
Полная версия:
Рождественские истории. Кондитерская Эбигейла Кэндиса
Заработанные пенни Том носил в левом кармане и всё время пересчитывал пальцами. Раз, два, три. Это было приятно, как гладить кошку.
Он знал Сити так, как кэбмены не знают. Знал проходные дворы, через которые от Биржи до Монумента выходило вдвое быстрее. Знал, в какой конторе клерки дают на чай, а в какой — по шее. Знал, что швейцар банка «Пеннивейт» пропускает посыльных только через чёрный ход, и что в этом чёрном ходу всегда пахнет сургучом и мышами, а на лестнице висит портрет сэра Олдоса Пеннивейта, у которого усы как у моржа и глаза как у моржа. Знал, что у старика-ростовщика на Хаундсдиче вставной глаз, и что если спросить про погоду, он вынимает глаз и протирает его платком.
В свободное время, которого было немного, Том гонял с мальчишками в Тэннери-корт, играл в «котелки» и в «короля горы», кидался снежками и дрался. Дрался он не со зла, а от любопытства — ему было интересно, кто сильнее. Обычно оказывалось, что он. Иногда — что нет. Второе его тоже устраивало, потому что тогда было понятно, с кем стоит подружиться.
* * *
Пиклзы жили в Саутварке, по ту сторону Лондонского моста, в Тэннери-корт — тесном дворе позади кожевенных заводов Бермондси. Во дворе всегда пахло дубовой корой, квасцами и мокрой шкурой, и запах этот въедался в одежду так, что в Сити Тома иногда прогоняли от дверей контор: «Иди, иди, кожевенник». Том не обижался. Он привык.
У Пиклзов были две комнаты на втором этаже, четыре шиллинга в неделю, плюс уголь, плюс свечи, плюс то, что хозяин, мистер Гоббс, брал «за лестницу», хотя лестницу не чинили с коронации. В двух комнатах жили девять человек.
Мама, Марта Пиклз, урождённая Хаунд, тридцати шести лет, была прачкой. Она стирала у себя дома — в большом деревянном корыте у печки — бельё трёх семей из Сити и одной гостиницы при вокзале. Работала с пяти утра до девяти вечера. Руки у неё были красные, распухшие, с трещинами на костяшках, которые зимой кровили, и тогда она мазала их гусиным жиром и бинтовала на ночь тряпицей. Она носила синий платок, закатывала рукава до локтей и почти никогда не садилась. За день стирки ей платили шиллинг и шесть пенсов.
У Марты была поговорка: «Чужое сладкое горше своего хлеба». Она говорила её, когда дети завистливо смотрели на чужие пироги, когда муж приходил с ярмарки с пустыми карманами, когда соседка хвасталась новой шляпкой, купленной в долг. Том не очень понимал, что она значит. Но звучало правильно.
Папа, Джо Пиклз, сорока лет, был столяром. Большой, широкий, с чёрной бородой, в которую вечно набивались опилки, в кожаном фартуке, с плотницким карандашом за ухом. Он работал в мастерской мистера Хиткота на Тули-стрит и делал мебель для богатых домов: стулья с гнутыми спинками, комоды на львиных лапах, книжные шкафы из ореха и красного дерева. Получал пять шиллингов в день — хорошие деньги, если работа есть, и никакие, если её нет. Работа была не всегда. Дома у Пиклзов не было ни одного стула с гнутой спинкой — только табуретки, которые Джо сколачивал из обрезков, и одна скамья, которую он сделал на свадьбу и которой очень гордился.
Джо смеялся так громко, что в буфете звенели чашки. Он любил жену, детей, пиво по субботам и споры о политике, в которой ничего не понимал. Иногда, раз в месяц, он пропивал в «Голове королевы» на Бермондси-стрит больше, чем следовало, и тогда Марта молчала с ним три дня, и это было страшнее любой ругани.
