потому что свои волосы давно поседели, а седая Коломбина — это уже не пантомима, а трагедия. Что у неё голос как труба, потому что она начинала в балаганах на ярмарках. Что её театр стоит между лавкой гравёра и устричной и что колонны у него деревянные, выкрашенные под мрамор так, что с другой стороны улицы не отличить.
Я не говорил тогда — потому что тогда этого не знал, — откуда у неё эти колонны.
Она придумала их в восемь лет. В подвале Друри-Лейн. Сидя на сундуке с костюмами рядом с тощим рыжим мальчиком в белом гриме, которому было запрещено смеяться. Она сказала ему: «Когда я вырасту, у меня будет свой театр. С колоннами, как у храма. Только деревянными. Но так, чтобы с той стороны улицы не отличить». И мальчик не ответил. Но слушал.
Она забыла этот разговор. Почти забыла. Она забыла мальчика — его лицо, его имя, его серьёзные глаза. Помнила только, что где-то в детстве, в подвале, на сундуке, был кто-то, кому она рассказывала про колонны.
А колонны — построила.
* * *
Театр на Стрэнде она купила в пятьдесят шестом году, на деньги, оставленные ей одним старым поклонником — лордом, имени которого она никогда не называла, «из уважения к его вдове». Купила — и тут же заложила, чтобы отремонтировать. Ремонтировала — и тут же заняла, чтобы поставить первый спектакль. Первый спектакль провалился — и она заняла снова, чтобы поставить второй. Второй прошёл хорошо — и она потратила всё на третий. Третий — провалился.

Королевский малый театр Кенсингтон на Стрэнде
И так двенадцать лет.
Театр жил, как живёт всякий маленький лондонский театр: от премьеры до премьеры, от займа до займа, от рождественской пантомимы до рождественской пантомимы. Пантомима кормила весь год. Пантомима — это было святое. В Рождество Лондон шёл в театр всей семьёй, от бабушки до младенца, и платил — за галёрку шесть пенсов, за партер два шиллинга, за ложу гинею, — и смеялся, и плакал, и шёл снова, на второй день, на третий, до самой Двенадцатой ночи. Если пантомима удалась — театр жил до следующего Рождества. Если нет — закрывался.
Три года подряд пантомимы у мисс Кенсингтон не удавались.
Не то чтобы проваливались. Нет. Зал был полон — почти. Смеялся — почти. Хлопал — почти. Но в газетах писали: «Мило». «Добротно». «Для семейного просмотра». А о пантомиме в Друри-Лейн писали: «Гениально!» «Великий клоун!» «Лондон рыдает от смеха!» И Лондон шёл в Друри-Лейн. А к мисс Кенсингтон — те, кому не досталось билетов.
Мисс Кенсингтон знала почему.
— Клоун, — говорила она по вечерам, сидя в своей гримёрке над устрицами. — Всё дело в клоуне. Без клоуна пантомима — как пудинг без изюма. А у меня — Брэгг.
Мистер Брэгг был её клоуном двенадцать лет. Он был толстый, добрый, старательный, шестидесяти лет, и он падал, крал сосиски, садился в торты и получал по голове — честно, усердно, по контракту, — и зал смеялся. Вежливо. Как смеются над дядюшкой, который за рождественским столом рассказывает анекдот, слышанный всеми уже десять раз.
В ноябре тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года мистер Брэгг поскользнулся на льду у Ковент-Гардена и сломал ногу в двух местах. Доктор сказал — три месяца в постели. Пантомима — через пять недель.
Мисс Кенсингтон сидела в своей гримёрке над устрицами и плакала.
Не над Брэггом — Брэгга ей было жалко, она послала ему корзину с портвейном и цыплятами. Над театром. Двести шестнадцать фунтов долга. Пантомима без клоуна. Домовладелец обещал выселить к Пасхе, если не заплатят.
Это был конец. Она это знала.
— Ну что ж, — сказала она устрицам. — Ну что ж, Дороти. Значит — последняя. Значит — надо, чтобы последняя была лучшей.
* * *
Она назвала пантомиму «Арлекин и Снежная фея».
