
Полная версия:
Рождественские истории. Кондитерская Эбигейла Кэндиса

Томас Нидервальд
Рождественские истории. Кондитерская Эбигейла Кэндиса
Пролог. Сочельник 1834
В ночь на Рождество тысяча восемьсот тридцать четвёртого года на Пудинг-лейн замёрз мальчик, и утром его не узнали.
Мальчика звали Джек Уитлоу. Ему было десять лет, и у него была метла. Больше у него не было почти ничего: рваная курточка с чужого плеча, мятый цилиндр без верха, который он нашёл в канаве у Биржи и носил с гордостью лорда, и перекрёсток на углу Ломбард-стрит. Перекрёсток Джек не покупал и не арендовал. Он его отвоевал — у двух мальчишек постарше, кулаками, в сентябре, — и с тех пор каждое утро сметал с него конский навоз, снег и грязь, чтобы господа в начищенных сапогах могли перейти улицу, не испачкавшись. Господа кидали ему фартинги. Иногда полпенни. Один раз, на Михайлов день, толстый джентльмен с золотой цепочкой бросил ему целый шиллинг, и Джек неделю ел горячий пирог с почками, а остаток отдал Барти.
Барти Уик был его другом. Ему было двенадцать, он был длинный и тощий, как жердь, и работал при фонарщике: таскал лестницу, чистил стёкла, получал за это два пенса в день и обещание, что когда-нибудь ему дадут собственный шест с огоньком. Ночевали они вдвоём в пустом ящике из-под апельсинов за рыбным рынком Биллингсгейт. В ящике пахло рыбой и апельсинами, и Барти говорил, что это лучше, чем пахнуть одной рыбой.
В ту зиму у них была ещё одна радость — кондитерская.
Она стояла на Пудинг-лейн, в двух шагах от Монумента, и принадлежала мистеру Джозайе Кэндису. До ноября это была обычная лавка, каких в Сити десятки: ячменный сахар, мятные палочки, марципановые свиньи к Рождеству. Мистер Кэндис был человек унылый, в долгах, с больной женой и маленьким сыном, и лавка его, как говорили соседи, «держалась на честном слове и на одном гвозде». Но в конце ноября что-то переменилось. Над дверью повесили новую вывеску. Часы над вывеской — старые, медные, отставшие ещё при покойном короле — вдруг пошли. Только назад.
И каждый вечер, в четыре, когда на Сити опускались сумерки, из кондитерской выплывал запах.
Описать его потом не мог никто. Одни говорили: малина. Другие — жжёный сахар и апельсиновая корка. Третьи — тёплое молоко, как в детстве, когда болеешь и мать сидит у кровати. Джек, у которого никогда не было ни молока, ни матери у кровати, говорил: «Пахнет, как будто тебя кто-то ждёт». И Барти, подумав, соглашался.
Они приходили к витрине каждый вечер. Не они одни. Голодные дети Сити — подметальщики, спичечники, продавцы кресс-салата, маленькие воришки с Флит-стрит — собирались у стекла, как мотыльки у лампы, и дышали. Стоять у витрины было бесплатно. Нюхать — тоже. В городе, где за всё надо было платить, это была единственная бесплатная вещь, и дети брали её полными лёгкими.
Напротив кондитерской, у стены, сидела на трёхногом табурете слепая старуха.
Откуда она взялась, Джек не знал. Её не было в октябре. В ноябре она уже сидела — маленькая, сгорбленная, в чёрной шали, с белыми, как вываренная кость, глазами — и держала в руке жестяную кружку. Ей не подавали: старух в Лондоне было больше, чем фартингов. Но она, кажется, и не ждала. Она сидела, поводила длинным носом, принюхивалась и бормотала. Барти однажды подошёл поближе и разобрал:
— Детки-конфетки. Детки-конфетки. Одна, две, три…
— Считает, — сказал Барти. — Чего она считает?
— Нас, — сказал Джек и засмеялся.