Ещё были дети. Лиззи, четырнадцати лет, мамина правая рука, тихая, с вечно мокрыми от стирки руками и с привычкой краснеть до ушей, когда к ней обращался кто-нибудь мужского пола. Нед, тринадцати, — работал в доках на разгрузке, приходил домой затемно, пахнущий рекой, смолой и табаком, который ему ещё не полагалось курить, и считал себя почти взрослым. Потом Том. Потом близнецы Сэм и Сид, девяти лет, — одинаковые до последней веснушки, их не мог различить никто, кроме мамы, и они этим беспощадно пользовались. Потом Полли, семи лет, — светлые косички, голубые глаза и красный капор, который ей подарила хозяйка-гостиница на прошлое Рождество и который Полли не снимала даже дома. И малышка Энни, годовалая, которая умела говорить только «дай» и «Том», и это второе слово было предметом тайной гордости Тома и громкой зависти близнецов.
На полке над печкой стояла жестяная банка из-под чая. На ней мама написала углём: «ГУСЬ». В банку весь год кидали по два пенса, когда могли, и по пенни, когда не могли. Иногда — когда совсем не могли — из банки брали. Тогда мама клала туда бумажку с надписью «2 п. — на уголь» или «4 п. — на доктора для Энни» и потом, с первой же возможности, бумажку вынимала и клала монеты обратно. К декабрю в банке было пять шиллингов и девять пенсов. До гуся не хватало совсем немного. Каждый вечер кто-нибудь из детей снимал банку с полки, тряс её и слушал. По звону можно было почти точно сказать, сколько там. Этому Том научил всех.
* * *
По воскресеньям к Пиклзам приходил дядя Тим.
Дядя Тим был маминым младшим братом. Звали его Тимоти Хаунд, и он служил сыщиком-сержантом в Скотленд-Ярде, в сыскном отделении столичной полиции. «Хаунд» значит «гончая». Мальчишки в Тэннери-корт считали, что фамилию ему дали за службу, как дают ордена, и Том не спешил их разубеждать.

Колбаски шипели на сковородке, как маленькие рассерженные змеи. «Факты, Томми, — говорил дядя Тим. — Сначала факты. Потом страшилки».
Дяде Тиму было тридцать восемь. Он был высокий, худой и немного сутулый, как человек, который всю жизнь заглядывает в окна, расположенные ниже его роста. Носил длинное коричневое пальто-ольстер, котелок, перчатки с заштопанными пальцами. У него были пышные каштановые усы, длинный нос, серые внимательные глаза и трубка, которую он не курил. Он её жевал. Курить он бросил десять лет назад, когда заметил, что запах табака выдаёт его в засаде, а трубку оставил — «для мыслей». Мундштук был изгрызен так, что держался на честном слове.
Получал дядя Тим два фунта в неделю. Для Тэннери-корт это было богатство. Для Скотленд-Ярда — жалованье человека, которого начальство давно перестало замечать. Тиму не повышали чин уже восемь лет. В отделе говорили, что Хаунд — хороший сыщик и плохой служака: он слишком часто находил то, чего не просили искать.
Он всегда приходил с бумажным свёртком, а в свёртке были колбаски от мясника на Боро-маркет — шесть штук, по одной на каждого старшего и одна на двоих младших. Колбаски жарили на сковородке на печке, и они шипели и плевались жиром, как маленькие рассерженные змеи. Дети садились вокруг — на табуретки, на скамью, на пол, — а дядя Тим рассказывал. Про карманников с Пиккадилли, которые работали втроём, как часовой механизм. Про фальшивомонетчика из Кларкенуэлла, которого он поймал по запаху олова в волосах. Про медиума, который вызывал духов в гостиных Кенсингтона и которого он разоблачил, наступив под столом на его босую ногу, державшую бубен.
— Факты, Томми, — говорил дядя Тим и стучал трубкой по столу. — Сначала факты. Потом страшилки. Если перепутаешь порядок — всю жизнь будешь бояться не того.
