
Полная версия:
Рождественские истории. Кондитерская Эбигейла Кэндиса
Познакомились они с Томом глупо и, как оказалось потом, навсегда. Прошлой весной Том нёс в лавку Дадли пакет от стряпчего, поскользнулся на мокром крыльце, пакет полетел в лужу, а Том — прямо на Кристофера, который как раз выходил. Они упали вместе. Лёжа на мокрой мостовой, поправив очки, Кристофер сказал:
— Если два тела падают с одной высоты, они падают одновременно. Это закон Галилея. Но если одно тело падает на другое, это уже не закон. Это невежливость.
Том хотел дать ему в нос. А вместо этого захохотал, лёжа в луже. И Кристофер, подумав, захохотал тоже. С тех пор они виделись почти каждый день — на улице, у лавки, во дворе за лавкой, где стояли пустые чайные ящики из Кантона и из которых получались превосходные крепости.
Кристофер всё время думал. Он думал «если — то». Если снег белый, а лондонская сажа чёрная, то какого цвета снег через неделю? Серого. Если у сороконожки сорок ног, то сколько ей нужно башмаков к Рождеству? Двадцать пар, но, наверное, ей хватит и носков. Если человек, который всегда лжёт, говорит «я лгу», то он лжёт или говорит правду? Над этим Кристофер думал целый месяц и чуть не заболел. У него была записная книжка в коричневом переплёте, с карандашом на шнурке, и туда он записывал всё, что казалось ему странным, нелогичным или просто интересным. Книжка была исписана на три четверти.
А Том всё время делал. Если есть ледяная дорожка — надо по ней прокатиться. Если сугроб — прыгнуть. Если мальчишка больше тебя — проверить, кто сильнее. Если запертая дверь — узнать, что за ней.
Вместе у них получалось хорошо. Кристофер придумывал. Том делал. Потом Кристофер записывал, что вышло, и они вместе решали, что придумать дальше. Так однажды они вычислили, кто ворует уголь из сарая мистера Дадли (кошка вдовы Пим, которая таскала оттуда мышей и опрокидывала при этом совок), и так же, несколько позже, вычислили ведьму. Но об этом — потом.
* * *
Отец Кристофера, мистер Хорас Дадли, сорока пяти лет, был торговцем в третьем поколении и, как многие торговцы в третьем поколении, считал себя не торговцем, а чем-то вроде хранителя. Полный, с аккуратным брюшком, обтянутым бордовым жилетом, с золотой цепочкой от часов, в чёрных нарукавниках поверх белой рубашки, с гусиным пером за ухом. Лысеющий, с каштановыми волосами, зачёсанными с боков. Он был вдовцом: мать Кристофера умерла от чахотки, когда сыну было четыре года. Мистер Дадли не женился снова и не собирался. Он жил с сыном и со своей матерью, миссис Лавинией Дадли, семидесяти четырёх лет, в трёх комнатах над лавкой и считал, что этого достаточно.
Мистер Дадли всё считал в уме. Это была не привычка, а природа. Он не мог купить газету, не подсчитав, сколько на ней заработал разносчик, сколько типография и сколько стоила бумага. Он не мог войти в чужую гостиную, не прикинув стоимость ковра, люстры и обивки кресел. Это не делало его скупым — он был, пожалуй, даже щедр, по-своему, по-торговому, — но делало его очень трудным человеком для мошенников. Мошенники рассчитывают на чувства. У мистера Дадли чувства шли после арифметики.
Его мать, бабушка Лавиния, была полной его противоположностью. Она была женщиной чувств — шумных, пёстрых, непредсказуемых. В молодости, говорили, она была красавицей и дважды отказала баронету. Теперь ей было семьдесят четыре, у неё болела поясница, она ходила с тростью из чёрного дерева с серебряным набалдашником, носила кружевной чепец, писала длинные письма давно умершим подругам и не любила, чтобы ей напоминали о возрасте. Внука она обожала, сына уважала, а на всё остальное смотрела через лорнет с выражением лёгкого недоумения: неужели мир всё ещё продолжается, хотя она в нём уже не танцует?
В конце ноября к бабушке Лавинии заехала с визитом её давняя приятельница, миссис Кроули. Миссис Кроули было семьдесят, она носила вдовий чепец и страдала ревматизмом. Но в тот день она вошла в гостиную без палки. Щёки у неё были розовые, а голос — звонкий, как в двадцать лет.
— Лавиния, — сказала она, опускаясь в кресло, — ты не поверишь.
Вечером того же дня бабушка Лавиния послала служанку на Пудинг-лейн с полугинеей.
* * *
В субботу, третьего декабря, Том и Кристофер катались на ледяной дорожке перед лавкой Дадли.