Он тогда пошутил. Он ещё не знал, что это правда.
* * *
Двадцать четвёртого декабря был сильный мороз. Темза у берегов встала, в Биллингсгейте у торговок замёрзла рыба в корзинах, и её продавали, постукивая о прилавок, как поленья. У Джека в тот день было три фартинга. Он отдал два за горячую картофелину, разломил её пополам и половину отнёс Барти, который мёрз на лестнице у Монумента и не мог отойти. Третий фартинг он оставил «на Рождество». Утром, говорил он, купит на него леденец. Настоящий. Самый маленький, из банки у двери — но настоящий, в собственный рот, а не в нос.
В четыре часа они стояли у витрины.
Запах в тот вечер был сильнее обычного. Он был такой густой, что казалось, его можно потрогать. Джек прижался к стеклу и дышал, и с каждым вдохом ему становилось теплее, а потом — странное дело — холоднее. Тепло входило, а что-то другое выходило. Будто внутри него открыли маленькую форточку. Он отстранился, посмотрел на свои руки. Руки были как руки — красные, обветренные, с цыпками. Он снова прижался к стеклу.
— Хватит, Джек, — сказал Барти. Барти почему-то кашлял. Он кашлял уже неделю, и в волосах у него, надо лбом, появилась белая прядь, похожая на мазок мела. — Пойдём. У меня ноги замёрзли.
— Ещё чуть-чуть.
— Пойдём, говорю.
— Я догоню.
Барти ушёл. Он потом всю жизнь помнил, что ушёл. Он помнил это так отчётливо, как помнят только то, чего уже не исправишь: спину Джека у витрины, мятый цилиндр, метлу, прислонённую к стене, розовый свет из окна на снегу. И старуху напротив, которая повернула белые глаза ему вслед и сказала — ласково, как бабушка, — «иди, иди, сынок, ты своё отдал».
Ночью ударил такой мороз, что в Сент-Джеймсском парке нашли мёртвыми двух лебедей.
* * *
Утром двадцать пятого декабря, в половине седьмого, маленький Эбигейл Кэндис вышел на крыльцо отцовской лавки посмотреть, выпал ли снег.
Ему было семь лет. Он был круглый, розовощёкий и ужасно стеснялся своего имени: мать мечтала о дочери и, когда родился сын, назвала его в честь своей бабушки — из упрямства и из любви. Мальчишки на Истчипе кричали ему вслед «мисс Эбби» и «где твоё платьице». Эбигейл не обижался. Он вообще редко обижался. Он любил сахар, кошек и снег, и в то рождественское утро ему казалось, что мир создан специально для него.
Снег выпал. Он лежал на мостовой ровно и чисто, как сахарная глазурь на торте. Только у витрины на снегу что-то темнело.

У витрины, привалившись к стеклу лбом, сидел старик. Крошечный, ростом с ребёнка. Рядом к стене была прислонена метла.
Эбигейл подошёл ближе.
У витрины, привалившись к стеклу лбом, сидел старик. Крошечный, ростом с ребёнка. На нём была рваная детская курточка, на голове — мятый цилиндр без верха, а рядом к стене была прислонена метла. Лицо у старика было жёлтое, сморщенное, как прошлогоднее яблоко, губы ввалились, потому что во рту не было ни одного зуба. Седые волосы торчали из-под цилиндра тонкими редкими прядями. Ресницы были белые от инея. Глаза — открыты. Мутные, затянутые бельмом, как у старого пса.
В кулаке у старика был зажат фартинг.
Эбигейл не закричал. Он стоял и смотрел, и почему-то больше всего его поразило не лицо, а руки: маленькие, детские по размеру, с короткими пальцами — и при этом покрытые бурыми старческими пятнами, с узловатыми суставами, с ногтями, жёлтыми и толстыми, как рог. Детские руки, которым было лет девяносто.