В воскресенье, четвёртого декабря, колбаски съели, дети разошлись по кроватям — по три-четыре на одну, валетом, — и мама поставила на стол чайник. Дядя Тим сидел на отцовской скамье, вытянув длинные ноги к печке, и молчал. Он молчал дольше обычного. Джо уже храпел за занавеской. Марта гладила — тяжёлым чугунным утюгом, который грела на плите, — чью-то накрахмаленную манишку.
Том не спал. Он лежал между близнецами, в темноте, с открытыми глазами, и слушал. Он всегда слушал, когда взрослые думали, что дети спят. Так он узнал про то, что у мамы когда-то была сестра, и про то, сколько Нед на самом деле отдаёт в дом, а сколько оставляет себе.
— У нас странное дело, Марта, — сказал наконец дядя Тим. — Точнее, не у нас. Не в Ярде. Ярд этим не занимается. Это у Прайора.
— У доктора из работного дома?
— У него. Мы с ним иногда пьём в «Синем якоре». Он мне рассказывает. Я ему. — Дядя Тим пожевал трубку. — У него за две недели заболели четверо детей. Не простуда. Не корь. Не тиф. Он говорит — старость.
Утюг остановился.
— Что значит — старость? У детей?
— Волосы седеют и выпадают. Зубы шатаются. Кожа на руках — как у бабки. Одышка. У одного мальчишки, семи лет, Прайор нашёл катаракту. Ты знаешь, что такое катаракта, Марта? Это когда глаз белеет. У стариков. Он мне показывал. Мальчишка семи лет смотрит на тебя глазом восьмидесятилетнего.
Марта долго молчала. Том слышал, как утюг опустился на подставку — тихо, осторожно, будто она боялась кого-то разбудить.
— Откуда эти дети?
— В том-то и дело. Отовсюду. Подметальщики, спичечники, газетчики. Беспризорные. Двоих привёл констебль с Ломбард-стрит, одна сама пришла. Никакой связи. Прайор думает — что-то в воде. Или в угле. Он написал попечителям. Попечители ответили, что работный дом существует для призрения бедных, а не для научных изысканий, и что если доктор Прайор найдёт время на меньшее количество джина, у него не будет времени на фантазии.
— А ты что думаешь?
— Я? — Дядя Тим помолчал. — Я ничего не думаю, Марта. Мне не за что думать. Нет преступления, нет пострадавшего, который подал бы жалобу, нет подозреваемого. Есть больные дети. Больные дети в Лондоне — это не новость. Это погода.
— Это не полицейское дело, Тим.
— Не полицейское, — согласился он. И снова пожевал трубку. — Но мне не нравится.
Он встал, надел ольстер и котелок. В дверях обернулся.
— Марта. Твои — они не ходят к той кондитерской? На Пудинг-лейн?
— Откуда мне знать, куда они ходят. Том бегает по всему Сити. А что?
— Ничего. Прайор сказал, что двое из его четверых говорили о леденцах. В бреду. Мол, пахнет леденцами. — Он покачал головой. — Глупости. Им всем в бреду пахнет едой. Спокойной ночи, сестрёнка.
Дверь закрылась. Шаги дяди Тима простучали по лестнице, которую не чинили с коронации, и стихли во дворе.
Том лежал в темноте и думал о витрине. О розовом свете на снегу. О запахе, от которого становится тепло, будто тебя кто-то ждёт.
«Глупости, — подумал он, совсем как дядя Тим. — Им всем в бреду пахнет едой».
И уснул.
Глава третья. Кондитер
Эбигейл Кэндис узнал её сразу, как только она вошла, — и тридцать лет его жизни сложились пополам, как бумажный веер.
Это было четырнадцатого ноября, в понедельник, около девяти вечера. Лавка уже была закрыта, ставни опущены, и Эбигейл сидел в задней комнате над счётной книгой при свете одной свечи. Свечи он теперь экономил. Он экономил на всём: на угле, на сахаре, на чае, на мыле. В последний месяц он стал экономить на еде и с удивлением обнаружил, что это проще всего — человек, оказывается, может долго обходиться без многого, если у него есть цель. Цель у Эбигейла была одна: дотянуть до Нового года и не потерять лавку.