Дорожку они раскатали сами, накануне вечером, вылив на мостовую три ведра воды — Кристофер вычислил, что при морозе в восемнадцать градусов по Фаренгейту три ведра превратятся в лёд за сорок минут, и не ошибся. Дорожка вышла длинная, от крыльца лавки до самого угла, блестящая, как зеркало. Разбег — и вжжжик! Том катился стоя, раскинув руки, как настоящий конькобежец на Серпентайне. Кристофер — сидя, на школьном ранце, потому что так, по его словам, было «устойчивее и, следовательно, разумнее».
Прохожие ругались. Один господин в цилиндре поскользнулся, сел на мостовую и долго, с чувством, перечислял, что он сделает с родителями тех, кто это устроил. Мальчики слушали из-за угла и хихикали.
И тут дверь лавки распахнулась, и на крыльцо вышла бабушка Лавиния.
Без трости.
Том видел бабушку Лавинию много раз и хорошо знал, как она выглядит: сгорбленная, с тростью, в чепце, медленная, как баржа на Темзе. Сейчас на крыльце стояла женщина, которой можно было дать лет пятьдесят пять. Спина прямая. Чепец съехал набок, и из-под него выбивались волосы — не седые, а каштановые, с рыжиной. Щёки горели. Глаза блестели. В руке — коробочка, перевязанная вишнёвой лентой.
Бабушка Лавиния посмотрела на ледяную дорожку. Посмотрела на мальчиков. Подмигнула.
И, подхватив юбки, сбежала по ступенькам и прокатилась по дорожке до самого угла — стоя, раскинув руки, с визгом, от которого у кэбмена на углу шарахнулась лошадь. А на углу, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, сделала три шага польки, щёлкнула каблуками и рассмеялась.
— Ух! — сказала бабушка Лавиния. — Как в семнадцать лет! Кристофер, мальчик мой, почему ты мне не сказал, что это так весело?
И, не дожидаясь ответа, ушла по Истчипу в сторону Пудинг-лейн — быстро, лёгкой походкой, помахивая пустой коробочкой. За новой.
Кристофер сидел на ранце посреди дорожки с открытым ртом. Том — тоже. Трость бабушки Лавинии лежала на крыльце, брошенная, как ненужный зонтик.
Дверь лавки снова открылась. На крыльцо вышел мистер Дадли. Он посмотрел вслед матери, посмотрел на трость, поднял её, повертел в руках. Лицо у него было такое, какое бывает у человека, который сверяет счёт и находит в нём ошибку не в свою пользу.
— Это шестая коробка, — сказал он ни к кому особенно не обращаясь. — Шестая за две недели. По полгинеи. Три фунта три шиллинга. За конфеты.
— Зато бабушка помолодела, папа, — сказал Кристофер.
— Вот именно. — Мистер Дадли спустился на одну ступеньку и посмотрел на мальчиков сверху вниз — серьёзно, как на взрослых. — Именно это мне и не нравится. Кристофер. И ты, Томас. Послушайте меня внимательно. Сахар стоит пять пенсов за фунт. Лучший, рафинад, — шесть. Из фунта сахара выходит сотня леденцов, если не жадничать. Добавьте патоку, эссенцию, уголь, работу. Самое большее — фартинг за штуку. Самое большее. А Кэндис продаёт их за шиллинг. В сорок восемь раз дороже. — Он помолчал. — Я тридцать лет в торговле. Я знаю одно правило, которое никогда, ни разу меня не подводило. Если вещь стоит намного дороже, чем то, из чего она сделана, — значит, платят не за материал. Значит, в ней есть что-то ещё. И это «что-то» кто-то откуда-то берёт. Спросите себя, из чего она сделана на самом деле. И кто за это платит.
— Бабушка платит, — сказал Кристофер.
— Бабушка платит деньгами, — сказал мистер Дадли. — Я спрашиваю, кто платит остальным.
Кристофер медленно достал из кармана записную книжку и что-то записал.
Том кивнул. Но, по правде говоря, он слушал вполуха. Потому что в этот момент на часах Сент-Пола, высоко над крышами, пробило четыре. А это значило, что по Пудинг-лейн уже потёк запах.
Он знал это так же точно, как знал, сколько пенни у него в левом кармане. Он чувствовал это — не носом даже, а животом, тем местом под рёбрами, где живёт голод.
Мистер Дадли вернулся в лавку. Кристофер дописал строчку, закрыл книжку, сунул карандаш в петлю.
— Что ты записал? — спросил Том.
— «Кто платит остальным?» — прочёл Кристофер. — Со знаком вопроса. — Он помолчал. — Знаешь, Том, по-моему, папа прав. Это нелогично. Если бабушке стало на двадцать лет меньше, значит, где-то кому-то стало на двадцать лет больше. Годы не могут просто исчезнуть. Ничто не исчезает. Это закон.