Потом пришёл отец, и закричал уже отец. Потом пришёл констебль, потом ещё один, потом коронер в зелёном шарфе, который пил всю ночь и теперь был зол на весь мир, и особенно на покойников, которые не умеют умирать в удобное время. Пришли подметальщики с соседних улиц. Пришёл Барти Уик — бледный, с белой прядью, с лестницей на плече. Он посмотрел на старика у витрины и сказал:
— Это Джек.
Коронер засмеялся. Констебли тоже. Барти повторил: «Это Джек Уитлоу. Это его метла. Это его шляпа. Ему десять лет». И тогда коронер перестал смеяться и сказал, что если этот оборванец ещё раз откроет рот, его отправят в работный дом как бродягу, а там у него будет время подумать о разнице между десятью годами и девяноста.
В книге происшествий городской полиции появилась запись:
«25 декабря 1834 года. Пудинг-лейн, у кондитерской Дж. Кэндиса. Найден замёрзшим неизвестный старик, около восьмидесяти — девяноста лет, ростом с ребёнка, в детской одежде, при нём метла. Опознан подметальщиками как Джек Уитлоу, десяти лет. Опознание признано ошибочным. Похоронен за счёт прихода».
Джека похоронили на кладбище Кросс-Бонс, в Саутварке, где хоронили нищих и тех, кого больше негде было хоронить. Гроба не было: прихожане пожалели досок. Барти принёс на могилу метлу и воткнул её в мёрзлую землю. К весне метлу кто-то украл.
* * *
Вот, в сущности, и вся история. Город её не заметил. Город в те годы вообще многого не замечал — он рос, богател, строил доки и железные дороги, и замечать мёртвых подметальщиков ему было некогда.
Стоит, пожалуй, добавить несколько мелочей.
Той зимой у дам из хороших домов вошли в моду леденцы с Пудинг-лейн. Их называли «Утро» и платили за них безумные деньги. Говорили, что от них разглаживаются морщины. Говорили, что леди Аткинсон, которой было за шестьдесят, весной танцевала на балу у герцогини как девочка, и что у неё отросли новые зубы. Над этим посмеивались. Но покупали.
В марте тысяча восемьсот тридцать пятого года мистер Джозайя Кэндис расплатился со всеми долгами и купил дом в Ислингтоне — с садом, конюшней и чугунной оградой. Часы над его лавкой в тот же день пошли вперёд. Слепая старуха с Пудинг-лейн исчезла. Никто не видел, куда она делась. Зато в Сити появилась новая дама: молодая вдова, рыжая, в изумрудном бархате, с вуалью на правом глазу. Её видели в опере и на скачках. Потом перестали видеть и её.
Мистер Джозайя Кэндис стал пить. Он пил тихо, по-английски, в собственной гостиной, и к тридцать седьмому году допился до смерти. Перед смертью он позвал сына, которому было уже десять, и долго смотрел на него мутными глазами, будто собирался что-то сказать. Но сказал только:
— Не вари ничего чужого, Эбби. Слышишь? Никогда не вари чужого.
Эбигейл не понял. Он вспомнил эти слова через тридцать лет. Тоже зимой. Тоже под Рождество.
А Барти Уик к пятнадцати годам выглядел на тридцать, к двадцати пяти — на пятьдесят, и его не брали ни в какую работу, кроме самой простой. Он стал фонарщиком. Каждый вечер он поднимался по лестнице к газовым рожкам Сити, зажигал их длинным шестом и пел себе под нос песенку, которую сочинил сам, в ящике из-под апельсинов, в ту первую ночь, когда остался один:
Сладкий дух — не для бедных носов,
не дыши у чужих леденцов:
кто вдохнёт — тот отдаст свой год
и седым к Рождеству придёт.
Песенку слышали тысячи детей. Ни один не понял.
Так всегда бывает с предупреждениями. Их поют на улице, громко и бесплатно, — и именно поэтому никто не принимает их всерьёз.