Она сама не знала, почему выбрала это название. Оно пришло ей в голову ночью, в постели, когда она складывала двести шестнадцать фунтов. Пришло — как приходят слова старой песни, которую слышал когда-то в детстве и думал, что забыл. «Арлекин и Снежная фея». Красиво. По-зимнему. По-рождественски. Снежинки, феи, ледяной дворец. Она решила — так.
Она не знала — или не помнила, — что пантомима с таким названием шла в Друри-Лейн в Рождество тысяча восемьсот двадцать третьего года. Что в кордебалете там танцевали двадцать девочек-снежинок в белых пачках. Что самой маленькой снежинке было восемь лет. И что на премьере этой пантомимы маленький клоун засмеялся — первый и последний раз в жизни.
Она не помнила.
Но театр помнил. Старое зеркало в позолоченной раме, которое висело за кулисами и которое мисс Кенсингтон купила в пятьдесят девятом на аукционе в Друри-Лейн, — «оно видело Кина и Гримальди!» — зеркало помнило.
Говорят, медь и стекло помнят всё. Говорят — помнят дольше людей.
* * *
Утром первого декабря мисс Кенсингтон собрала труппу на сцене и объявила:
— Дамы и господа! Пантомима! «Арлекин и Снежная фея»! Премьера — двадцать шестого, в Боксинг-дэй! Это будет лучшая пантомима в Лондоне! Лучше Друри-Лейн! Лучше Ковент-Гардена! Лучше, чем вы можете себе представить!
Труппа молчала. Труппа — это были двенадцать хористок, три танцора, два певца, четыре рабочих сцены, оркестр из шести человек и старый билетёр в ливрее, — и все они знали про двести шестнадцать фунтов. Весь Стрэнд знал.
— А клоун? — спросил кто-то из хористок. — Мэм? Брэгг-то — в постели.
Мисс Кенсингтон выпрямилась. Перо на парике качнулось.
— Клоун будет, — сказала она. — Найдём. Это Лондон, дорогая. В Лондоне клоунов больше, чем фонарей.
Это была неправда. Хороших клоунов в Лондоне было трое, и все трое были заняты — в Друри-Лейн, в Ковент-Гардене и в Хеймаркете. Плохих — сотни. Но плохой клоун в последней пантомиме — это хуже, чем никакого.
Мисс Кенсингтон сказала это так уверенно, что труппа поверила. Театр — это когда с той стороны улицы не отличить.
А вечером того же дня, в сумерках, когда все ушли и мисс Кенсингтон сидела одна в первом ряду пустого зала, слушая, как на сцене репетируют хористки, — из-за кулисы вышел человек.
Но об этом — в следующей главе.
Глава вторая. Труппа
Прежде чем рассказать о человеке с белым лицом, я должен рассказать о тех, кто в тот декабрь был в театре на Стрэнде. Потому что каждый из них сыграет свою роль — не в пантомиме, а в том, что случилось за ней.
* * *
Мистер Уильям Фэрроу, двадцати пяти лет, днём служил управляющим банка «Эшфорд и Ко» на Ломбард-стрит, а по вечерам — Арлекином.
Это случилось так. В сентябре мисс Кенсингтон, как каждый год, пришла в банк мистера Эшфорда — просить ссуду на пантомиму. Мистер Эшфорд принял её сам. Выслушал. Посмотрел цифры. И сказал: «Мисс Кенсингтон, я не дам вам ссуду. Я дам вам управляющего». И позвал Фэрроу.
— Мистер Фэрроу, — сказал он, — пишет стихи. Хорошие. Я читал. И, как мне известно, двадцать лет мечтает о театре. Пусть напишет вам пантомиму. Бесплатно. По вечерам. А банк — заплатит за декорации. Тоже бесплатно. Это не ссуда, мисс Кенсингтон. Это — вложение. В смех.
Мисс Кенсингтон сначала решила, что он сошёл с ума. Потом — что он гений. Потом прочла стихи Фэрроу — и решила, что гений — Фэрроу.
Фэрроу написал пантомиму за месяц. В стихах. Смешных и грустных. Про Арлекина, влюблённого в Коломбину, и про Снежную фею, которая заморозила их любовь, потому что сама никогда не любила, — и про клоуна, который случайно растопил фею, рассмешив её. А когда мисс Кенсингтон спросила, кто будет играть Арлекина, — Фэрроу покраснел до ушей, до длинной шеи, до горчичного шарфа, — и сказал: «Я».