Перед ним лежало письмо. Он перечитывал его в сотый раз, хотя знал наизусть.
«Милостивый государь. Настоящим уведомляем Вас, что срок погашения ссуды в размере 340 (трёхсот сорока) фунтов стерлингов, выданной Вам под залог недвижимого имущества по адресу Пудинг-лейн, № 14, истекает 31 декабря сего года. В случае неуплаты банк будет вынужден обратить взыскание на заложенное имущество. С совершенным почтением, за „Пеннивейт и Ко“ — Дж. Стиббс, старший клерк».
Триста сорок фунтов. Эбигейл знал эту сумму так, как знают имя врага. За год лавка приносила, в лучшем случае, сорок фунтов чистыми. В худшем — ничего. Последние три года были худшими. На Истчипе открылся новый кондитерский магазин «Гантер и сыновья» с газовыми рожками, зеркалами в золочёных рамах и мальчиком в ливрее у двери, и дамы, которые раньше заглядывали к Кэндису за засахаренными фиалками, теперь проезжали мимо. Заём он взял, чтобы перестроить витрину и купить новый медный котёл. Витрину перестроил. Котёл купил. Дамы всё равно проезжали мимо.
Ему было тридцать семь лет. Он был невысокий, круглый, лысый, с рыжими бакенбардами, которые отпустил в двадцать, чтобы выглядеть солиднее, и которые делали его похожим не на солидного человека, а на добродушного кота. У него были розовые щёки, очки-половинки на кончике носа и пальцы, покрытые белыми шрамами от ожогов: кондитер, который не обжигается, — не кондитер, говаривал его учитель, старый мсье Дюваль. Эбигейл был хорошим кондитером. Возможно, лучшим на Истчипе. Его марципановые фигурки, его засахаренные фиалки, его ячменный сахар, прозрачный, как янтарь, знали лет десять назад все дети Сити. Детям он отдавал обрезки марципана бесплатно — по субботам, у задней двери. Это было его единственное расточительство, и от него он не отказался даже сейчас.
Он был холост. Однажды, в двадцать девять лет, он сделал предложение дочери аптекаря с Грейсчёрч-стрит, мисс Агнес Тилл, и получил ответ, что мисс Тилл не может выйти замуж за человека по имени Эбигейл, потому что ей будет неловко перед знакомыми. Он не обиделся. Он вообще редко обижался. Но больше предложений не делал.
В дверь постучали.
Стук был тихий, сухой — будто стучали не костяшками, а чем-то твёрдым. Ногтем. Эбигейл поднял голову. Он не ждал никого. Стук повторился — у задней двери, той, что выходила в переулок, где по субботам он раздавал детям марципан.
Он открыл. На пороге, в морозной темноте, стояла крошечная старуха в чёрной шали.
— Пусти погреться, сынок, — сказала она. — Холодно старым костям.
И подняла лицо.
* * *
Тридцать лет назад, утром двадцать пятого декабря, семилетний Эбигейл Кэндис вышел на крыльцо и нашёл у витрины мёртвого старика ростом с ребёнка. Это он помнил. Это он помнил всю жизнь — и чем дальше, тем отчётливее, как бывает с вещами, о которых стараешься не думать. Детские руки в старческих пятнах. Фартинг в кулаке. Метла у стены.
Но было и другое, что он забыл. Вернее, спрятал так глубоко, что сам перестал знать, где. Теперь, глядя на старуху на пороге, он вдруг вспомнил и это.
Тогда, тридцать лет назад, на той стороне улицы, у стены табачной лавки, на трёхногом табурете сидела слепая старуха в чёрной шали. Она смотрела — белыми, незрячими глазами — прямо на мёртвого мальчика. И улыбалась. А когда маленький Эбигейл поднял на неё глаза, она поднесла палец к губам. Тсс.