Часть первая. Сладкий дух
Сладкий дух — не для бедных носов,
не дыши у чужих леденцов…
— песенка фонарщика с Пудинг-лейн
Глава первая. Город, который считает
В декабре тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года Лондон был самым большим городом на свете, и он умел считать.
Он считал с рассвета. В шесть утра, когда фонарщики гасили последние газовые рожки на Чипсайде, на рынке Ковент-Гарден уже взвешивали капусту — по полпенни за кочан, и каждый кочан был взвешен, а каждый полпенни записан. В семь открывались конторы Сити, и тысячи клерков в одинаковых чёрных сюртуках садились за одинаковые конторки и макали одинаковые перья в одинаковые чернильницы. В восемь начинала гудеть Биржа. К девяти через Лондонский мост проходило двадцать тысяч человек — это число в прошлом году посчитали нарочно, двое полицейских с щёлкающими счётчиками, и напечатали в «Таймс». Двадцать тысяч в час. Город гордился этой цифрой, как гордятся ростом сына.
Считали всё. Сколько угля сгорело за ночь в каминах Мейфэра — и сколько его недожгли в каминах Саутварка. Сколько стоит гусь: семь шиллингов у Лиденхолла, шесть с половиной на Смитфилде, если поторговаться. Сколько стоит человек. Последнее, разумеется, вслух не считали. Но считали.
Прачка в Бермондси зарабатывала шиллинг и шесть пенсов в день. Клерк в банке — тридцать шиллингов в неделю, если повезёт. Банкир — столько, что цифру не печатали в газетах из приличия. Мальчик-посыльный — пенни за поручение. Мальчик-подметальщик — фартинг за перекрёсток, если господин в хорошем настроении. Девочка, продающая спички, — ничего, если идёт дождь и спички отсырели.
Город был устроен как огромные часы, в которых каждое колёсико знало свою цену. Большие колёса крутились медленно и важно. Маленькие — быстро и до изнеможения. А вместе они показывали время, которое называлось «прогресс».
В ту зиму, как и в любую другую, город готовился к Рождеству.
На Риджент-стрит в витринах стояли ёлки из Германии — мода, которую завёл покойный принц-консорт и которую Лондон подхватил с жадностью новообращённого. В Мейфэре заказывали гусей, индеек, пудинги в полотняных мешочках, апельсины из Севильи, по пенни за штуку, и вино из Опорто, по шиллингу за бутылку. Дамы выбирали в лавках шёлковые ленты по три пенса за ярд и фарфоровых кукол с настоящими ресницами по фунту за штуку. Фунт — двадцать шиллингов. Тринадцать с лишним дней стирки чужого белья.
А за рекой, в Саутварке и Бермондси, в Уоппинге и Уайтчепеле, к Рождеству готовились по-другому. Там на гуся копили. Весь год, по пенни, по два, в жестяной банке на полке или в «гусином клубе» при трактире, где хозяин вёл книжечку и в декабре, если не сбегал с кассой, выдавал каждому по птице. Гусь в бедном доме был не едой, а событием. Его обсуждали за месяц. О нём вспоминали до весны.
Мороз в тот год пришёл рано, в конце ноября, и все ему радовались — и богатые, и бедные. Богатые — потому что мороз был красив: иней на ограде Гайд-парка, катки на Серпентайне, румяные лица под меховыми капорами. Бедные — потому что мороз убивал заразу, подсушивал грязь, и улицы, по которым приходилось ходить, на время становились почти чистыми. Мальчишки раскатывали ледяные дорожки прямо на мостовых и летели по ним с разбегу, раскинув руки. Церковные хоры пели на перекрёстках. Дамы в чёрном звенели кружками: «На тёплый угол сироткам! Подайте на Рождество!»
В Лондоне на Рождество у всех одинаковый мороз. Но шубы у всех разные. Это так же верно, как то, что дважды два — четыре, и так же мало кого огорчает.

Город был устроен как огромные часы, в которых каждое колёсико знало свою цену.