— Чей закон?
— Ну… чей-нибудь. Наверное, Ньютона. У него много законов.
Том хмыкнул. Ему было не до Ньютона. Ему хотелось на Пудинг-лейн.
— Пойдёшь со мной? — спросил он. — К витрине?
Кристофер посмотрел на него поверх очков. Он вдруг стал очень похож на своего отца.
— Нет, — сказал он. — И ты бы не ходил.
Том засмеялся, сунул руки в карманы, нащупал пенни — раз, два, три — и пошёл. Шлёп-шлёп, шлёп-шлёп. Кристофер смотрел ему вслед, пока он не свернул за угол. Потом снова открыл книжку и записал ещё одну строчку, мелко, под первой.
«Том ходит к витрине. Надо узнать, зачем ходят все».
Глава пятая. Щепка
Лучшим другом Тома во дворе был мальчик, у которого не было двора.
Его звали Билли, а фамилии у него не было — или была, но он её не знал, что в Лондоне шестидесятых годов означало одно и то же. Щепкой его прозвали за то, что он был тоненький, лёгкий и, как щепка в весенней канаве, всегда выплывал. Ему было девять лет. Мать его, прачка из Ламбета, умерла от холеры в пятьдесят девятом, отца он не помнил совсем. Два года он прожил в работном доме на Уайтчепел-роуд, а потом сбежал — летом, через окно уборной, вместе с двумя другими мальчиками, — и с тех пор жил сам.
Жить самому в Лондоне значило вот что. Утром, затемно, вставать и бежать на свой перекрёсток — у Биржи, на углу Корнхилла, — пока его не занял кто-нибудь другой. Мести. Мести снег, навоз, грязь, гнилую капусту, всё, что бросает на мостовую город в миллион человек, — мести так, чтобы господа в начищенных сапогах могли перейти улицу и не испачкать подошв. Кланяться. Протягивать ладонь. Получать фартинг, или полпенни, или ничего, или удар тростью, если господин был не в духе. На заработанное — к полудню, если повезёт, набиралось три-четыре фартинга — купить у разносчика горячую картофелину или кусок пудинга с изюмом, без изюма. Вечером — снова мести. Ночью — спать.
Спал Билли под арками.
Железная дорога из Лондон-Бриджа на Гринвич шла над Саутварком по кирпичному виадуку — сотни арок, одна за другой, высокие, тёмные, гулкие. Под некоторыми арками устроились мастерские, склады, конюшни. Под другими — никто. Вернее, никто из тех, кого город считал за людей. Там ночевали беспризорники. Двадцать, тридцать, иногда больше — в зависимости от погоды и от того, насколько ревностно в эту неделю гонял их констебль. Они разводили костерки из щепок и угольной пыли, которую собирали у газового завода, спали вповалку, прижавшись друг к другу, как воробьи, и каждые десять минут над их головами с грохотом, от которого сыпалась кирпичная крошка, проходил поезд.
Билли носил огромное чужое пальто. Оно было мужское, тёмно-серое, когда-то хорошее, а теперь — дырявое, засаленное, с одной пуговицей. Билли подпоясывал его верёвкой, а полы волочились по земле. Пальто было его домом: под ним можно было спать, в нём можно было спрятать добытое, в его рукава можно было засунуть руки до локтей. Ноги Билли заматывал тряпками и подвязывал бечёвкой. Башмаков у него не было с лета.
При всём этом он был самым весёлым человеком, какого знал Том. Он свистел, как дрозд, — так похоже, что настоящие дрозды в Сент-Джеймсском парке ему отвечали. Он знал наизусть все рождественские гимны, и когда на Корнхилле пел хор, Билли пел вместе с ним, со своего перекрёстка, звонко и чисто, и господа, переходя улицу, иногда давали ему за это не фартинг, а пенни. Он умел ходить на руках. Он умел вытащить кошелёк из кармана так, что хозяин не замечал, — но не вытаскивал. «Мама не велела», — говорил он, и Том не спрашивал, как мама могла велеть, если она умерла, когда Билли было четыре.
Познакомились они на перекрёстке. Том бежал с пакетом из банка, Билли мёл, Том наступил в только что сметённую кучу и обрызгал Билли с головы до ног. Билли огрел его метлой. Том дал сдачи. Через пять минут они сидели на ступенях Биржи, деля пополам горячую картофелину, которую Том купил на только что заработанный пенни — в знак примирения. Это было два года назад. С тех пор Том, когда у него было лишнее, отдавал Билли половину. А Билли, когда у Тома не было ничего, отдавал ему всё.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