Та же шаль. Тот же нос с горбинкой. Те же глаза, белые, как вываренная кость. Ни на день не старше.
— Вы, — сказал Эбигейл. Голос у него сел. — Это вы.
— Я, сынок, — сказала старуха. — Помнишь меня. Хороший мальчик. Отец твой тоже был хороший. Слабый только. Пустишь?
Он должен был захлопнуть дверь. Он потом много раз думал об этом — в те редкие минуты, когда мог думать, — и всякий раз понимал, что должен был захлопнуть дверь. Но он отступил. Не потому, что хотел. Потому, что он был человеком, который всю жизнь пускал детей к задней двери за обрезками марципана, и старуху на морозе он тоже не мог не пустить. Доброта — это ведь тоже привычка. Как и любая привычка, её можно использовать против хозяина.
Старуха прошла в кухню, не касаясь ни стен, ни мебели, будто видела их носом. Села на табурет у остывшей плиты. Повела носом.
— Хороший котёл, — сказала она. — Медный. Новый. Сколько отдал?
— Сорок два фунта.
— А должен?
Он молчал.
— Триста сорок, — сказала старуха. — Пеннивейту. До Нового года. Я знаю, сынок. Мне ветер рассказывает. — Она улыбнулась, и Эбигейл увидел, что во рту у неё нет ни одного зуба, только розовые голые дёсны, как у младенца. — Хочешь, я тебе помогу?
— Мне не нужна…
— Нужна. Всем нужна. Твой отец тоже говорил «не нужна». А потом купил дом в Ислингтоне. С садом. С чугунной оградой. — Она вздохнула. — Хороший был дом. Ты в нём вырос. Ты в нём ел, и спал, и учился у этого француза за двадцать фунтов в год. Думаешь, откуда у кондитера с Пудинг-лейн двадцать фунтов на француза?
У Эбигейла похолодели руки.
— Что вы… что вы сделали с тем мальчиком?
— Я? Ничего. — Она развела ладонями. Митенки, пальцы с длинными жёлтыми ногтями. — Я его пальцем не тронула. Он сам пришёл. Сам стоял. Сам дышал. Никто его не заставлял. Он нюхал, сынок, — бесплатно нюхал, чужое, сладкое. А за всё бесплатное в этом городе платят. Ты-то знаешь. Ты кондитер. Ты лучше всех знаешь, что сахар бесплатным не бывает.
Она полезла под шаль и достала что-то маленькое, белое. Положила на стол рядом со счётной книгой.
Это был ключик. Маленький, с мизинец, сахарный — белый, чуть прозрачный, как леденец, который долго сосали. Головка — кольцом, бородка — с двумя зубцами. Он лежал на чёрной обложке книги и светился слабым, молочным светом, как светится снег в темноте.
— Что это? — спросил Эбигейл.
— Ключ от счастья, — сказала старуха. — Повесишь на шею — и будешь варить. Я дам тебе рецепт. Хороший рецепт, старый, его ещё до Пожара варили. Будешь варить «Утро» — леденцы для дам. Шиллинг штука. Дамы будут ездить в каретах. К Новому году отдашь Пеннивейту его триста сорок и ещё останется. К весне купишь дом. С садом.

Это был ключик. Маленький, с мизинец, сахарный. Он лежал на чёрной обложке книги и светился, как светится снег в темноте.
— А дети?
— Какие дети? — Она удивилась. Удивление было почти искренним. — Дети будут нюхать. Как всегда. Ты им запретишь? Попробуй. Твой отец пробовал — гонял их метлой. Они возвращались. Голодные всегда возвращаются к запаху еды. Такова их натура, сынок. Не твоя вина.
— Они будут умирать.