* * *
Но больше всего в ту зиму Лондон говорил о кондитерской на Пудинг-лейн.
Пудинг-лейн — узкая крутая улочка, сбегающая от Истчипа к реке. Над ней поднимается Монумент — колонна высотой в двести два фута, с золотой урной-пламенем наверху. Колонну поставили в память о Великом пожаре: в тысяча шестьсот шестьдесят шестом году в пекарне на Пудинг-лейн загорелась печь, и через четыре дня от Лондона осталась половина. С тех пор Пудинг-лейн считалась улицей особенной — то ли проклятой, то ли счастливой, смотря кого спрашивать. Пекари и кондитеры здесь держались за свои лавки цепко, как за фамильное серебро.
Кондитерская, о которой говорили, стояла в середине улочки. Над дверью висела вывеска с золотыми буквами по тёмно-вишнёвому полю: «Э. КЭНДИС. Леденцы, марципан, засахаренные фиалки». Над вывеской — круглые медные часы.
С первого декабря часы шли назад.
Это заметил не кто-нибудь, а мистер Элайас Финч, часовщик с Ломбард-стрит, который каждое утро проходил мимо, сверяя свой карманный хронометр с курантами Сент-Пола. Он остановился, посмотрел, снял шляпу, протёр очки, снова посмотрел. Минутная стрелка ползла от двенадцати к одиннадцати. Мистер Финч был человеком точным. Он зашёл в лавку и предложил хозяину починить часы за полкроны. Хозяин — круглый, лысый, с рыжими бакенбардами — улыбнулся ему так, как улыбаются фарфоровые пастушки на каминной полке, и сказал: «Чините». Мистер Финч починил. Часы пошли вперёд. Мистер Финч спустился с лестницы, надел шляпу, сделал три шага — и услышал за спиной тихий щелчок. Он обернулся. Минутная стрелка дрогнула и поползла назад.
Он чинил их трижды. На третий раз он вернул хозяину полкроны и сказал фразу, которую потом повторял в клубе часовщиков, и все смеялись:
— Часы, которые идут назад, показывают время ничуть не хуже остальных, сэр. Просто не то время.
Смеялись все, кроме самого мистера Финча. Он был человеком точным и знал, что механизм, который сам себя переводит назад, — это не поломка. Это намерение.
* * *
А ещё был запах.
Каждый день ровно в четыре, когда на Сити опускались сумерки и фонарщики выходили со своими лестницами, из-под двери кондитерской выплывал запах. Он тёк по Пудинг-лейн невидимой рекой, сворачивал на Истчип, поднимался к Монументу, растекался по Кинг-Уильям-стрит. Клерки, выходившие из контор, вдруг замедляли шаг и улыбались чему-то своему. Кебмены переставали ругаться. Лошади поднимали головы.
Пахло жжёным сахаром и малиной. Апельсиновой коркой и мятой. И ещё чем-то, чему не было названия, — тёплым молоком, которое пьют на ночь, когда тебе пять лет, а за окном падает снег и мать сидит рядом. Людям, у которых никогда не было ни молока, ни матери у кровати, запах казался тем, чего у них не было. Это и было в нём самое страшное — но об этом пока никто не думал.
В витрине стояли стеклянные банки с леденцами. Алые, как грудка снегиря. Лимонные, как фонарь в тумане. Мятные — цвета льда на пруду, если смотреть сквозь него на солнце. Фиалковые, розовые. Они светились даже в сумерках. Не отражали свет — светились, будто внутри у каждого горела крошечная свечка.

Они прижимались к стеклу так, что носы становились белыми и плоскими, как пуговицы. Стоять у витрины было бесплатно.
Простые леденцы, в банке у двери, стоили два за пенни. А в центре витрины, на подушке из вишнёвого бархата, стояла коробочка с надписью: «УТРО. Вкус детства. Один шиллинг».
Шиллинг за один леденец. Почти два больших хлеба. Полдня работы прачки.