Он не умел играть. Он не умел прыгать. Он не умел танцевать. Но он знал каждую строчку наизусть, потому что сам их написал, — и, когда он читал их со сцены, в костюме из ромбов, в чёрной полумаске, тонкий, бледный, с длинной шеей, — хористки переставали жевать пирожки и слушали.
Мать Фэрроу, кружевница с Юнион-стрит, связала ему для костюма воротник. Из лучшего кружева. Двойной резинкой — нет, кружево не вяжут резинкой, — но с узелком в углу. На счастье. Она сказала, что так делала одна вязальщица, давно, — и что на счастье это всегда помогало.
* * *
Мисс Летиция Фэрфакс, пятнадцати лет, золотоволосая, племянница сэра Амброуза Уиндема, — играла Коломбину.
Это был скандал. Юная леди из Белгрейвии, дочь вдовы с бриллиантами, внучатая племянница баронета, — на сцене. В пачке. Перед галёркой за шесть пенсов. Её мать, миссис Каролина Фэрфакс, узнав, упала в обморок. Дважды. Первый раз — в гостиной, второй раз — на лестнице, когда Летиция сказала, что всё равно будет. Сэр Амброуз, узнав, захохотал так, что выпал монокль, и сказал: «Каролина, в нашей семье давно пора кому-нибудь сделать что-нибудь интересное. Я — слишком толстый. Ты — слишком нервная. Пусть Летти». И мисс Пруденс Локвуд, гувернантка, — та, что вышла за него замуж в этом году, — поправила его: «Благоразумие, Амброуз, — это смелость, которая сначала подумала. Летти подумала. Пусть». И миссис Фэрфакс, очнувшись после второго обморока, взяла иголку и сама сшила дочери костюм Коломбины. Розовый. С блёстками. С кружевным воротником.
Летиция танцевала плохо. Но улыбалась — как Дороти Кенсингтон в восемь лет. Лучше всех.
* * *
Полли Пиклз, одиннадцати лет, играла Снежную фею.
Её выбрала сама мисс Кенсингтон. В октябре она пришла в приют на Тули-стрит — набирать детей для кордебалета, как каждый год, — и увидела во дворе девочку в красном капоре, которая играла с малышами в «кошки-мышки» и смеялась.
Мисс Кенсингтон остановилась. Послушала. Подошла.
— Как тебя зовут, деточка?
— Полли Пиклз, мэм. Я не приютская. Я в школе тут учусь, вольной ученицей. И помогаю мисс Пеннингтон с маленькими.
— Полли Пиклз, — сказала мисс Кенсингтон. — Этот смех, деточка, стоит дороже, чем вся моя ложа. Ты будешь феей. Феи должны смеяться, как колокольчики.
Полли сказала, что она не умеет играть. Мисс Кенсингтон сказала, что играть не надо. Надо смеяться. Полли сказала, что она не ест сладкого и, может быть, это помешает. Мисс Кенсингтон долго смотрела на неё, потом сказала, что сладкое в пантомиме — бутафорское, из картона, и есть его не надо. Полли подумала и согласилась.
Мать Полли, Марта, сначала не хотела. Театр — это не для девочек из Тэннери-корт. Отец Полли, Джо, сказал: «Марта, она смеётся лучше всех в Саутварке. Пусть смеётся за деньги». Мисс Кенсингтон платила феям четыре шиллинга в неделю. Для Пиклзов это была почти вся квартплата.
Марта согласилась.
* * *
Том Пиклз, пятнадцати лет, работал в театре рабочим сцены.
Его взяли на зиму, на восемь шиллингов в неделю. Дядя Тим сказал, что это хорошая школа — «за кулисами, Том, видно больше, чем в зале, а сыщику это главное». Том тянул верёвки, поднимал и опускал занавес, двигал картонные дворцы, сыпал с колосников бумажный снег. Он был длинный — выше всех рабочих сцены, — и ему доставались самые верхние балки.
Белая прядь у него надо лбом в декабре шестьдесят восьмого года — шевелилась. С первого дня. С первого декабря. С той минуты, когда на сцену вышел человек с белым лицом.
Том никому не сказал. Он знал, что, когда прядь шевелится, — говорить бесполезно. Надо ждать.