— Некоторые, — согласилась старуха. — Немногие. Те, что жадные. Остальные постареют на годик-другой. Подумаешь. Ты знаешь, сколько их умирает в Лондоне за зиму просто так? От холода, от голода, от тифа? Сотни. Тысячи. Без всякой пользы. А тут — польза. Для дам. Для тебя. Для банка. Для города. — Она наклонилась ближе, и Эбигейл почувствовал её запах: погреб, гнилые яблоки, и под ним — жжёный сахар. — Город так устроен, сынок. Маленькие колёсики крутят большие. Не ты это придумал. Не тебе и менять.
Эбигейл Кэндис встал.
— Уходите, — сказал он. — Пожалуйста. Уходите.
Старуха не обиделась. Она поднялась с табурета — легко, как девочка, — и пошла к задней двери.
— Ключик оставлю, — сказала она, не оборачиваясь. — Пусть полежит. Подумай до утра. А утром придёт письмо.
Дверь закрылась. В переулке было пусто — ни следов на снегу, ни шагов.
* * *
Утром пришло письмо.
Не от Пеннивейта. От миссис Гантер, вдовы старого Гантера, хозяйки нового кондитерского магазина на Истчипе. Миссис Гантер с прискорбием сообщала, что, по имеющимся у неё сведениям, имущество мистера Кэндиса в январе будет выставлено банком на торги, и что она, миссис Гантер, готова приобрести его заблаговременно, во избежание огласки, за сто двадцать фунтов, включая медный котёл. «Это щедрое предложение, — писала миссис Гантер, — учитывая обстоятельства».
Сто двадцать фунтов. Котёл стоил сорок два.
Эбигейл сидел над письмом до полудня. Ключик лежал на столе. Он не таял — хотя в кухне было тепло, а Эбигейл, не удержавшись, дважды трогал его пальцем, и палец становился липким и сладким, как от настоящего сахара.
В полдень он подумал об отце. О доме в Ислингтоне с чугунной оградой. О мсье Дювале, который учил его варить карамель «на нитку» и «на шар» и бил по пальцам деревянной ложкой, если сироп пригорал. О том, что без этого дома, без этого француза, без этих двадцати фунтов в год он не был бы кондитером — был бы подручным в пекарне, или клерком, или никем. Всё, что он умел, всё, чем он был, — было куплено. Он всегда это смутно знал. Теперь он знал точно — чем.
«Значит, — подумал он, — я уже должен. Я должен с семи лет. Разница только в том, что раньше я этого не знал».
Это была плохая мысль. Хуже всего в ней было то, что она была логичной.
В час дня он сказал себе, что только посмотрит рецепт. В два — что сварит одну пробную партию, маленькую, для себя, чтобы убедиться, что всё это бред. В три он взял ключик со стола. Ключик был тёплый, как живой. Эбигейл продел в кольцо красный шнурок от коробки с засахаренными фиалками и надел его на шею.
И ему сразу стало хорошо.
Тревога ушла — вся, разом, будто её выпустили через форточку. Письмо банка перестало пугать. Письмо миссис Гантер перестало обижать. Лицо мёртвого мальчика у витрины, которое тридцать лет стояло у него перед глазами, стало далёким и плоским, как картинка в чужой книге. Эбигейл Кэндис улыбнулся. Он уже давно так не улыбался — легко, бездумно, как улыбаются фарфоровые пастушки на каминной полке.
Рецепт он нашёл у себя в голове. Он просто его знал, будто всегда знал. Сколько сахара, сколько патоки, сколько малиновой эссенции, при каком жаре, и сколько раз помешать против солнца, и какие слова при этом сказать.
Слова были простые. «Детки-конфетки». Он повторял их, помешивая сироп, и смеялся — так это было глупо и мило.
В четыре часа над Пудинг-лейн поплыл запах.
* * *
Потом были дни, которые он плохо помнил.
Он варил. По ночам — ночью работалось лучше всего, руки сами знали, что делать. Утром он просыпался в кресле в задней комнате, одетый, с ложкой в кулаке, и не помнил, как туда попал. На полках стояли банки, полные леденцов. На каждой — бумажка с надписью, сделанной его почерком. Имена. Детские прозвища. Цифры. «Нелли — 1 г.». «Тэд с Биржи — полгода». Он не помнил, как писал их, и не мог прочесть их без того, чтобы буквы не расплывались, как сахар в горячей воде. Он отворачивался. Ключик на груди был тёплым и тихо, утешительно звенел.