Дамы из Мейфэра и Белгравии приезжали за «Утром» в каретах. Брали дюжинами — коробка в двенадцать штук стоила полгинеи. И вот что было удивительно, о чём шептались в гостиных и что потом, весной, пытались объяснить врачи с Харли-стрит: дамы, которые ели «Утро», молодели. Не на вид, не от пудры и не от удачной шляпки. По-настоящему. Разглаживались морщины у глаз. Седые пряди темнели от корней. Возвращался румянец, которого не было двадцать лет. Леди Гонория Пеннивейт, жена банкира с Ломбард-стрит, шестидесяти шести лет от роду, к середине декабря перестала носить очки и, по слухам, выбросила вставную челюсть, потому что та стала ей мешать.
Дамы поменьше рангом, жёны стряпчих и торговцев, покупали по одному леденцу, по воскресеньям, как причастие.
Бедные дети «Утра» не ели. У бедных детей не было шиллингов. Зато у них были носы.
Каждый вечер в четыре у витрины собиралась толпа. Подметальщики с мётлами, продавцы спичек с лотками на верёвке через шею, девочки с корзинками кресс-салата, мальчишки-газетчики с непроданными «Пенни Пост» под мышкой, маленькие посыльные. Они прижимались к стеклу так плотно, что носы становились белыми и плоскими, и дышали. Глубоко. Жадно. Закрыв глаза. Некоторые стояли по часу, пока лавочник с соседней табачной лавки не выходил и не разгонял их метлой. Через десять минут они возвращались.
Стоять у витрины было бесплатно. В Лондоне, где за всё на свете надо было платить, это была единственная бесплатная радость, и дети брали её полной грудью.
А напротив кондитерской, у стены табачной лавки, сидела на трёхногом табурете слепая старуха.
Она была крошечная — когда сидела, её голова едва доставала до пояса прохожих — и сгорбленная так, что подбородок почти лежал на коленях. Чёрная шаль, серый платок, митенки с отрезанными пальцами. Нос длинный, острый, с горбинкой, всё время в движении: он поводил из стороны в сторону, как у собаки, которая ищет след. Глаза — оба — белые, без зрачков, как вываренная кость. В руке жестяная кружка. Ей почти не подавали: на Пудинг-лейн все спешили, а старух в Лондоне было больше, чем фартингов. Но, кажется, она и не ждала подаяния. Она сидела, принюхивалась и бормотала себе под нос. Если подойти ближе — а подходили немногие, потому что от старухи пахло, как от погреба, где давно сгнили яблоки, — можно было разобрать:
— Детки-конфетки… детки-конфетки…
Будто считала.
В четверть пятого на Пудинг-лейн приходил фонарщик. Его звали мистер Уик, и он казался очень старым: седая щетина, впалые щёки, спина колесом, руки в бурых пятнах. Он ставил лестницу к фонарю у кондитерской, поднимался, медленно, ступенька за ступенькой, отдыхая на каждой третьей, и зажигал рожок длинным шестом с огоньком на конце. И пока он поднимался, он пел. Тихо, хрипло, будто для себя. Всегда одно и то же:
Сладкий дух — не для бедных носов,
не дыши у чужих леденцов:
кто вдохнёт — тот отдаст свой год
и седым к Рождеству придёт.
Дети слышали и смеялись. Песенка была смешная. Как это — отдать год? Год — не пенни. Его в карман не положишь, у мальчишки не отнимешь. Год просто проходит, сам по себе, хочешь ты этого или нет.
Только слепая старуха, когда фонарщик пел, переставала бормотать. Она поворачивала к нему белые глаза. И улыбалась — так, как улыбается кредитор, когда должник в сотый раз обещает заплатить в пятницу.
* * *
Вечером шестого декабря, в шесть часов, когда фонари на Пудинг-лейн уже горели, а витрина кондитерской светилась розовым, как внутренность раковины, в работном доме прихода Сент-Мэри на Уайтчепел-роуд доктор Сэмюэл Прайор, шестидесяти лет, осмотрел девочку по имени Мэри Доусон, восьми лет, поступившую утром с жалобами на кашель и слабость.