Пальцы у него покрылись новыми ожогами, на этот раз глубокими, до мяса, — он хватал раскалённый котёл голыми руками и не чувствовал. Он увидел их однажды утром и долго смотрел, как на чужие. Потом смазал маслом и забыл.
Первого декабря часы над дверью пошли назад.
Второго декабря приехала первая карета — леди Пеннивейт, жена того самого банкира. Она купила коробку «Утра», съела леденец прямо в лавке, закрыла глаза и сказала: «Боже. Мне снова пятнадцать». Через неделю она привезла подруг.
Пятого декабря Эбигейл Кэндис внёс в банк «Пеннивейт и Ко» первые восемьдесят фунтов в счёт долга. Мистер Стиббс, старший клерк, пересчитал банкноты дважды и поднял на него глаза с выражением, которое Эбигейл, будь он в себе, назвал бы страхом.
— Дела идут хорошо, мистер Кэндис?
— Прекрасно, — сказал Эбигейл и улыбнулся фарфоровой улыбкой. — Детки-конфетки.
Мистер Стиббс промолчал. Он вспомнил потом, рассказывая жене, что от кондитера пахло так сладко, что у него, Стиббса, закружилась голова, и что глаза у мистера Кэндиса были как стеклянные бусины — красивые, блестящие и совершенно пустые.
А напротив кондитерской, на трёхногом табурете, снова сидела слепая старуха. Она появилась первого декабря, вместе с часами. И каждый вечер, когда дети прижимались к витрине, она шевелила губами.
Она считала.
Глава четвёртая. Кристофер
У Тома был друг, и этот друг был сыном торговца, а в Лондоне тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года мальчик из Тэннери-корт и сын торговца с Истчипа могли дружить примерно так же, как кошка и канарейка: возможно, но против всех правил.
Друга звали Кристофер Дадли. Жил он в Сити, на Истчипе, в трёхэтажном доме, внизу которого помещалась лавка его отца. Над лавкой висела вывеска, тёмно-зелёная с золотом: «ДАДЛИ И СЫН. Чай, кофе, пряности. Осн. 1821». «Сын» на вывеске был дедом Кристофера, теперь уже покойным; сам Кристофер ещё не был «сыном» официально, но знал, что однажды им станет, и относился к этому так же серьёзно, как к таблице умножения.
Внутри лавки пахло корицей, гвоздикой, мускатным орехом и далёкими странами, где никогда не бывает снега. Вдоль стен поднимался до потолка шкаф с сотней маленьких ящичков, и на каждом была фарфоровая табличка: «Цейлон», «Ассам», «Дарджилинг», «Мокко», «Ваниль», «Имбирь», «Кардамон». На прилавке стояли бронзовые весы с гирьками — от фунта до четверти унции, — и большой медный самовар, который мистер Дадли привёз пятнадцать лет назад из Петербурга, куда ездил по чайным делам. Самовар был гордостью лавки. Его начищали каждое утро толчёным кирпичом и мелом, и он сиял, как маленькое солнце. В его пузатом боку, как в кривом зеркале, отражалась вся лавка — ящички, весы, покупатели, — искажённая, вытянутая, смешная.
Кристоферу было одиннадцать, как Тому. Он был светловолосый, бледный, аккуратный, в круглых очках в тонкой проволочной оправе — без очков он не видел дальше собственного носа. Носил тёмно-синее пальто с медными пуговицами, зелёный клетчатый шарф и школьную фуражку. Ботинки у него всегда были начищены так, что в них отражалось небо. Он учился в Мерчант-Тейлорс — хорошей школе для сыновей торговцев, сорок фунтов в год, — и был там первым по арифметике и последним по крикету.