Он слушал её грудь трубкой. Он смотрел ей в рот при свете свечи. Он долго держал в руке её маленькую ладонь, на которой кожа стала тонкой и сухой, как папиросная бумага, и перебирал её волосы — тонкие, серые, ломкие, оставлявшие на его пальцах целые пряди.
Потом он вышел в коридор, где пахло карболкой и варёной брюквой, достал из кармана фляжку и сделал большой глоток. Доктор Прайор пил уже двадцать лет и знал, что пьёт. Но руки у него до сих пор не дрожали, и в работном доме его считали лучшим врачом, какого приход мог себе позволить за восемьдесят фунтов в год.
В журнале он записал:
«Мэри Доусон, 8 лет. Кашель сухой, хрипы в обоих лёгких. Волосы седые, выпадают. Зубы шатаются (выпали два нижних резца). На руках старческие пятна. Катаракта, левый глаз. Сердце — перебои. Диагноз: …»
Здесь он остановился и долго смотрел на перо. А потом написал единственное слово, которое подходило, и которое он сам не мог себе объяснить:
«…старость».
Мэри Доусон была третьей за неделю.
Глава вторая. Пиклзы из Тэннери-корт
Среди детей у витрины часто стоял мальчик по имени Томас Пиклз, одиннадцати лет, и он был из тех мальчиков, про которых соседи говорят «этот плохо кончит», а учителя воскресной школы — «этот далеко пойдёт», и правы бывают, как ни странно, и те и другие.
Фамилия «Пиклз» означает по-английски «солёные огурчики». Ещё так говорят про человека, который вляпался: «он в пикле», то есть в рассоле, в переделке. Тому подходило и то, и другое. Он был колючий, как огурчик, и в переделки попадал с той же лёгкостью, с какой другие попадают под дождь.
Он был худой, жилистый, веснушчатый, с рыже-каштановыми вихрами, которые не брал ни гребень, ни мамина ладонь, смоченная в воде. Вихры торчали из-под серой кепки — отцовской, великоватой, с пуговкой на макушке, — которая вечно сползала на нос. Куртка у Тома была коричневая, перешитая из братниной, с заплатками на локтях и на боку, и рукава за осень стали так коротки, что из них торчали красные запястья. Штаны серые, с заплаткой на колене, которую мама положила крупными стежками «на вырост». Башмаки — тоже от старшего брата, Неда, и такие большие, что Том набивал в носки газету. У правого отставала подошва, и, когда Том бежал, она шлёпала по мостовой: шлёп-шлёп, шлёп-шлёп. Весь Сити знал этот звук.
И ещё у Тома был шарф. Длинный, красный, вязаный. Мама связала его осенью из своего старого свитера, распустив его ночью при огарке, и Том носил шарф с таким видом, будто это орден Подвязки. Он никогда не говорил, что любит этот шарф. Он бы скорее съел свою кепку. Но он ни разу его не потерял, а это для мальчика из Саутварка равносильно признанию в любви.
Том работал посыльным. Его рабочий день начинался в семь, у ступеней Королевской биржи, где стояли такие же, как он, мальчишки и ждали, пока из какой-нибудь конторы не высунется клерк и не крикнет «Эй, ты!». Отнести письмо на Чипсайд. Пакет с бумагами — в банк «Пеннивейт и Ко» на Ломбард-стрит. Записку стряпчему на Чансери-лейн, а оттуда — ответ обратно. За поручение — пенни. За дальнее — два. За срочное, если клерк был в духе, — три. В хороший день выходило шесть-семь пенсов. В плохой — два. В очень плохой Том возвращался домой ни с чем, и тогда он ещё на мосту начинал придумывать, что скажет маме, а потом ничего не говорил, потому что мама всё понимала сама.

